Не в своей шкуре

      Яркий солнечный круг, выкатившийся из-за песчаных барханов, неспешно поднимался по небосводу. Его свет просачивался сквозь лениво колышущуюся листву пальм, озаряя мирно спящего Бёрна.       Сознание вернулось к Аку неспешно. Он потянулся, и это простое, животное движение вызвало волну странного, почти забытого удовлетворения. Мышцы, зажатые в вечном напряжении, были расслаблены. Воздух, не успевший раскалиться, обволакивал кожу мягкой прохладой, а примятые пальмовые листья, служившие ложем на эту ночь, казались необычайно удобными. Он чувствовал себя отдохнувшим. По-настоящему. Не той гнетущей дремотой, а глубоким, исцеляющим сном, которого он не знал со дня своего заточения.       И тогда, как ледяной прибой, накатила память.       Ночь. Холодный песок и жаркие прикосновения. Вздохи, срывающиеся с губ. Влажность кожи не от пота, а от… чего-то другого.       Его глаза резко распахнулись. Лёгкость испарилась без следа, уступив место невыносимой тяжести и отвращению, прилипшим к телу, как въедливая смола. Он рефлекторно сжался. В висках пульсировало, а каждое воспоминание о прошедшей ночи обрушивалось, как тонна песка.       «Что… что это было?» — закричал внутренний голос Повелителя Тьмы, сотрясая его сознание. Он попытался проанализировать события, но логика отказывала. Вчера он, великий Аку, демон и властитель всего сущего, добровольно, по собственному иррациональному желанию, позволил своему заклятому врагу, этому глупому самураю, ласкать и целовать себя!       Аку прошибло холодным потом. Это не было частью плана.       Мысль пронеслась раскалённым железом. Ни один из его бесчисленных, изощрённых сценариев не включал… этого. Поддаться? Потерять контроль? Позволить этому жалкому смертному, этому символу всего, что он презирал, вызвать в нём не яростный выплеск силы, а… что это было? Слабость? Уязвимость?       Для демона размышления о прошлой ночи были невыносимы. Аку схватился за голову, сжимая пряди в кулаки. Он зажмурился, закрылся от окружения, погрузился внутрь себя, стараясь вернуть самообладание.       Вскоре белый ужас сменился багряным гневом. Обжигающее чувство разлилось по телу Аку, он оскалился. Стыд, унижение, желание уничтожить свидетеля своей слабости — всё смешалось в единый, пульсирующий ком. Демон вскочил на ноги и неистово озирался по сторонам в поисках самурая. «Где он? Где этот… "       Его глаза, дикие, налитые безумием, заметались по оазису. Вон там — потухший костер. Там — разбросанные остатки провизии. А там…       Он увидел его. Сквозь хрустальную завесу водопада, под утренними лучами, неподвижно сидела ненавистная фигура. Джек медитировал.       Это зрелище полоснуло по воспаленному сознанию демона раскаленным ножом.       «Как он смеет быть спокойным? После того, что он сделал? После того, что он со мной…»       Аку сделал шаг вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он силился пойти туда, разорвать эту фальшивую безмятежность, вцепиться в горло, избить, уничтожить. Пусть даже голыми руками. Пусть даже ценой собственной оболочки.       Но тело не слушалось. Протез предательски увяз в песке, и Аку, потеряв равновесие, едва не упал. Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с выступающими венами. Руки Бёрна. Руки, которые не могли удержать жертву в предсмертной агонии. Руки, которые прошлой ночью… «Нет. Не думать об этом.»       Отвращение к собственной оболочке смешалось с яростью, порождая нечто чудовищное. Он не мог так подойти. Не в этом хилом, немощном теле. Ему нужно было оружие. Что угодно. Аку остервенело заметался по берегу, шаря безумным взглядом по песку и камням. Его дыхание было рваным, прерывистым, из горла вырывались нечленораздельные, звериные звуки.       «Камень. Где здесь гребаный камень?»       Он заметил его почти сразу — темный, увесистый валун, наполовину ушедший в песок у самой кромки воды. Подходящий. Достаточно тяжелый, чтобы проломить череп. Аку бросился к нему, упал на колени, вцепился в шершавую поверхность побелевшими пальцами.       — Тварь… — прошипел он, пытаясь вырвать камень из песчаного плена. — Я… я убью тебя…       Он тянул, и рвал, и царапал камень ногтями, но валун даже не шелохнулся. Вросший в землю за долгие годы, он был частью этого места, этого берега, этой вечности. А Бёрн был всего лишь человеком. Хилым. Слабым. Бессильным.       Камень не поддавался. Аку дернул еще раз, еще. Его пальцы скрежетали по камню, сдирая кожу, но валун оставался непоколебим. В отчаянии демон ударил кулаком по его твердой поверхности — и взвыл от боли, пронзившей руку до самого плеча. Он отшатнулся, прижимая ушибленную кисть к груди, и замер.       Тишина. Только шум водопада и его собственное, хриплое дыхание.       Он стоял на коленях в песке, растрепанный, грязный, с разбитыми пальцами. И смотрел на свою беспомощность. Ярость постепенно схлынула, оставляя после себя пустоту и холод. В ней, как в мутной воде, начали проступать очертания реальности.        — Что я делаю? — прохрипел демон. — Что я собирался сделать?       Он хотел убить Джека. Прямо сейчас. Голыми руками. Схватить камень и раскроить ему череп. Но смог бы он? Смогла бы жалкая оболочка одолеть великого самурая? Или Джек, защищаясь, убил бы его — и навсегда избавил бы мир от Аку? Или…       Нет. Не так. Не сейчас.       Аку сидел на коленях в песке, тяжело дыша, и смотрел на свои разбитые, кровоточащие костяшки. Боль пульсировала в такт сердцу, напоминая о его унизительной беспомощности. Он, Повелитель Тьмы, властитель тысячи миров, корчился на берегу жалкого оазиса, пожиная плоды своего бестолкового и безрассудного порыва.       Песок под ногами, протез, немощные руки — всё это было не его. Это была тюрьма. Ловушка. Но стены этой тюрьмы не могли сломать его дух. Не могли.       Аку медленно поднял голову. Его глаза, еще минуту назад мутные от безумия, начали проясняться. В них, как искры из пепла, загоралось знакомое, ледяное пламя.       «Кто я?»       Он вспомнил. Вспомнил всё. Тысячелетия власти. Бесчисленные армии, склоняющиеся перед ним. Миры, горевшие в его ярости. Он — не этот жалкий калека. Он — Аку. И он не позволит какому-то человеческому телу и нескольким всплескам гормонов сломать то, что строилось веками.       Самообладание возвращалось к нему, как вода, заполняющая высохшее русло. Не сразу, не рывком, а постепенно, уверенно, неумолимо. Он поднялся на ноги, отряхнул песок с одежды, и в этом простом движении уже не было отчаяния — была расчетливая, холодная собранность.       Демон поплелся к постилке из пальмовых листьев, где они провели эту проклятую ночь. Каждый шаг давался тяжело — ныла ушибленная рука, протез утопал в песке, виски гудели от перенапряжения. Но он шел. Не сгибаясь. Не оглядываясь.       Он опустился на пальмовую подстилку, сел по-турецки, положив руки на колени. Кровь с разбитых костяшек капала на сухие листья, оставляя темные, почти черные пятна. Аку оторвал узкую полоску от пальмового листа и принялся методично перематывать поврежденную руку. Каждое прикосновение отзывалось болью, но он не моргнул и глазом.       «Боль — это сигнал, что я еще жив. Что эта оболочка еще функционирует. А значит, я могу действовать дальше.»       Он закончил перевязку и сжал перемотанную руку в кулак, проверяя подвижность. Пальцы слушались плохо, но это было неважно. Для его планов физическая сила Бёрна никогда не была критична.       Аку закрыл глаза и глубоко вдохнул. Вдох — выдох. Вдох — выдох.       «Соберись. Вспомни, зачем всё это.»       Зачем он терпел унижения? Зачем он позволял самураю вести его через леса, пустыни, города? Зачем он подставлял грудь под удары, притворялся слабым, уязвимым, нуждающимся в защите?       «Цель. Она близка. Очень близка. Нельзя останавливаться. Нельзя сдаваться.»       Но в эту холодную, расчетливую решимость вплелось нечто чужеродное. То, что он не мог просто отбросить, как ненужную ветку. Новые чувства. Странные. Пугающие. Притягательные.       Аку открыл глаза и посмотрел в сторону водопада, где по-прежнему сидела неподвижная фигура Джека.       «Я не могу оставить без внимания то, что произошло. Эти чувства не исчезнут, стоит лишь попытаться их проигнорировать. Они стали неотъемлемой частью меня. Частью этой проклятой оболочки…»       Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, но в ней уже не было безумия.       «Ну и пусть. До Хранилища рукой подать. Даже если бы я и пожелал постичь и использовать эти чувства, времени у них уже нет. Скоро я сброшу их вместе с этим треклятым мешком костей.»       Аку опустил руки на колени, выпрямил спину и закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, лицо — спокойным. Тот, кто увидел бы его сейчас, подумал бы, что он медитирует, набирается сил перед новым днем.       «Соберись, Аку, теперь в свой сценарий добавятся новые реплики. Сыграем эту любовную драму до самого финала!»       Никто не узнал бы, что внутри него, под этой маской безмятежности, бушевал ураган. Ураган, который он теперь намеревался направить в нужное русло.       Когда Джек вернется от водопада, его встретит не растерянный, сломленный Бёрн. Его встретит человек, который «пережил» эту ночь. Который «простил». Который стал еще ближе, еще доверчивее.       И который будет тянуть ниточки, ведущие к гибели самурая.       Аку открыл глаза. В них больше не было безумия. В них был холодный, расчетливый покой охотника, затаившегося в засаде. С решимостью демон покинул порочную подстилку и направился к злосчастному водопаду.       Сквозь хрустальную завесу воды проступала фигура Джека, словно высеченная из утреннего света. Он сидел в позе лотоса на плоском, отшлифованном веками камне, и потоки ледяной воды, искрясь миллионами бриллиантовых брызг в лучах восходящего солнца, омывали его обнаженные плечи, грудь, лицо. Вода текла по шрамам, по напряженным мышцам, по сомкнутым векам, и каждый миг этой суровой церемонии казался попыткой смыть прошедшую ночь.       Он искал здесь покоя. Но покой не приходил.       Сдержанный некогда воин, чья воля была подобна закаленной стали, не ожидал от себя столь страстного порыва. Всю свою жизнь он подчинял тело и дух дисциплине, служению, долгу. Но минувшая ночь обнажила нечто, что он привык считать слабостью, — его собственную, человеческую, неуправляемую тягу к другому. Чувства, которые он так долго сдерживал, рвались наружу с силой, сравнимой разве что с прорывом плотины. Контролировать их становилось всё сложнее.       «Что я наделал? — пронеслось в голове в сотый раз. — Я поклялся защищать его. А вместо этого… воспользовался его слабостью.»       Он знал, что должен поговорить с Бёрном. Не избегать, не прятать взгляд, а посмотреть в глаза и принять ответственность за то, что произошло. Но страх сковал его сильнее любых оков: страх, что он разрушил то хрупкое, что зарождалось между ними. Страх, что Бёрн теперь будет смотреть на него с отвращением. Или, что еще хуже, — со страхом.       — Джек! — раздался сорванный голос напарника.       Фигура под водопадом дрогнула. Потоки воды на мгновение скрыли движение, а затем из-под хрустальной завесы вышел он.       Джек ступил на песчаный берег, и Аку замер.       Самурай был в одном фундоси. Всё его мускулистое, покрытое сетью старых шрамов тело блестело от воды. Капли стекали по рельефной груди, по твёрдым мышцам живота, по мощным рукам, которые ещё вчера…       Нет. Не сейчас.       Решимость, с которой Аку шёл к этому разговору, дала резкий, унизительный сбой. Его дыхание перехватило, и он на мгновение забыл, что хотел сказать. Внутри него всё перевернулось: одна часть — холодная, демоническая — требовала взять себя в руки и продолжать игру; другая — новая, пугающая — пожирала глазами каждую линию тела врага.       «Проклятье, — мысленно выругался Аку, с усилием отводя взгляд в сторону. — Соберись, идиот. Ты здесь не для того, чтобы пялиться. Ты здесь, чтобы вести партию.»       Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, и заставил себя посмотреть Джеку в глаза. В глаза, а не ниже.       — Нам нужно поговорить, — произнёс он, и его голос, вопреки ожиданиям, прозвучал твёрже, чем он предполагал.       Джек замер на месте. Его лицо, спокойное во время медитации, теперь напряглось. В глазах мелькнула тень — страх? Стыд? Ожидание приговора? Он не двигался, позволяя воде стекать по его коже и капать на песок. Тут он обратил внимание на перевязанную руку напарника, однако пока не акцентировал внимание на ней.       — Я слушаю, — тихо ответил самурай, и в его голосе Аку уловил ту самую ноту, на которую и рассчитывал: вину. Джек ждал удара. Ждал обвинений. Ждал, что Бёрн сейчас отвернётся от него, назовёт чудовищем, потребует оставить его в покое.       Аку сделал ещё шаг вперёд. Теперь их разделяло не больше трёх шагов.       — Я не буду врать, что всё в порядке, — начал он, и это была чистая правда, искусно обёрнутая в нужную форму. — Прошлая ночь… она была странной. Неожиданной.       Джек опустил глаза. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались.       — Я не ищу оправданий, — глухо сказал он. — Моя вина перед тобой огромна. Я… — он запнулся, подбирая слова, — я переступил черту. Воспользовался твоим состоянием. И если ты скажешь мне уйти, я уйду. Если скажешь, что не хочешь меня больше видеть, я… я приму это.       «Какой же ты предсказуемый,» — подумал Аку, но вслух сказал иное.       — Я не говорил, что не хочу тебя видеть.       Джек поднял голову. В его глазах читалось недоумение — смесь надежды и недоверия.       — Но… как же? Разве ты не… не чувствуешь отвращения? Ко мне? К тому, что произошло?       Аку позволил себе лёгкую, почти снисходительную усмешку. Он скрестил руки на груди, принимая позу человека, который знает о жизни чуть больше, чем его собеседник.       — Самурай, я не вчера родился. Я знаю, что такое влечение. Знаю, что такое страсть. И знаю, что иногда вещи выходят из-под контроля. — Он сделал паузу, внутренне содрогаясь от собственной лжи.       «Да я знаю, но это страсть ко власти и разрушениям.»       — Вопрос не в том, что произошло. Вопрос в том, что мы с этим сделаем, — продолжил демон.       Он видел, как лицо Джека медленно меняется: напряжение уступает место робкой надежде.       — Ты… ты не злишься? — осторожно спросил самурай.       «Не злюсь? Да я в бешенстве!.. Был. Соберись, Аку, оставим колкости на потом, у нас тут и-и-искренний разговор,» — демон собрал всё своё самообладание, чтобы не вы выйти из амплуа.       — Злюсь, — честно признал Аку. — На обстоятельства. На то, что всё так… сумбурно. — Он вздохнул, делая вид, что собирается с мыслями. На самом деле он собирал по крупицам свою легенду. — Я тоже испытываю к тебе нечто подобное. И не вижу смысла это отрицать.       Сердце внутри его хилой груди заколотилось быстрее. «В первый раз в жизни я говорю это вслух. И кому? Врагу. Иронично.»       — Но, — продолжил Аку, поднимая руку, словно останавливая возможный порыв, — я не хочу торопить события. То, что случилось… это было спонтанно. Возможно, слишком. Я не хочу, чтобы это повторилось просто потому, что мы оба растеряны и не знаем, как иначе выпустить пар.       Он посмотрел Джеку прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю силу убеждения, на которую был способен.       — Я хочу подойти к этому осознанно. Без надрыва. Без давления. Дай мне время разобраться в себе. И себе — тоже.       Джек молчал. Его грудь тяжело вздымалась, вода всё ещё стекала по его телу, но он, казалось, забыл о ней.       — Ты… правда готов дать мне шанс? — тихо спросил самурай.       — Я уже сказал, — отрезал Аку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от непривычного волнения.       — Я согласен, — наконец произнёс Джек. — Я сделаю всё, как ты скажешь. Если ты даёшь мне этот шанс… я не упущу его.       Аку кивнул, чувствуя, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство — удовлетворение. Не от победы над врагом, а от того, что партия разыграна идеально.       — Тогда договорились, — сказал он, разворачиваясь. — А теперь одевайся. Нам ещё идти и идти. Нечего тут прохлаждаться.       — А что случилось с твоей рукой? — наконец, спросил Джек.       Аку остановился, бросил взгляд на свою перевязанную кисть и поморщился. Врать? Сказать правду? Правда была слишком унизительной — я пытался вырвать из песка камень, чтобы проломить тебе череп. Не вариант.       — Поцарапался об камень, — сухо бросил он, пряча руку за спину. — Пустяки. Не обращай внимания.       — Дай посмотрю, — Джек шагнул к нему, протягивая руку.       — Я сказал — пустяки! — рявкнул Аку, отступая на шаг. Он понял, что слишком резок, поэтому дальше смягчил голос, — Займись лучше сборами, не будем терять время.       Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Джек не стал настаивать. Он лишь кивнул, чувствуя, как внутри снова поднимается волна нежности к этому колючему, ранимому человеку.       Джек и Аку разошлись в разные стороны, каждый занялся своим делом, но между ними теперь висело нечто новое — хрупкое, неустойчивое, как первый лёд на весенней реке.       Самурай, словно стремясь занять руки и мысли, принялся за дело. Он подошёл к пальмам, растущим на берегу, и срезал мечом несколько широких листьев. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила непривычная поспешность — он словно боялся остановиться и снова утонуть в собственных мыслях.       Пальмовые листья ловко переплелись в его руках. Несколько минут — и на песке уже лежала грубая, но вполне крепкая корзина. Джек осмотрел её со всех сторон, проверил дно на прочность и удовлетворённо кивнул.       Затем он переключился на кокосы. Молодые, налитые соком плоды он срывал с веток, стараясь не повредить их. В импровизированную корзину легло пять, потом семь, потом десять орехов. Джек работал молча, сосредоточенно, но то и дело его взгляд ускользал в сторону водопада, где у самого края озера возился Бёрн.       Аку опустился на корточки у кромки воды. Демон откупорил бурдюк, погрузил горлышко в прохладную воду и ждал, пока она начнёт булькать, наполняя сосуд. Его пальцы, перемотанные пальмовыми листьями, слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от утренней прохлады.       Он смотрел на прозрачную, искрящуюся воду и думал о своём: «Всё идёт по плану. Он поверил. Он согласился. Теперь он будет осторожнее, внимательнее, но он будет рядом.»       И всё же внутри, где-то под рёбрами, неприятно ныло. Аку поморщился, машинально коснувшись левого бока рукой.              «Что это? Усталость? Перенапряжение?»       Он попытался отогнать ощущение, но оно не уходило. Напротив, становилось только отчётливее. И чем настойчивее Аку убеждал себя, что контролирует ситуацию, что его новая тактика — игра в эти странные, тёплые отношения — принесёт свои плоды, тем сильнее ныло под рёбрами.       «Это тело, — подумал он, списывая дискомфорт на капризы человеческой оболочки. — Оно слабое, больное. Ему вечно что-то не так.»       Но где-то в глубине сознания, в том уголке, куда он не позволял себе заглядывать, шевелилось иное понимание.       «Это не тело. Это… нечто другое.»       Он вспомнил, как Джек смотрел на него только что — с надеждой, с благодарностью, с тем ужасающим доверием, которое самурай питал к своему хрупкому спутнику. И впервые за тысячелетия Аку почувствовал… нечто. Не триумф от удачной манипуляции. Не удовольствие от чужого страдания. А что-то липкое, неудобное, почти болезненное.       «Неужели это…»       Он оборвал мысль, не дав ей оформиться.       «Чушь. У демонов не бывает совести. Не бывает эмпатии. Это просто усталость. Просто человеческая немощь.»       Но боль под рёбрами не унималась. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о том, что он предпочёл бы забыть: его план был идеален, но инструментом для его осуществления стала связь, которую он не до конца понимал. Он притворялся, что знает, что такое влечение, что такое страсть, что такое доверие. Но на самом деле он впервые испытывал всё это на собственной шкуре.       Демон поймал себя на мысли, что образ Джека — его лицо, его голос, его прикосновения — всё чаще всплывает в памяти без всякого приказа с его стороны.       Аку резко встряхнул головой, отгоняя наваждение.       — Бёрн, — окликнул его Джек.       Он вздрогнул и резко обернулся. Самурай стоял в нескольких шагах с корзиной кокосов в руках.       — Я почти закончил, — сказал Джек. — Ещё немного, и сможем выступать.       — Давай быстрее, — буркнул Аку, отворачиваясь обратно к воде. — Не хочу торчать здесь ни секунды лишней.       Он снова посмотрел на своё отражение в воде — бледное, испуганное лицо Бёрна. И впервые ему показалось, что это лицо отражает кого-то другого. Кого-то, кто боится того, что начинается. Демон раздраженно ударил о водную гладь. Посыпались брызги, отражение в воде задрожало и исказилось.       Наконец, когда солнце поднялось уже на добрую треть неба, они выдвинулись. Джек шёл первым, неся на плече корзину с кокосами. Груз был немалый, но самурай почти не замечал тяжести — его шаги были лёгкими, почти пружинистыми, а взгляд устремлён вперёд, на бескрайние пески, за которыми скрывалась цель. Всё его существо, казалось, светилось изнутри — той тихой, сдержанной радостью, которую он не позволял себе выражать открыто, но которая прорывалась в каждом жесте, в каждом вздохе. Он чувствовал себя так, будто после долгой, изнурительной битвы наконец увидел просвет в тучах. Не победу — нет, до победы было ещё далеко. Но что-то более важное: надежду. Надежду на то, что его не презирают за ту ночь. Надежду на то, что он не разрушил то хрупкое, что зарождалось между ними.       Он шёл и улыбался своим мыслям — едва заметно, одними уголками губ, но эта улыбка преображала его суровое, обветренное лицо.       Аку плёлся рядом, стараясь держаться в тени самурая, чтобы солнце меньше пекло макушку. Демон вогрузил весь провиант на плечи самурая, включая бурдюки с водой, однако каждый шаг давался ему нелегко. Песок предательски ускользал из-под протеза, заставляя его то и дело спотыкаться, а утренняя прохлада давно сменилась липким, душным теплом.       Он старался не смотреть на Джека.       Вернее, он старался не смотреть на Джека так. Не задерживать взгляд на его широких плечах, не скользить глазами по спине, не замечать, как играют мышцы под тканью кимоно, когда самурай перехватывает корзину поудобнее.       Демон попытался отвлечься. Достал из-за пазухи атлас, развернул его на ходу, придерживая края пальцами, и углубился в изучение. Линии, названия, отметки — привычный, понятный мир, где не было места этим дурацким чувствам.       — Если верить карте, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал деловито, — к вечеру мы будем на месте.       Джек обернулся через плечо. В его глазах блеснул интерес.       — Хранилище так близко?       — Ближе, чем я думал, — буркнул Аку, проводя пальцем по истлевшей бумаге. — Вот здесь, — он указал на точку, окружённую условными обозначениями пустыни, — находится Хранилище знаний. А вот здесь, — палец сдвинулся чуть выше, к маленькому значку города, — расположено небольшое поселение. Аль-Кадир, если я правильно читаю.       — Город? — Джек прищурился, всматриваясь в карту. — Мы зайдём туда?       Аку задумался на мгновение.       — Нет, — отрезал он, сворачивая атлас. — Идём сразу в Хранилище. Нечего тратить время на остановки. Отдохнём потом, когда дело будет сделано.       «Когда я получу то, зачем пришёл», — добавил он про себя.       Джек кивнул, не возражая. Он привык доверять решениям Бёрна в вопросах навигации — у того была карта, у него — меч. И пусть этот хрупкий, израненный человек иногда казался ему загадкой, Джек знал одно: Бёрн никогда не вёл их в никуда.       — Как скажешь, — согласился самурай, снова поворачиваясь вперёд. — Но в городе можно было бы пополнить запасы. И найти нормальную еду, а не одни кокосы.       — Мы и не таким перебивались, как вспомню вкус пересушенных ящериц, а ж во рту гадко, — поморщился Аку, хотя сам уже мечтал о чём-то более существенном.       Джек лишь пожал плечами: «Не такие они и гадкие.»       Они шли дальше. Джек — бодро, окрылённый принятием своих чувств, почти не замечая усталости. Аку — тяжело, с каждым шагом проваливаясь в песок и проваливаясь в собственные, пугающие мысли.       Между ними по-прежнему висела та невидимая нить, что появилась после ночи у водопада. Но теперь она стала прочнее. И тоньше одновременно.       Оба чувствовали её. И оба боялись пошевелиться, чтобы не порвать.       К вечеру на горизонте, сквозь дрожащее марево остывающей пустыни, наконец проступила массивная раскидистая стена из охристого песчаника. Это были стены города Аль-Кадира — места, которое должно было стать финальной точкой их долгого и изнурительного марафона по раскаленным барханам.       Путники медленно двинулись вдоль укреплений. Джек, чьё внимание всегда было приковано к деталям, заметил, что стена не была монолитной. В нескольких местах зияли свежие бреши, вокруг которых, подобно муравьям в разворошенном гнезде, копошились группы рабочих. Люди в грубых одеждах, пропитанных потом и пылью, занимались кладкой, методично возводя заново разрушенные сегменты. Слышался скрип тачек, в которых перетаскивали тяжелые блоки песчаника, и глухие удары инструментов о камень.       Самурай на мгновение задержал взгляд на этих людях. Как истинный герой, всегда сочувствующий нуждающимся, он невольно оценил их тяжелый, монотонный труд. Затем он перевел взор на напарника.       Бёрн, несмотря на бесконечные километры пути и беспощадную солнечную жару, которая прежде заставляла его «свариться в бездне отчаяния», теперь выглядел преображенным. Его лицо, покрытое слоем дорожной пыли, больше не выражало меланхолии или слабости. Напротив, оно излучало странную, почти лихорадочную бодрость. Ледяные серые глаза юноши блестели в лучах заходящего солнца с пугающей ясностью.       Внутри этой человеческой оболочки Аку буквально задыхался от восторга. Каждый метр, приближающий их к Хранилищу Знаний, отзывался в его демоническом сознании победным набатом.       «Еще немного, — ликовал Повелитель Тьмы, — и эта «груда костей и мяса» перестанет быть моей тюрьмой. Прощайте, слюнявые человеческие сантименты!»       Аку почувствовал на себе взгляд. Демон на мгновение напрягся, но быстро взял себя в руки, и обернулся.       — Что? — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — с лёгкой долей раздражения.       — Неожиданно, что после изнурительного пути ты в добром расположении духа, — отметил самурай.       — А с чего бы мне быть в плохом настроении? — ответил он, продолжая идти, но теперь его голос звучал почти дружелюбно, по крайней мере, для Бёрна. — Мы прошли через ад, самурай. И теперь, наконец, за наши страдания нам воздастся сполна.       Он не стал уточнять, что именно считает «воздаянием». Джек, привыкший к туманным формулировкам Бёрна, не стал допытываться. Он лишь согласно кивнул и снова посмотрел на стену Аль-Кадира.       — Ты прав, — тихо сказал самурай.              Они миновали стены города. Массивные песчаные блоки остались позади, но, к удивлению путников, за ними не оказалось никаких построек. Вблизи стен, насколько хватало глаз, простиралась всё та же пустыня. Лишь редкие высохшие кусты цеплялись за песок, да ветер гонял перекати-поле.       — Странно, — пробормотал Джек, оглядываясь. — Впереди только пустырь.       Терзаемый сомнениями демон мигом вытащил карту, развернул её на ходу и углубился в изучение. Линии, пометки, условные значки — всё это он уже знал наизусть, но сейчас вглядывался в них с почти болезненным пристрастием.       — Хранилище должно быть здесь, — сказал он, тыча пальцем в заветную точку. — Рядом с городом. В нескольких сотнях метров.       — Тогда пошли, — Джек кивнул в сторону открытой пустыни. — Осмотрим местность.       Они пошли. Сотня метров, вторая, третья. Песок сменился каменистой почвой, каменистая почва — снова песком. Аку то и дело сверялся с картой, но окружающий пейзаж упрямо не желал соответствовать её указаниям.       — Должно быть что-то, — пробормотал он, когда они прошли уже не меньше километра. — Колодец, руины, хоть какой-то знак…       Но вокруг была лишь пустота.       Ликование, ещё недавно переполнявшее демона, начало улетучиваться, как вода сквозь пальцы. На смену ему приходило нечто липкое, холодное, что сжимало грудь всё туже. Тревога. А за ней — страх.       «Не может быть, — подумал Аку, в который раз всматриваясь в карту. — А что, если Махаон обманул меня?»       Он остановился, провёл рукой по лицу, стирая пот, смешанный с пылью. Его пальцы дрожали.       — Ничего, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Абсолютно ничего.       Джек, наблюдавший за напарником, видел, как меняется его лицо. Ещё минуту назад оно светилось лихорадочной надеждой, а теперь на нём застыло выражение растерянности, почти отчаяния.       — Бёрн, — осторожно позвал самурай, подходя ближе. — Может быть, мы что-то упустили? Или карта неточна?       — Карта не может быть неточна! — рявкнул Аку, резко оборачиваясь. В его глазах плескалась ярость — та самая, которую Джек уже видел в пустыне, когда сломался фургон.       Аку скомкал карту в кулаке, затем разжал пальцы, глядя на истлевшие края, и с отвращением отвернулся.       «Проклятье. Проклятье!»       Страх, который он так старательно подавлял последние дни, прорвался наружу. А что, если всё было зря? Что, если он никогда не вернёт свою силу и навсегда останется в этом жалком теле, обречённый чувствовать эту дурацкую боль под рёбрами каждый раз, когда самурай смотрит на него с надеждой?       Джек, видя состояние напарника, подошёл совсем близко и мягко положил руку ему на плечо.       — Бёрн, послушай, — сказал он, и в его голосе звучала та самая спокойная уверенность, которая всегда действовала на Аку отрезвляюще. — Мы ищем вслепую. У нас нет никаких зацепок, кроме старой карты. Но есть город. Живые люди. Может быть, они знают, где находится это место?       Аку замер. Он не любил зависеть от других. Не любил просить помощи. Но сейчас, когда его собственные усилия завели их в тупик, у него не было выбора.       — Ты предлагаешь… спросить у местных? — процедил он сквозь зубы, не поворачиваясь.       — Да, — мягко ответил Джек. — Зайдём в город, расспросим. Возможно, кто-то из них слышал о Хранилище. Или покажет дорогу. А заодно передохнём и поедим нормальной еды.       Аку молчал. Его плечи напряглись под ладонью самурая, затем медленно опустились. Он сдавался. Не полностью, не окончательно — но на этот раз.       — Ладно, — глухо сказал он. — Зайдём в этот чёртов город. Но если выяснится, что никто ничего не знает…       — Тогда будем искать дальше, — закончил за него Джек. — Вместе.       Он убрал руку с плеча Бёрна и первым направился обратно к стенам Аль-Кадира. Аку, помедлив, поплёлся следом, сжимая в кулаке смятую карту и проклиная всё на свете.       Когда путники наконец вступили за стены города, солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полоску багряного золота на краю мира. На узких улочках, зажатых между глинобитными стенами, один за другим начали вспыхивать огни масляных ламп, отбрасывая на песок длинные, пляшущие тени. Многие торговцы уже свернули свои палатки, и в воздухе, ещё хранившем дневной зной, стоял густой аромат остывающей пыли, жареного нута и терпких благовоний.       Редкие жители шастали меж домов, спеша закончить дела до наступления ночной прохлады. На крыльцах некоторых домов, скрестив ноги и опираясь на резные перила, сидели старики. Они раскуривали длинные трубки с терпким табаком, и клубы дыма, подсвеченные огнями ламп, медленно поднимались в тёмное небо. Их морщинистые лица, казалось, помнили больше, чем могли рассказать. Глаза — мутные от времени или, напротив, цепкие и внимательные — провожали прохожих, но не задерживались ни на ком подолгу.       Где-то в глубине квартала слышались звонкие детские голоса. Малолетняя шпана ещё не закончила свои шумные игры, но из открытых окон и дверей уже доносились голоса родителей, зазывавших детей домой к ужину.       Город казался обычным. Ничем не примечательным. Таких городов в пустыне были десятки, если не сотни. Те же глиняные стены, те же узкие улочки, та же нехитрая жизнь, подчинённая солнцу и воде. Никто из прохожих не выглядел хранителем великой тайны. Никто не носил на лице печать избранности.       С трудом верилось, что кто-то из обывателей знает секрет Хранилища Знаний, однако, внешность зачастую обманчива.       Путники двинулись по узкой улочке, останавливаясь у каждого встречного. Джек, как более располагающий к себе, задавал вопросы, Аку стоял рядом, исподлобья наблюдая за реакцией горожан.       — Простите, — обращался самурай к мужчине, закутанному в потрёпанный плащ, — не подскажете ли, где находится Хранилище знаний? Говорят, где-то в этих краях есть древняя библиотека.       Мужчина, не останавливаясь, лишь отмахнулся:       — Не слышал о таком. Спроси у кого другого.       Он ускорил шаг и скрылся за ближайшим поворотом.       — Добрый вечер, — Джек окликнул женщину, что вышла на крыльцо выбить пыльный коврик. — Не могли бы вы подсказать дорогу к Хранилищу знаний? Мы ищем библиотеку, она должна быть где-то неподалёку.       Женщина непонимающе нахмурилась, поправила платок и буркнула:       — Библиотеку? У нас нет никакой библиотеки. Есть школа при мечети, но это в другой стороне, — она махнула рукой куда-то в темноту. — Идите прямо, потом налево.       — Нам нужна не школа, — вмешался Аку, не скрывая раздражения. — Древнее хранилище. Книги, свитки, возможно, руины.       — Не знаю, — женщина пожала плечами и захлопнула дверь, оставив путников в одиночестве.       Джек вздохнул, но не сдавался. Он подошёл к лавочнику, который как раз заколачивал досками свой прилавок.       — Уважаемый, может быть, вы слышали о Хранилище знаний? О древней библиотеке в пустыне?       Лавочник, коренастый мужчина с густой бородой, подозрительно оглядел чужаков с ног до головы.       — Библиотека? — переспросил он, сплюнув на песок. — Здесь нет никакой библиотеки. Только дома, лавки да мечеть. Если книги нужны, поезжайте в столицу. Там есть большая библиотека.       — Нам нужна именно эта, — настаивал Джек. — Говорят, она хранит древние тайны.       — Тайны? — лавочник усмехнулся. — Единственная тайна в этом городе — где вода не пересохнет к концу лета. А вы, видно, чужаки, сказок наслушались.       Он отвернулся и ушёл в свой дом, громко задвинув засов.       Аку скрежетнул зубами.       — Бесполезно, — прошипел он. — Эти тупицы ничего не знают.       — Не спеши, — Джек положил руку ему на плечо. — Может, старейшины… старцы, которые сидят на крыльцах. Они живут здесь долго, должны что-то помнить.       Они подошли к одному из стариков. Тот сидел на резной скамье, зажав в морщинистых пальцах длинную трубку. Из чаши поднималась тонкая струйка дыма. Глаза старца были полуприкрыты, но Аку заметил — он смотрит на них внимательно, изучающе.       — Мир вам, дедушка, — Джек присел на корточки, чтобы быть на одном уровне со старцем. — Не подскажете ли, где находится Хранилище знаний? Говорят, оно где-то рядом с вашим городом.       Старик молчал. Он выпустил облачко дыма, проводил его взглядом и только потом покачал головой.       — Я живу в этом городе семьдесят лет, — старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны. — Родился здесь, вырос, состарился. И никогда не слышал ни о какой библиотеке. Простите, сынок, но вы ищете то, чего нет.       Он отвернулся и, опираясь на клюку, медленно поднялся со скамьи.       — Ступайте с миром. И не верьте сказкам.       Аку досадливо ударил кулаком по стене.       — Чёрт! Ещё один.       Джек подошёл к другому старцу, потом к третьему. Ответ был один и тот же: качание головы, короткое «не знаю», иногда — недоумённое «зачем вам это?». Горожане, уже завершившие свои дела, расходились по домам, и вскоре на улицах почти никого не осталось. Лишь фонари продолжали мерцать, отбрасывая длинные тени на песчаную землю.       Аку стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темнеющее небо. Его лицо в полумраке казалось бледным, почти призрачным. Джек, вернувшись после очередного бесплодного разговора, молча встал рядом.       — Никто ничего не знает, — тихо сказал он. — Или не хочет говорить.       — И то, и другое, — глухо отозвался Аку. — Проклятое место.       Он чувствовал, как внутри него снова поднимается знакомая волна — смесь ярости, страха и отчаяния. Они так близко. Он был уверен. Но город молчал, как камень, не желая выдавать своих тайн.       — Что будем делать? — спросил Джек, внимательно глядя на напарника.       — Искать ночлег, — нехотя ответил Аку. — А завтра с утра начнём заново. И не уйдём, пока не найдём.       Он двинулся вперёд, не оглядываясь. Джек, помедлив, пошёл следом, вновь ловя себя на мысли, что этот хрупкий, израненный человек упрямее любого из известных ему воинов.