shine bright like a diamond

– Сменил имидж? – Голос альфы был сиплым и уставшим. Сам он выглядел едва ли лучше. Большая рубашка в сине-фиолетовую клетку, белые штаны и обременённое лицо, что скрывали очки и белая маска. – Проколол бровь? – Голос же омеги был холодным и незаинтересованным. Он смотрел на Чонгука, но взгляд его будто проходил мимо, словно он мог видеть сквозь младшего. Его волосы были пепельными, к тому же стрижены гораздо короче, чем обычно. Лицо выглядело осунувшимся, будто он потерял несколько килограммов веса. Это было правдой. – Да, – альфа не хотел даже моргать, потому что эти доли секунд отбирали из его поля зрения истинного, его любовь, которую он теперь едва ли наблюдал в своей жизни. Извинялся ли он? О, столько раз, что со счёта сбился. Но Хосок будто возвёл стену. Сначала сразу уходил, стоило ему заметить фигуру младшего. Потом просто ничего не говорил, но и не сбегал. Сейчас вот ответил, и это было чуть ли не впервые с той ужасной ссоры, когда их диалог не сводился к «Оставь меня в покое». – Я скучаю. Взгляд Хосока внезапно стал более осознанным. Альфа понял, что теперь тот смотрит ему в глаза. И в этих глазах, и в тех, что напротив, было столько скопившейся печали, столько боли. Резало без ножа, окутывало плотным коконом. – Мне пора, – едва уловимо прошептал омега, тут же делая шаг в сторону, чтобы обойти Чонгука, который перегородил дорогу в родительский дом. Альфа обернулся в ту же секунду, просто чтобы посмотреть на старшего ещё немножко, даже если через несколько мгновений тот скроется за входной дверью. Маленький, родной Хосок. Хлопнула дверь. Альфа уже не знал, чувствует ли истинный всё то же, что и он. Не знал, осталось ли в Хосоке сил любить его или он перегорел в ту самую минуту той отвратительной ссоры, тех опрометчивых слов, вычеркнув навсегда глупого альфу из своего сердца и жизни. Не знал, как Хосок спиной вжимался во входную дверь, крепко жмурясь, чтобы не разрыдаться в очередной раз за эти несколько недель. Как он мог так вляпаться, чтобы полюбить того, с кем у него не было никаких шансов. Ноль. *** Пуговица на его рубашке поистине могла бы написать в резюме, что пережила Афганскую войну. Чонгук то и дело косился на неё с опаской. Ему стоило померить эту рубашку, прежде чем одеваться за полчаса до выхода, но он был свято уверен, что она окажется ему в аккурат. Стоило ли говорить о том, что всё свободное время, за неимением в жизни одного вредного омеги, альфа прожигал в спортзале и качалке. Избавлялся от груза эмоций. Душевную усталость превращал в усталость физическую. Мышцы налились новой силой, плечи стали шире, но внутри всё равно оставалась пустота, которую не могли заполнить ни килограммы на штанге, ни километры на беговой дорожке. Сейчас он просто надеялся, что пуговица не отлетит с треском в лицо одного из этих представителей высшего света. Иначе светский раут запомнился бы надолго не только ему. Когда у друга отца проходило одно из самых шумных и значимых для модной индустрии событий, Чонгук, как наследник компании, был обязан присутствовать здесь тоже. Хотя он слукавил бы, если бы сказал, что раньше раздражающие мероприятия подобного типа сейчас также не нравились ему. Всё было по-старому, вообще-то. Те же лица, те же надменные улыбки, камеры повсюду, ослепительные вспышки которых резали глаза, шампанское в высоких бокалах, его головная боль, если коротко. Но. Хосок являлся одним из ведущих моделей этого бренда, и, пусть он даже не захотел бы разговаривать, Чонгук хотя бы посмотрит на него. Проводит взглядом побитого, преданного щенка и убедится, что тот жив, здоров и никто ему жизнь не портит. Чонгук почти сдался. Временами почти готов был всё отпустить, смириться с неизбежным. Но потом в голову киноплёнкой врезались отрывки из жизни, где Хосок был рядом, совсем близко. Его обнажённая спина с утра, когда солнечный свет падал на медовую кожу, заставляя ту золотиться. Смеющийся голос, когда он общался с доберманами, даже если те не гавкали в ответ, а только довольно поскуливали и виляли хвостами. Карие глаза с лёгкой зеленоватой крапинкой, которая становилась ярче, когда омега злился или смеялся. И все ссоры он сейчас испепелил бы, извинился бы за то, в чём даже не был виноват. Но омега не слушал его. Не хотел слушать. Не хотел слышать. Хосок появился на подиуме последним. Чонгук замер с приоткрытым ртом, а в груди всё болезненно сжалось, будто кто-то сдавил рёбра стальным обручем. Вот он. Вот. Он не шёл по подиуму, он плыл. Летел. Пепельные волосы уже отросли и вновь чуть вились, обрамляя лицо мягкими волнами. По телу струился переливающийся шёлк платья, подчёркивая его фигуру так, что дыхание перехватывало не у одного Чонгука. Ткань переливалась на свету, отливая то серебром, то лавандой, то глубокой синью. Замер весь зал, сердцебиения участились, даже музыка будто ушла на второй план. А Хосок менял позы на контрольной точке, демонстрируя платье со всех сторон. В один момент он секундно мазнул томным взглядом по истинному, но тут же развернулся, чтобы вскоре сойти с подиума. Чонгуку показалось, что у омеги был в руках пистолет, и не взгляд ему вовсе удалось поймать, а пулю-дуру меж глаз. Шальную такую. Случайную или чётко выверенную, вовсе не важно, ведь главное, что она принадлежала его истинному. Ему всё можно. Теперь всё. Долгая речь отцовского друга, овации, приглашение на фуршет. Все события следующих минут пронеслись мимо Чонгука, сливаясь в белый шум. Время замедлило свой бессмысленный ход лишь в тот момент, когда отчаянный взгляд альфы вновь наткнулся в толпе на то самое струящееся платье. Ноги сами повели его следом, почти не слушаясь разума. Хосок то и дело улыбался гостям, мягко кланялся, придерживая бокал с шампанским ровно, но неизменно держал свой курс к балконам. Его движения были плавными, выверенными, как у кошки, которая знает себе цену. Младший не стал догонять его раньше, чем тот вышел на свежий воздух, но после уверенно вышел следом, останавливаясь аккурат возле прозрачных дверей. И, хоть они оказались больше бутафорскими, снаружи было гораздо тише, чем внутри. Гул голосов стих, сменившись лёгким шелестом ветра и далёкими звуками города. Голая спина Хосока с его этой чёртовой талией, линией позвоночника, выделявшейся под тонкой кожей, будоражила воображение. Но вместо того, чтобы представить у себя в голове что-то пошлое, возможно грязное, альфа почувствовал огромное желание накинуть ему на плечи пиджак. Скрыть ото всех. От всего. Омега обернулся на младшего вполоборота, пряди пепельных волос упали на лицо, и тяжело вздохнул, обводя взглядом фигуру Чонгука. – Ещё не устал? Чонгук поиграл желваками, опуская взгляд на узор паркетного пола под ногами. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня. – Устал ли я? – он горько усмехнулся, и уголки губ дрогнули в болезненной полуулыбке. В два шага он оказался справа от истинного, глядя куда-то вдаль, где виднелся город с его миллионными огнями. Они мерцали, переливаясь, и казались такими далёкими, как их прошлое счастье. – Очень. Омега легонько нахмурился, глядя на родной профиль младшего, но не терзал себя подобным занятием долго, переводя взгляд также вдаль, на бесконечную череду окон и фонарей. – Тогда почему ты никак не прекратишь? – Как я могу прекратить? – голоса обоих звучали тихо, всё также устало, будто разговор отнимал очень много сил. Ветер слегка трепал волосы, принося запах осени и чего-то потерянного. Хосок не нашёл, что ему ответить. Не понимал, честно говоря, как Чонгук мог быть таким настырным, упёртым. Наверное, даже не верил, что тот так сильно им дорожит, что не может отступить, продолжает стоять здесь, ловить каждый его взгляд, каждое слово. – Малыш... Все совершают ошибки, – за неимением ответа альфа продолжил. Омегу обдало жаром от забытого уже обращения, знакомого и такого родного, от которого заныло где-то под рёбрами. Раньше такого частого. Сейчас оно прозвучало как удар. – Но не может быть так, что их нельзя исправить, – Чонгук накрыл ладонью руку старшего, сжимая ту нежно, осторожно, будто боялся сломать. И взгляд наконец направил в лицо истинного, в эти карие глаза, которые так долго не видел так близко. – Пожалуйста, Хосок, дай нам ещё один шанс. – Чтобы оттянуть неизбежное ещё на немножко? – секундами ранее оттаявший почти омега отдёрнул руку, словно обжёгшись, и сделал шаг назад. Его лицо снова стало непроницаемым, только в глазах плескалась боль. – Ты правда не понимаешь, что у нас ничего не получится? Мы такие разные, Чонгук. Наши характеры просто несовместимы. Очнись. Сказка длилась несколько месяцев, но теперь всё встало на свои места, – Хосок покачал головой, печально приподнимая внутренние уголки бровей, и в этом жесте было столько горечи, что у альфы сжалось сердце. – Это конец, Чонгук. Нет никаких нас и не будет. Он чуть ли не плакал, его голос дрожал, тонкие пальцы сжались в кулаки, но он всё ещё стоял на своём. Посмотрел ещё пару мгновений в глаза истинного, в эти тёмные, полные отчаяния глаза, вдохнул его еловый аромат напоследок, смешанный с холодным ночным воздухом, и резко развернулся, покидая балкон. Шёлк платья взметнулся за ним, словно крылья улетающей птицы. Чонгук стоял разбитый, раздавленный. И пустой. Таким его ещё никто не видел. Плечи обвисли, голова чуть наклонена вперёд, взгляд застыл на двери, за которой скрылся Хосок. И зачем ему вообще была вся эта жизнь без омеги, он взаправду без него, казалось, уже не представлял ничего. Каждый вдох без Хосока был слишком тяжёлым. Каждый день слишком серым. Хосок отдалялся быстро, стараясь ни на кого вокруг не смотреть. В ушах шумело, перед глазами расплывались огни. Смешно, что он только что говорил Чонгуку о том, что им никогда больше не быть вместе, а сам просто хотел, чтобы тот подошёл и крепко обнял. Чтобы заткнул и сказал не нести чушь. Был рядом. Был рядом. Был рядом. *** Его окутывал лёгкий мандраж, руки будто не из того места росли, и макияж приходилось наносить вновь чуть ли не сначала. Он смотрел на своё отражение, но ему всё не нравилось. Он себе не нравился, нос не нравился, брови туда же. Бесило вообще-то, до лёгких психов, когда ватную палочку сгибаешь пополам, сильно хмурясь. А потом подступали слёзы, и ватная палочка судорожно подносилась к краю глаза, чтобы ненужная никому влага впиталась. Это надоело. Руки опустились. И окрашенная тушью слеза скатилась по щеке, оставляя за собой чёрный развод на разгорячённой коже. Твою мать. Хосок закрыл лицо руками, локтями упираясь в туалетный столик. Он старался дышать глубоко, чтобы успокоиться, считал до десяти и собирал все силы в кулак. Он же не тряпка. Он гордо посмотрел на себя в зеркало, а потом повернул голову в противоположную от двери сторону, когда отец вошёл в его комнату. Как глупо. – Скоро выезжать, ты чего возишься. Омега молчал, продолжая сверлить стену напряжённым взглядом, чтобы отец не заметил его опухших глаз. Все эти дурацкие расспросы ему были не нужны. – Тебе курьер передал, – альфа подошёл к туалетному столику и положил на него красиво упакованную коробку, после чего покинул комнату с лаконичным «Не задерживайся». Хосок сидел неподвижно ещё несколько секунд, а после решил открыть коробку, чтобы отвлечься. Он, честно говоря, не помнил, чтобы заказывал что-то, хотя мало ли. Может, везли так долго, что уже и из головы вылетело. Обёрточная бумага скомкалась в кулак и полетела в мусорку. Омега открыл коробку, и сердце внезапно ушло в пятки. Он бы отпрыгнул от содержимого посылки как от прокажённого, но силы покинули его так же резко, как накатила удушающая волна слёз. Опять. Внутри, в красивой упаковке, лежали макаруны, баббл ти со вкусом зелёной дыни и несколько дисков от Марвел. Хосока накрыла самая настоящая истерика над этой коробкой. Его всего трясло, по щекам ручьём текли слёзы, из-за чего всё содержимое посылки начало двоиться перед глазами. Всё это ассоциировалось у него с папой, но также в голове всплыл далёкий вечер, когда он так же плакал над финалом «Мстителей» в объятиях Чонгука, как рыдал перед ним первый раз в жизни, как дрожал в сильных руках, а после они поехали к нему домой, ели макаруны и пили баббл ти. Чонгук даже запомнил его любимый вкус, и это была конечная остановка для сердца Хосока. – Хосок, мы так опоздаем, – в дверном проёме вновь внезапно появился отец. – Оставь меня в покое! – омега крикнул и одновременно согнулся пополам, ладонями закрывая лицо. – Я никуда не хочу, – сквозь рыдания протянул он. – Оставьте меня все в покое... – уже куда тише и отчаяннее произнёс, захлёбываясь в своей истерике. На какое-то время в комнате слышались только громкие всхлипы омеги, пока шаги альфы эхом не разнеслись от стен. Отец присел перед сыном на корточки и широкую ладонь положил на узкую спину Хосока. – Милый, что происходит? – спросил он мягко. Но тот молчал, продолжая без остановки давиться слезами. Альфа смотрел на него с отеческим сожалением, мягко перенося ладонь со спины на волосы, чтобы аккуратно пригладить их. – Это из-за Чонгука? – негромко спросил старший Чон, мудро выжидая тот момент, когда Хосок немного успокоится, чтобы быть способным хоть на какой-то ответ. Наконец, омега убрал ладони от лица, продолжая лишь громко всхлипывать, и перевёл зареванный взгляд на отца, устало кивая. – Давай, поднимайся. Альфа помог сыну встать и подвёл того к кровати, на которую омега грузно опустился. Старший Чон сел рядом, вновь опуская ладонь на бок сына. Он медленно поглаживал его, стараясь успокоить, и это так тепло отзывалось где-то внутри Хосока, что он уже и не понимал, почему не хотел ничем делиться с отцом. Да, он был требовательным, да, не особо богатым на эмоции, но он никогда в жизни не обижал сына. Ни разу. – Что между вами произошло? – спросил отец. – Я не стал наседать, когда ты примерно в таком же состоянии вернулся домой, но сейчас расскажи, милый. Тебе станет легче. Хосок посмотрел на отца пару мгновений, после чего согласно промычал и сквозь уже притихшие всхлипы начал свой рассказ хриплым голосом. – Мы... Мы с ним расстались. Часто ссорились, чуть ли не каждый день, – Хосок зажмурился, чуть вновь не начиная плакать, но ему удалось удержать себя в руках. – А в тот день поссорились особенно сильно и... – Он поднял на тебя руку? – голос альфы заледенел, но Хосок поспешно отрицательно покачал головой. – Нет, ни разу. Просто... Мы такие разные, пап. Оба гордые, оба упрямые и... Он просит прощения за ту ссору, просит дать второй шанс, но мы... Мы такие разные, – Хосок вновь начал плакать, чувствуя, как обречённость пригвождает к земле, как снова холодно-холодно становится. – Ну, сойдёмся мы, но потом ведь опять поссоримся. А я не хочу, не хочу всю жизнь жить в эмоциональных качелях. Я хочу к нему, – последнюю фразу омега прошептал еле слышно. – Но понимаю, что лучше мне будет без него. Младший Чон замолчал, толком не зная, что ещё можно сказать. Любая фраза сверху – и его вновь накроет истерика. Поэтому он молча лил слёзы с закрытыми глазами. – Мы с твоим папой тоже были разными, – тихим, грустным голосом внезапно проговорил отец. Хосок затравленно посмотрел на старшего, понимая, как больно ему сейчас будет слышать что-то ещё и про папу, которого нет сейчас рядом. Никогда не будет. – Часто ссорились. Когда только познакомились, вообще, честно говоря, никогда бы не подумал после первой встречи, что мы станем семьёй, что у нас однажды будет сын, – Хосок зажмурился крепко-крепко, сжимая в руках ладонь отца. – Но вот ты. Его точная копия. Когда ты родился, в душе я желал, чтобы ты не был похож на него. Не потому, что не любил его характер, а потому что жить бы тебе тогда было проще. Вы оба знаете себе цену, оба такие сильные, что, казалось бы, зачем вам вообще альфы. Я долго не понимал, любит ли он меня. Он был то холоден, то ярко улыбался, то соглашался пойти в кино, то, не глядя, проходил мимо. Я очень долго добивался его. Мы ссорились, я даже не помню, сколько раз мы расходились, и, знаешь, временами казалось, что нам всё же не по пути. Что мы лишь тратим своё время, проводя его не с теми, – Хосок слушал внимательно, с нахмуренными бровями, но больше не плакал. – А потом я попал в аварию. Как видишь, всё обошлось, но на тот момент не было ясно, всё ли будет хорошо. Мы были глупыми, поняли ценность друг друга лишь чуть не потеряв. И после научились уступать в чём-то, стали опорой друг для друга, а не тем, что тянет вниз. Ссорились, конечно, ведь были разными, Хосок. Но в какой-то момент ссоры смотрели друг другу в глаза и, знаешь, вспоминалось то, что чуть не потеряли всё, а на фоне этого все разногласия казались такой ерундой, – омегу снова пробило на слёзы, и он потянулся к отцу, крепко обнимая того под руками. Старший Чон прижал к себе сына, вновь нежно поглаживая по спине. – Я это к чему, милый. Не повторяйте наших ошибок. Постарайтесь понять вашу ценность без трагедии. Вы ведь истинные. Ничего не происходит просто так. У нас у всех не так много времени, как кажется. Если бы я мог, я бы все мгновенья нашей с ним совместной жизни потратил на что-то получше ссор. Но его нет. Зато у меня есть ты, которому я могу посоветовать быть мягче, не лезть сразу на рожон, а сначала всё обсудить. Ведь возможно, никаких ссор у вас не будет, если вы чуть больше будете прислушиваться друг к другу. Ценить время. Понимаешь? Хосок слезливо промычал в знак согласия, поражённо стараясь переварить всё то, что сказал ему отец. Всё менялось. Если смотреть на всё вот так, под таким углом, то старший Чон был так чертовски прав, что из-за своей глупости хотелось сквозь землю провалиться. Боже. Он был таким идиотом. Он чуть не потерял самое важное, что у него есть, просто потому что был слепым глупцом. Он обязан всё исправить. Они сидели в обнимку ещё достаточно долго, пока Хосока не начало клонить в сон из-за пережитого бума эмоций, настоящей встряски, которая, впрочем, была ему необходима. Тогда старший Чон поцеловал сына в лоб и покинул его комнату. Но перед тем как уснуть, Хосок решил ещё раз заглянуть в посылку Чонгука и нашёл там письмо, которого раньше не заметил. Оно заставило всю дрёму моментально схлынуть. «Я люблю тебя. Возможно, тебе эти слова больше не нужны, возможно, они для тебя ничего не значат, но я говорю это на полном серьёзе. Я люблю тебя. Прости меня за те слова, прости за то, что наплевательски относился к твоим просьбам, считая их глупостью. Будь у меня шанс, я бы всё переиграл, никогда бы не поступил подобным образом, но это моя ошибка, и я готов нести за неё ответственность. Я, честно говоря, без тебя вообще никакого смысла не вижу. Очень странно, что такой маленький и вредный омега перевернул мою жизнь, заставил поверить в истинность, а теперь пропал, будто кто-то свыше надо мной издевается. Я пару раз думал о том, чтобы сделать что-то с собой, ведь без тебя это такой... кошмар. Я не хочу быть наследником компании своего отца, не хочу воспитывать псов без тебя (улыбнись). Но я понял, что хочу жить просто ради того, чтобы знать, что с тобой всё хорошо. Не знаю, что делать. Я хотел поговорить с тобой и, вообще-то, до сих пор хочу, но, кажется, тебе это не нужно. Ты всё решил. И всё же... Может, дашь мне ещё один шанс? Один разговор, я о большем не прошу. Просто поговори со мной, пожалуйста. Сегодня вечером я буду ждать тебя в том „Маке“, в котором мы ели перед тем, как поехать в кино на „Мстителей“. В 18:00 буду там. Не знаю, возможно, я просижу там до утра, всё надеясь на что-то. Просто... Приезжай, малыш. Я не хочу верить, что у нас вот так всё закончится. Один разговор. Я люблю тебя. P.S. Если так и не придёшь, клянусь, я отстану от тебя. (Но мне этого очень сильно не хочется, боюсь, что сдержать это обещание будет очень сложно, но если тебе это нужно, я постараюсь)». Хосок глупо улыбался, понимая, что у него вновь по щекам текут слёзы. Он стёр их костяшкой и растерянно обернулся на часы. 21:37.