Lifehack: Help, Tips and Guidance how to improve all aspects of your life

Я открываю глаза. Надо мной белый потолок, перерезанный балками темного дерева. Я открываю глаза. Подо мной чужой и не слишком удобный диван, каждую подушку которого я чувствую собственной спиной и задницей. Я открываю глаза. Слева на низком журнальном столике мягко светится настольная лампа, обрамленная дурацким гобеленовым торшером. Впервые увидев ее в руках Стива, я расхохотался, недоумевая, как это Рамлоу позволил перенести такое через порог собственного дома. Он думает, я не замечаю, как его обожженное лицо перекашивает каждый раз при виде этой гребаной лампы. Или меня. Я открываю глаза. Начатая книжка с загнутым уголком страницы едва не падает с моей груди на пол, и я легко подхватываю ее и укладываю на столик. Нельзя, нельзя шуметь, а то пукнуть не успеешь, а Стив уже будет тут как тут. Я открываю глаза в чужом доме, где мне не особенно-то рады. Проторчав несколько бестолковых недель в мотеле, я так и не решился покинуть чертов город. Потому что не смог ни физически, ни морально заставить себя уехать, удалиться от уже не своего Стива даже на пару сотен километров. В душном пыльном номере я как самый отъявленный мазохист упивался своим горем, в глубине души зная, что стоит мне запрыгнуть в машину, и через полчаса я смогу увидеть его. В клетчатой рубашке с закатанными рукавами, с золотыми опилками в волосах, перепачканного белой краской, которой он старательно покрывал новенькие стены гостиной на видео. Выкуси, Солдат! Кажется, твоя прагматичность и трезвость ума проебались по полной! Или тебя тоже зацепило, протащило по протоптанной мной тропинке прямиком к ногам капитана? Готов руку отдать на отсечение, что так оно и есть. Что ж, теперь мы оба отравлены, заражены. И лично мне еще не попалось ни одной годной вакцины от этой болезни. А тебе? Ты давненько уже в режиме радиомолчания: ни весточки, ни привета. Даже сейчас сохраняешь нейтральную равнодушную тишину, а ведь кроме нас с тобой в этой комнате никого нет. Нечего сказать? Видел бы меня кто-то из них, сладко спящих наверху, решили бы, что я чокнулся, раз болтаю с самим собой. С Броком у нас разговор обычно короткий – жрать, ссать, спать. Стив, напротив, сюсюкает, точно он мама-наседка с единственным и таким долбанутым на всю голову цыпленком. И я не против, мне даже приятно. Только вот Брок. Бесится, курит много, пока Стив торчит в своем доме, слова цедит сквозь зубы. Мне по-своему жалко его, только вот что эта жалость изменит? Я не просил его вытаскивать меня из больнички и тащить со сломанной в двух местах ногой сюда. Я не просил и не ждал ничего и никого, кроме Стива. Последние пару недель я тупо опустошал свою кредитку, шляясь по городу из одной забегаловки в другую, и с уверенностью могу сказать, что пироги «У мамочки» отменные, а лучшие стейки подает Большой Джо в своей «Простой еде», от пиццы из «Маленькой Италии» у меня стойкая изжога, а пшеничное нефильтрованное лучше покупать в круглосуточном супермаркете, обходя единственный на весь город бар по большой дуге. Тем судьбоносным вечером я уже успел прикончить одну бутылку и тупо щелкал пультом, перебирая каналы. С антенной вечно были какие-то проблемы, и Джимми Фэллон отчаянно полосил. Метод кулака не помог, хотя обычно срабатывал на ура, и я забил и просто вырубил динозавра от мира техники. Моих сбережений должно было хватить еще на пару дней аренды номера. Что делать дальше – я не представлял. Ночевать в машине? Бомжевать в парке? Устроиться на работу? Или, поджав хвост, свалить домой под родительское крыло? По крайней мере, под крыло одного из родителей, хотя не думаю, что отец или мама были бы обрадованы такой перспективой. Я и сам был не в восторге. Смешно, живот надорвешь! Марта, твой великовозрастный сын, военный снайпер при наградах в отставке, поживет немного в комнате для гостей в твоей новой квартире. Что ты, мама, я совсем не помешаю тебе устраивать твою личную жизнь. Даже познакомлюсь с твоим ухажером, пожму ему руку, пока тот будет недоумевать, какого хрена я тут торчу. Не инвалид вроде, на голову не больной. Реакцию отца я даже представлять не хотел – его кривую усмешку, неверие в глазах и обреченную покорность судьбе. Да, папуль, я гребаный неудачник! Где-то между этой самоуничижительной мыслью и походом за второй бутылкой пива меня побеспокоил стук в дверь. Хотел бы я сказать, что он был каким-то особенным, типа «я ощутил, что это стучалась сама судьба», но нет. Он был совершенно обычным. Так резко и настойчиво стучалась в мою дверь миссис Холстед, хозяйка мотеля, когда я пообещал внести оплату за следующие пять дней накануне вечером и забыл. Так стучалась в дверь горничная мексиканка Мария, а после – ее муж, сантехник Хуан, когда оказалось, что мои волосы забили сток в душе. Хотя я все еще уверен, что в том не было моей вины и я не страдаю столь тяжелой формой аллопеции. Так стучалась неотвратимость по имени Брок Рамлоу. Уверенно, громко, трижды. Тогда я и понятия не имел, что это он, и потому спокойно открыл, едва успев придержать стремительно отпадавшую челюсть. Естественно, мы обменялись любезностями, куда ж без этого. Я вежливо пригласил его войти и присесть. Он так же вежливо согласился. Блядь, да кого я обманываю? Разве «Какого хуя ты все еще здесь, мудила?» и «Не твое собачье дело! У нас свободная, мать ее, страна!» можно считать любезностями? Тогда как насчет вежливого «Пошел на хер из моего номера!» и «Хуй тебе, разговор есть, и ты, ебанат, меня выслушаешь!»? К тому моменту я и сам своими мозгами допер, что застрял во всей этой ситуации, как муха в банке с медом: ни взлететь, ни выползти. Хочешь дохнуть – дохни в этой липкой сладости самоедства. Хочешь жить – продолжай бороться! Жить-то я хотел, вот только как – не знал. Оказалось, что знал Рамлоу. По крайней мере, его план тогда показался мне убедительным. Да мне и делать-то ничего особо было не нужно – сопроводить его на сделку, помаячить за спиной, посветить, как он выразился, «рожей серийного убийцы» и довезти денежки до отделения банка. Вот тебе, сержантик, гонорар и вали на все четыре стороны, устраивай, так сказать, свою судьбу-судьбинушку подальше от нас с Роджерсом, не разевай роток на чужой каравай. Мы ударили по рукам, и на пару дней я перестал бриться. Чтобы, так сказать, соответствовать образу головореза. «Убедительный» план пошел по пизде, стоило нам появиться на стройплощадке, где была назначена встреча. Слово за слово, и конкретные ребята достали стволы. Я шмальнул пару раз, целясь по чужим ногам (нам же не нужна уголовка!), и тут же получил кармическую ответку, угодив в прикрытую пыльным брезентом яму. Как итог, гипс во всю правую с надписанным аккуратным почерком телефоном милой медсестрички Джуди. И вот я здесь, на чужом диване в доме, где мне не особенно-то рады. А все потому, что рядом с именем Брока вполне можно ставить слово «совестливость», а аккурат между ними – знак равенства. И кто бы слушал меня, болезного, когда я говорил, что не нужно этого! Ничего мне, блядь, от него не нужно. Так, добровольно-принудительно меня оттранспортировали, сочинив на ходу очередную «убедительную» легенду, которая трещала по швам. Рассчитывать приходилось только на состояние аффекта, в котором будет пребывать Роджерс, увидев мой подергивающийся от боли глаз. Прокатило как по маслу. И понеслась: «жрать-ссать-спать» в дежурство Брока и «Таблетку-воды-книгу-любой каприз больного» в смены Стиви. А мне херово и не надо ни воды, ни книгу эту гребаную со штампом на форзаце «Личная библиотека Б. Рамлоу». Мне волком выть охота, Солдат! Странная штука жизнь, да? Она круто обходится с исполнением желаний. Казалось бы, что может быть проще с моим «Я хочу быть со Стиви»? Лови, Джеймс, скорей подставляй ладошки! Вот он, Стив, сто раз на дню видитесь. Вот только тронуть его хоть пальцем – не смей. Хотел же «быть с», так будь, наслаждайся и ни в чем себе не отказывай. Еще и сны эти, душные, выматывающие, после которых утреннее «ссать» превращается в короткую, жесткую дрочку в сортире под лестницей под аккомпанемент шагов на втором этаже. А ты скулишь в полотенце, зажатое между зубов, молясь, чтобы никто из них, топающих там наверху, не услышал ни звука. Блядство, Солдат, вот что я тебе скажу. Ебаное блядство! И никаких тебе радужных единорогов и розовых пони.