От любви до ненависти всего 10 альбомов

      «Агата» выросла из этой а-ля оперетты окончательно и больше так и не захотела к ней возвращаться. Зато доросла до меланхоличного, мрачного, но очень уж любимого всеми участниками группы 3-го альбома — «Декаданса». Жаль только, что слушатели не поняли нашего желания расти и развиваться дальше в музыкальном плане. Они уже привыкли к прежним нам, поэтому «Декаданс» не был оценён по достоинству. Мне было от этого искренне обидно, потому что я-то помню и знаю, насколько сильно вложил свою душу в этот альбом ты…       Почти все тексты были твоими. Возможно, по этой причине настроение песен группы так резко поменялось. Но я чертовски гордился тобой! Я чертовски радовался, что этот депрессивный, однако поистине прекрасный альбом создан благодаря моему талантливому младшему брату, которого я люблю до беспамятства.       Тебе всегда близко было декаденство. Тебе близко это отвращение к повседневным и обыденным для всех вещам, в то же время желание бросить вызов общепринятым правилам, созданным в соответствии с законами морали. Декаденство — это вечная депрессия и абсолютный пессимизм. То, что тебя данное направление искусства безумно привлекало, никак не могло не отразиться на альбоме, в твоих песнях.       Однако, знаешь, и мне декаданство было близко в каком-то смысле. После своего признания я испытал такое сильное разочарование в жизни, что несколько дней потом не мог отойти. Думал серьёзно о смерти, да только не настолько я смел оказался, чтобы убить самого себя. Или, может, ещё не конца отчаялся тогда… Кстати, а моя чересчур сильная любовь к собственному брату — это ведь противоестественно, неправильно. Это грех и нарушение правил морали. Ох, мой милый Глеб, ну и заиграешься же с тобой в этот чёртов декаданс! Но, согласен, что это довольно… интересно. Тем, что необычно; тем, что я живу не так, как все нормальные люди.       Кажется, именно тогда я понял, к чему ты стремился всю свою жизнь. Ты хотел быть необычным, значительно отличающимся от всех остальных и делал это потому, что бесконечно рылся в своём подсознании, пытаясь найти себя настоящего, пытаясь понять своё истинное предназначение. Твоим смыслом жизни было найти этот самый смысл. По твоим представлениям, у тебя должна быть какая-то абсолютная уникальная функция в этом мире, но ты всё не мог понять, в чём же она заключается. Однако смирись, Глеб: ты такой же человек, как и все. Ты безумно талантлив, интересен как личность, но ты не особенный. Ты всё ещё самый обычный человек. Не забывай об этом, пожалуйста, и перестань увлекаться поиском себя. Тебе 50 лет, чёрт возьми, а ещё занимаешься подобной ерундой!

***

      Я помню один приятный летний вечер. Мы зависали в студии всем коллективом: репетировали, веселились, выпивали. В принципе, так мы и проживали свои лихие 90-е; ничего необычного. Почти ничего, ведь если ничего интересного и невероятного тогда бы не произошло, то незачем мне этот день сейчас и вспоминать. Но я же вспомнил…       Когда на улице уже стремительно начинало темнеть, все «агатовцы» собрались расходиться по домам. Быстрее всех покинул студию Саша Козлов, затем поторопился уйти и Андрей Котов. Мы остались тогда с тобою вдвоём, Глеб. И я боялся таких моментов, даже не первый год. Уже начал собираться, но тут меня остановил ты:       — Вадим, куда-то торопишься? — Я удивлённо посмотрел на тебя. Ты широко и так очаровательно улыбался.       — Нет. А что такое? — Ты опустил глаза вниз, но улыбка всё ещё не исчезала с твоего прелестного лица.       — Я поговорить хотел. — Мне пришлось вновь сесть на стул.       — О чём? Всё в порядке? — Я был почему-то сильно обеспокоен. Боялся, что за улыбкой ты опять скрываешь своё истинное душевное состояние. Тяжёлое душевное состояние.       — Да нет, всё и правда в порядке. Но не со мной, видимо. — Мои глаза стали шире от удивления.       — Глеб, не пугай. Говори.       — В общем, я хотел вернуться к нашему разговору, который был два года назад. Точнее, там был даже не разговор, а лишь один короткий момент… Но ты ведь тоже никак не можешь выкинуть его из головы? — Я, конечно, сразу понял, о чём ты говорил. Молча кивнул, нервно сглотнув слюну.       — Вадик, — ты вздохнул: тебе тяжело об этом говорить, — прости, что я так отреагировал на твоё признание. Я ужасно винил себя за это, ведь видел, как тебе было тяжело. Но я так растерялся и так испугался тогда, что даже не хотел верить в твои слова. Я понимал: если мы начнём какие-то более близкие отношения, то дороги назад уже не будет… Мы либо станем в разы счастливее, обретя истинную и сильную любовь, либо разочаруемся и позже возненавидим друг друга. Но, знаешь, я осознал, что молчать о взаимности чувств и дальше будет неправильным с моей стороны… — Я не понял и переспросил:       — Что ты имеешь в виду? — Ты точь-в-точь повторил мою фразу, поменяв только имя:       — Я люблю тебя сильнее, чем должен, Вадик. Прости, что молчал столь долго. — Так легко и прекрасно на душе у меня не было, наверное, никогда. Но я чувствовал себя совершенно растерянно и не знал, как себя вести дальше. Зато ты почему-то знал и был значительно решительнее меня. Ты встал со своего стула и, пьяно улыбаясь (да, я вспомнил, что мы были не очень трезвыми), сел комне на колени. Я опять тебя не понял.       — Ты чего?       — Я просто сел к тебе на колени. Что в этом такого? А-а-а, хотя я, кажется, догадался! — Ты чмокнул меня в нос. — Какой же ты пошляк, Вадим! Ни одной приличной мысли у тебя в голове! — Мне захотелось прервать поток осуждающих меня речей, пускай осуждающих лишь в шутку.       — Ты мне и молчаливым дико нравишься, Глеб! — сказал я и осмелился поцеловать тебя. А в этот раз ты уже ответил мне, причём так охотно и с такой страстью, что на меня невольно накатило возбуждение. Я пожалел, конечно, что ты сидел тогда у меня на коленях…       — Ну ничего себе! Быстро ты оказался в боевой готовности! — Даже тут ты язва. Даже в тот момент, когда можно было бы и воздержаться от такого ответа… Хотя бы по той причине, что я тебе могу сказать то же самое!       — Кто бы говорил… — Я улыбнулся и скинул с тебя джинсовую куртку.       — Ну, и что ты делаешь? — посмеявшись, спросил ты. Я ответил в твоей же манере:       — Я просто снял с тебя куртку. Что в этом такого? Ай-яй-яй, Глебушка, ни одной приличной мысли! — Ты вдруг встал с моих колен и улёгся на диван, стоящий посреди студии.       — Раз уж тебе так не терпится… Здесь нам будет хотя бы чуточку удобнее! — Я кивнул в знак согласия.       — Раздевайся, — сказал я таким голосом, будто говорю это своему брату всю свою жизнь. Вероятнее всего, моей расслабленности поспособствовал алкоголь.       Мы быстро избавились от одежды. Наша нагота ничуть не смутила нас, и, в принципе, это было даже неудивительно. Мы родные братья, с чего бы нам друг друга стесняться? Хотя, наверное, о том, что действительно являемся братьями, мы вовсе решили тогда позабыть… Как, знаешь ли, и сейчас. Только вот в тот день мы это сделали лишь потому, что были любовниками друг друга, а сегодня же потому, что строим из себя лютых врагов… Зачем, скажи?       Лёгкий поцелуй коснулся твоих губ, и мои руки уже направляются вниз. Мы такие бесстыдники! Что творим?.. Одному Богу известно. Интересно, и кто же замолит все наши страшные грехи перед ним…       Медленно и осторожно я ввожу в тебя свой палец. Слышу шумный выдох: ты едва сдерживаешь болезненный стон. Я ещё раз целую тебя, как бы успокаивая, показывая свою любовь. Ты немного расслабляешь мышцы, упрощая мне задачу. Аккуратно растягиваю тебя, добавляя второй палец, который входит проще. Ты начинаешь привыкать к новым ощущениям, потихоньку двигаться навстречу, и тогда я моментально заканчиваю подготовку. Медлить и тянуть было незачем, да и я уже, признаться, чувствовал почти неконтролируемое сексуальное желание. Вид обнажённого тебя, насаживающегося на мои пальцы, возбудил до невозможности.       Приподнимаю твои бёдра, твои красивые бёдра, чтобы было удобнее, и медленно проникаю в тебя уже своим членом. Из твоего тела вырывается громкий, протяжный стон; ты очень сильно напрягаешься. Я вижу маленькую прозрачную капельку, стекающую по твоей щеке, и тороплюсь извиниться. Целуя тебя везде, где только можно, и с такой нежностью, какую только могу проявить! По отношению к тебе ведь это сделать было несложно… Шепчу на ухо что-то приятное и затем начинаю двигаться. Я не сразу понял весь кайф процесса; этому мешало волнение за тебя. Я слышал и понимал, как тебе больно, и во мне просыпалось такое гигантское чувство вины, что я пару раз останавливался и спрашивал:       — Прекратить?       — Продолжить. — Ты тянулся за поцелуем. Я знать не знал, что ты так их любишь! Слушался тебя и продолжал толчки.       И всё было не зря. Я начал попадать по простате и тут же услышал, как сладко и громко ты взвыл от нахлынувшего удовольствия. Я поменял ритм на более быстрый, и ты охотно под него подстроился, всё ещё находясь под волной сильного оргазма. Да мне самому уж было невозможно сдерживать свои стоны, но я и не видел смысла сдерживаться. Мы выражали своё наслаждение в унисон, двигались в одном темпе, словно заведённые, чувствовали, как нам сносит крышу от этой неправильной, но такой мощной любви. Я был уверен, что подобное я не испытаю ни с кем и никогда. Всё будет лишь жалкой пародией.       Мой крик, показывающий всё испытываемое мной удовольствие сейчас — и внутри тебя разливается что-то тёплое и приятное. Моё семя… Желая помочь кончить и тебе, я беру в руку твой эрегированный член и веду рукой по стволу, делая несколько движений вверх и вниз. Вскоре моя рука наполняется твоей спермой. Силы временно покидают меня, и я падаю на диван, сегодня заметно пострадавший.       Мы протёрли тряпочкой ткань слегка продавившегося под весом двух мужских тел, совершенно несчастного диванчика и собрались, наконец, уходить.       — Классно поиграли, — с улыбкой произнёс ты.       — Во что? — мне стало правда интересно, что именно ты имел в виду.       — В декаданс! — Ты рассмеялся. — А что? Мы наплевали на все правила, на мораль, совершили большой грех… Всё сходится! Единственное, не строили из себя депрессивных, не желающих жить людей, любящих всякого рода страдания. Мы получили от этой игры лишь невероятно сильное удовольствие, правда? — Ты прижался ко мне, и я чмокнул тебя в макушку.       — Правда. Но, всё же, я с тобой немного не согласен. Разве мы согрешили? Мы лишь предались любви, нашей сильной и взаимной любви. Что в этом плохого? Мы сделали друг друга счастливее, не стали обманывать себя, отрицать собственные чувства. Просто в них честно признались, а это ещё и очень смелый поступок… Да и вообще, с каких это пор любить стало грешно?       — Да не знаю. Люди часто осуждают то, чего понять не могут… Ладно, по домам?       — По домам, — согласился я.       — Как-нибудь ещё повторим подобное безумие? — Улыбаешься… Выглядишь таким счастливым.       — Конечно, ты ещё спрашиваешь!