Мотылёк из стали

      На всем протяжении половины своей жизни, а люди живут, по сути, не так долго, Марни встречалась лицом к лицу с одной и той же картиной — женщине нужно притворяться и молчать, чтобы быть… настоящей женщиной? Наверное, все началось с того момента, когда в школе её назвали некрасивой из-за отсутствия переднего зуба и торчащих ушей, на что в ответ она толкнула обидчика так, что тот отлетел и случайно, ну вот, правда, случайно, ударился затылком об стену.       «Ха-ха, так ему и надо» — думала тогда Марни, однако, ей сказали, что девочки себя так не должны вести. Потому что ты, мать его, ДЕВОЧКА.       Оказывается, как тогда объясняла учительница, Марни понравилась этому мальчику и тот специально назвал её некрасивой.       Значит, думала тогда Марни, тот, кто делает больно и обижает, оказывается, тебя любит. Тогда почему убийцы и насильники сидят в тюрьме? После прихода к таким выводам её перевели в другую школу. Но вопрос так и остался открытым: почему насилие и издевательство это признак внимания?       Родившись во вполне нормальной семье в маленькой деревне у кукурузного поля, Марни жила с мамой, папой и сестрёнкой. Но даже в семье, где не было насилия в привычном понимании, она часто видела одну и ту же картину — мужчина всегда прав, и его надо слушаться. Если мама приходила со школы, а она преподавала в младших классах, готовила, убиралась, следила за успеваемостью детей и умудрялась при этом быть любящей мамой и женой, папа приходил с фермы и… Уставал. Да, работать на ферме это вам не бумажки писать и кастрюли драить, но, согласитесь, попахивает как-то несправедливостью.       Пропустим моменты взросления и сделаем акцент на её карьере. Переводчик в армии и этим всё сказано. Работа не из лёгких, но зато очень полезная и чистая. Только вот принимали это, как должное, ведь она ДЕВОЧКА. Девочкам легко учить языки. Потому что ты ДЕВОЧКА. Не потому что ты держишь дома отдельный шкаф со словарями, не потому что тратишь годы на то, чтобы понять систему языка, а просто потому что ты девочка.       Когда кто-то из парней хвастался, что говорит на двух языках, и то со справочником, то это принимали так, будто он говорит на всех двухстах!       «Какого х…» — думала Марни в такие моменты.       Женщина не должна хвастаться. Всё женщины — гуманитарии. Женщина — это мать. Мать — это женщина. Быть женщиной легко!       Нет.       — Я не поеду с ним! — возмутилась Марни у Салливана. — Вы вообще видели, что он сделал?!       Пришёл день икс. Икс, потому что пришло время посетить деревушку на опушке, где был продовольственный склад. Конечно, всё на своём горбу Марни таскать не собиралась, дело за малым — надо забрать со склада всё, что надо, чтобы оттуда уже отправили загруженный самолёт. И она два раза участвовала в этом. И дважды не рассчитала количество продуктов, из-за чего ей зарплату сократили. Быть гуманитарием непросто. Но даже с этим она смирилась. Но не с тем, что поедет в сопровождении автобота.       — Это твоя работа, — поставил перед фактом босс. — Конечно, очень печально, что так вышло, но Оптимус извинялся за такой случай. И дал слово, что такого не повторится.       — Я его боюсь! И не хочу ехать с ним! Почему не с Бамблби? — хныкала она. — Вот с ним я бы поехала.       — Потому что он и в команде с тем красным автоботом едет на задание. Миринг не оповещает о своих планах.       Девушка сокрушённо промолчала.       — Жду отчёта завтра в обед.       Марни читала длинный список всего, что надо и не надо, уже представляя, как её отчитывает Шарлотта. Собрав все документы в одну небольшую сумку, она была готова к отправлению.       Лишь один пункт её крайне сильно смущал. Но, каким бы Джеймс Джей Салливан ни был добрым, повторяться мужик не любил, а, значит, и переспрашивать не стоит. Документ подписан, надо выполнять.       «Он же меня убьёт» — подумала Марни, вспомнив Кроссхейрса, который изрядно поигрался с ней, сломав руку.       Да, пусть само падение и было не таким уж болезненным, каким-то образом в тот момент удача напрочь отвернулась от неё. Перелом лучевой и локтевой кости. Благо, без осложнения. В ближайшие четыре недели должно всё срастись, а пока гипс держал её конечность в полусогнутом состоянии.       Как-то не так она представляла свою работу. Не так должно было всё произойти. Да, мечта сбылась, но… Не совсем так, как она планировала.       Ангар автоботов был на удивление тихим. Зайдя внутрь, девушка не обнаружила Дрифта и Бамблби, которые, видимо, были уже на задании Миринг. Оптимус и Хаунд были в форме автомобилей, ожидая в углу хранилища. Судя по тому, что только Прайм двинулся в сторону Марни, здоровяк сейчас был в офлайне.       Марни вздохнула. Как бы она хотела, чтобы Оптимус был сопровождающим. С ним спокойнее, не страшно. Он благороден и храбр. Да так, как он, хочется за ним следовать, прислушиваться и доверять.       — День добрый, Оптимус, — поздоровалась Марни.       — Марни, — приветливо кивнул Прайм. — Как твоё самочувствие?       — Бывало лучше.       — Мне жаль, что так вышло. Такого не повторится.       — Всё… Нормально, — растерянно отвечает Марни, но при этом левая рука болезненно заныла. — Прости, что я… Накричала. Я испугалась и… В общем, мне стыдно.       Оптимус незаметно отсканировал её, особое внимание уделяя гипсу. Пульс учащён, возможно, от боли, которая со временем должна сойти на нет, а сейчас оставалось только терпеть. На лице множество следов кожных элементов в виде красных мелких точек, напоминающий угревую сыпь. Однако, имела нехарактерную белую кайму по краям язвочек. Шея, локти и предплечья были в расчёсах и такой же сыпи.       Несомненно, она нуждалась в медицинской помощи. Оптимус не стал вдаваться в подробности, так как врач, который наложил гипс вряд ли бы выпустил её наружу, если бы она была чем-то заражена или была в критическом состоянии. Этот опыт он усвоил от Рэтчета, да упокоит его Всеискра. Тем более, раз человек говорит, что в ним все хорошо, то пусть так и будет. У Оптимуса своих забот хватает со своей командой.       — Я хотел бы узнать, откуда у тебя тот шар, который ты так усердно защищала? — поинтересовался Прайм.       — Я не могу точно сказать… Я и не должна этого говорить вам, — тактично отказала Марни. — Не знаю, кто такой Кью, но эта вещь будет у нас, пока учёные не рассмотрят и не узнают, что это.       — Это капсула, — не тая, отвечает Оптимус. — Хранилище.       Девушка заинтересованно подняла взгляд на огромного робота.       — Никто не знает, что внутри, — честно признался Оптимус, на что Марни задумчиво поджала губы. — Я бы мог открыть, если бы ты мне его отдала.       — Полномочия не позволяют… Прости.       Документы. Бюрократия. Оптимус уже давно свыкся с тем, что люди дотошны к оформлению документации. И отчасти даже понял, почему это так важно, поэтому не стал ничего говорить. Он подождёт официального разрешения.       — Оптимус, — обратилась Марни, неловко топчась на месте. — Меня отправляют на склад. Это недалеко здесь. И почему-то отметили, что будет со мной… Кроссхейрс.       — Да, я знаю, — отвечает Оптимус.       — Ты не мог бы поехать со мной вместо него? — с надеждой спросила девушка.       — К сожалению, нет. Моя альт-форма привлекает много внимания, — отверг предложение Прайм. — Я понимаю твой испуг, но будь уверена, Кроссхейрс не посмеет ничего сделать. В противном случае он будет казнён.       При последнем слове Марни вздрогнула. Не было видно и капли иронии или намёка на то, что Оптимус говорит это в переносном значении. Несмотря на то, что их ряды редели, Прайм оставался верен своему слову и обещанию, что будет защищать Землю и её жителей, даже если при этом потребуется лишиться одного из своих солдат. От осознания подобной холодной расчётливости и даже своеобразной жестокости Марни поёжилась.       — Вот и он.       Марни сглотнула сгустившую слюну, оборачиваясь в сторону размеренных шагов. Кроссхейрс остановился, держа дистанцию и смотря на неё с плохо скрываемой злобой. Связанный по рукам и ногам, спасибо, что не буквально, парашютист про себя считал варианты пыток, которым можно подвергнуть белковых существ, пытаясь успокоиться, взять себя в руки и достичь дзэна. Получалось плохо.       Слушая, как Оптимус коротко объяснил дальнейшие действия автобота, готовя его к заданию, до Марни дошло кое-что, что в её планы не входило. Судя по тому, как настойчиво Прайм велел не гнать на дороге и придерживаться ПДД и запретов на превышение скорости, Марни ждала безумно увлекательная поездка.       Он что, хочет повезти её?       — Стоп-стоп-стоп! Тайм-аут! Надо разобраться. Я не поеду внутри него. У меня есть своя машина, — теряя самообладание от страха быть уже не уроненной с огромной высоты, а выкинутой на скорости из машины, Марни начала искать пути отступления. — И, кажется, это немного неэтично — использовать кого-то живого, как… Не знаю… Машину что ли?       Оптимус искренне удивился, будучи тронут таким бережливым отношением. Пожалуй, он и сам замечал, что люди не особо волновались о том, что всё же роботы были живыми существами, используя их как обычных машин. Конечно, стоило учитывать и тот факт, что она просто боится. И это логично. Но даже в этом случае услышать от человека что-то, что напоминает о их живности и уникальности поразило. Она считала их живыми. Такими, как она сама, только больше и сильнее. Но никак не холодным металлом. Это приятно.       — Всё хорошо. Верно, Кроссхейрс? — спросил с особым тоном Оптимус, посмотрев на автобота холодно и с укором. — Ты не против пассажира внутри?       — Ничего не поделать, — ответил зелёный автобот, скрежеча дентопластинами.       «Чёрт» — казалось, что у Марни все нутро сжалось от страха.       Дождавшись своего пассажира, Кроссхейрс снова посмотрел на неё. Даже на таком расстоянии он слышал, как хлипкое человеческое сердце сильно билось под тонким каркасом рёбер. Марни стояла с рюкзаком на перевес, накинув на плечи джинсовую куртку поверх свободной футболки, скрыв макушку бейсболкой. Напряжение в воздухе можно было ощутить физически, на что Оптимус смерил Кроссхейрса тяжёлым взглядом ярко-синих окуляров, напоминая, что его ждёт, если он его ослушается. И повторять его участь никто не собирался.       «Терпение — путь воина» — подумали одновременно Кроссхейрс, Оптимус и Марни, по-разному представляя себе смысл этих слов.       Сколько бы раз она ни видела трансформацию, это всё равно завораживает, как будто впервые. Плавно, деталь за деталью, сдвигая конструкцию и собираясь в компактный автомобиль, механизм планомерно рассыпался и собирался заново. Марни почувствовала, как вспотели ладони.       Дверца со стороны водителя открылась, не особо приветливо приглашая внутрь, куда девушка с особой осторожностью села, аккуратно скинув рюкзак и джинсовую куртку на пассажирское сиденье. И стоило этой дверце закрыться, как паника подкралась прямо в душу.       Динамик загорелся ядовито-зелёным светом, мотор шумно заурчал, и Кроссхейрс плавно тронулся с места.       Паника нарастала в геометрической прогрессии, с каждым метром, отделяющий её от хранилища и от Оптимуса. Казалось, что сердце билось с такой силой, что даже загипсованная конечность пускалась в пляс. Дыхание медленно, но верно учащалось. Ладони противно потели, отчего не хотелось ничего в салоне трогать, но, к сожалению, тело продолжало предательски подставлять — футболка липла к спине, нагревая кожаное сиденье теплом своего тела. Хотя, скорее уж жаром. И Марни старалась лишний раз не дёргаться. Если бы была возможность, то она и дышать бы перестала.       «Я думала, что смогу с ними подружиться» — ощущая, как страх начинал её душить, с обидой подумала Марни. — «А сейчас боюсь даже откинуться на сиденье».       Салон, в котором она находилась, был абсолютно девственно чист. Даже запах был свойственный для новой техники. Ни пылинки, ни соринки. Даже отпечатков людей не было!       — Слушай, человек, — вдруг пробасил голос в салоне, отчего Марни вздрогнула. — Твоё эм-поле меня сбивает с толку.       «Мне физически неприятно» — хотелось сказать автоботу, но показывать свою слабость он не стал бы никогда.       — Прости, — сглотнула Марни и сжала краешек своей футболки. — Но я не знаю, что такое…       — Хватит бояться, — тут же перебил её мямлю Кроссхейрс. — Я тебе ничего не сделаю.       При этом слове Марни невольно глянула на свою загипсованную руку.       — Тем более ты разогреваешь мой корпус.       Почему-то стало стыдно и жутко неловко. Кроссхейрс добавил оборотов внутренней вентсистеме, тем самым снижая температуру внутри салона. Приятный холодок прошёлся по телу Марни, отчего та покрылась мурашками, но молча поблагодарила, так как ей этого не хватало. Даже дышать стало легче, словно с шеи сняли верёвку.       — Что это с твоей кожей? — поинтересовался зелёный автобот.       Марни посмотрела на свои вспотевшие ладошки и стыдливо прикрыла их, обняв себя. С плеч до сгиба локтей кожа была покрыта красными точечными элементами, в некоторых местах имея белую кайму вокруг. Смотрелось очень плохо.       — У меня псориаз, — севшим от страха голосом ответила Марни, надеясь, что так хотя бы наладит контакт с ним. — Это генетическое заболевание.       — Кожа регенерирует в шесть раз быстрее, — ознакомившись несколькими сайтами в интернете, говорит Кроссхейрс. — Интересно. Ты бы стала отличным источником для исследования.       Марни сглотнула. Вот становиться частью эксперимента не хотелось совсем!       — Успокойся, — усмехнулся Кроссхейрс. — У меня всё равно нет оборудования с собой.       Успокаивать Кроссхейрс явно не умел. А, может, просто не хотел. И всё же Марни постепенно переставала бояться. Страх пусть и был, но уж точно не кричал ей в ухо, что надо бежать из салона.       — Ты учёный? — осторожно спросила девушка.       — Некогда был им. Сейчас не те времена, чтобы заниматься наукой.       Поняв, что он имел ввиду, Марни сделала себе в лишний раз этого экспериментатора не злить. И наступило неловкое молчание, которое человек не стал нарушать, прикрыв глаза, слегка склонив голову на бок, чувствуя, как приятно расслабляет гудение мотора и прохладный ветерок из кондиционера.       В какой-то момент Кроссхейрс заметил, что человечек крутит в руках сигарету, забавно обняв здоровой рукой сломанную. Такие слабые существа, Праймус! От падения с небольшого расстояния готовы разбиться насмерть. Состоят из плоти и крови, что кажется самым неудачным скачком эволюции. Да хоть хитином были бы покрыты, и то защита! А у них… Кожа.       — Курить вредно, — произносит автобот и, не подумав, ляпнул. — Ты же девушка.       — И вы туда же, — на удивление раздраженно отвечает девушка.       — Что? Чего ты огрызаешься? — Хмыкнул автобот.       Что это нашло на неё? Такая реакция нелогична. Но запреты курить и пить, потому что ты девушка… Так глупо. Но ей надо было закурить и успокоиться. В последнее время это единственное, что её понимает и помогает. Работать в мужском коллективе крайне, не просто.       Ни один мужчина не поймёт, что значит быть женщиной, так как ничего от первых не ждут, а вот на вторых вешают горы, оперев небеса их хрупкими плечами. Обидно, но ничего не поделать.       «Ты же будущая мать, как ты можешь курить»?! «Ты же пример для других»!       А мужчины не пример… Они не будущие отцы… Господи, как же это несправедливо. Им можно устраивать оргию, издеваться над кем-то, шляться по ночам, и ничего им за это не будет. От них не ждут хороших оценок. Не требуют быть идеальными. А всё потому что «они же мужчины». А ты худей, читай, выпрями спину, улыбайся, не кури, не пей, никаких связей до брака!       Кроссхейрс начинает ощущать, как щеки девчонки начинают краснеть от злости. Поразмыслив, что он мог не так сказать, мех так и не нашёл ответа. Но он все равно не даст ей курить в своём салоне.       Вскоре злость сходит на нет, заменяя это чувство сожалением и разочарованием. Марни аккуратно поглаживает загипсованную руку, пытаясь унять внутри зуд от псориаза. Наверное под ней творится ад…       — Я бы провел физиотерапию, если бы ты сейчас не агрилась, — к слову говорит Кроссхейрс, намекая на её характер. — Рука зажила бы быстрее.       — Рука не болит, если её не напрягать, — признается Марни. — Меня больше пугает стресс, равносильный угарному газу…       — Чего?..       — Псориаз беснуется, если есть психоэмоциональный фактор. А с вашим появлением я стала дёрганной, — последнее совсем уж тихо сказала она.       — И что мы сделали? — спрашивает довольно грубо Кроссхейрс. — То, что ты психованная не наша вина.       — Да? А то, что вы облили меня 96% спиртом тоже не ваша вина? — подняв взгляд светло-серых глаз на горящий зелёным светом панель, спрашивает она. — Всё равно, что в чан с кипятком опустить!       — А у тебя что, языка нет, чтобы сказать сразу? — хмыкнул Кроссхейрс. — Будешь также молчать, тебя продолжат унижать!       — Да ладно, такой умный? — Раздражённо спрашивает Марни. — Что я могу сопоставить вам или им?       — Причём тут сопоставить или наказывать? Просто сказать не вариант было? —Не желая проигрывать этому человеку, рявкнул зелёный автобот. — Думала, что мы убьём тебя? Такого ты о нас мнения?       — Из меня варвара не делай тут, пожалуйста. Да, я молчала, хотя мне было больно, когда вы обливали меня антисептиком, или когда вы ржали со всеми вместе. Было больно, когда ты издевался надо мной, подбрасывая в воздухе! И было страшно, когда ты меня уронил, — с обидой в голосе отвечает девушка, отчего автобот скривился, возмущаясь. — Я молчала не потому, что у меня «языка нет», а потому что моя прежняя жизнь причиняла мне боль КАЖДЫЙ день. Я потратила годы, чуть ли зад себе не рвала, чтобы сюда попасть, а ты… Руку мне сломал.       Кроссхейрс пытался возразить, сказать, что она неправа, она глупая, тупая или хочет жалости, но нет. Горькие, как злоба Юникрона, слова прожигали его искру, нагревая нейроплаты, но всё равно… Никаких слов не находилось.       Продолжая вертеть на кончике пальцев сигарету, Марни обращает внимание на ещё один цвет в салоне, помимо зелёного… Как линзы Кроссхейрса, горящие ярким лазуритом, однако в этом, казалось бы, в добром и нежном свечении, не было ни добра, ни нежности. Просто цвет. Просто оболочка. И просто красота.       — Прости, — шепнула Марни и слабо улыбнулась. — Я не должна была злиться на тебя.       Психологическое насилие какое-то. Отвечать на остроту, на злость и на ярость Кроссхейрс умел, а вот на признание… Извинение… Нет.       — Расскажи, я хочу знать, — больше уж потребовал, чем попросил Кроссхейрс. — Одно предупреждение о вреде курения вряд ли кого-то разозлило бы.       Наверное это дурман усталости. А может это вообще заебота жизни довела, но слова сами полились с её уст.       — Мне просто не повезло родиться женщиной, — пожала плечами Марни, на что Кроссхейрс промолчал. — Мы живём в мире извращенцев, которые могут спокойно повесить на нас клеймо, чтобы оправдать себя. «Алкоголик». «Неудачница»… «Шлюха».       Ну, Кроссхейрс знает, что это, точнее, кто эти люди. И в их расе они тоже встречались. Отношение к ним такое же, мерзкое, оскорбительное. Особенно последнее. Просто сосуд для развлечений. Но всё же, в их культуре они выделялись яркими огнями, красками и сладкими речами, что не очень свойственно в данный момент к этой девушке.       — Посмотри вокруг, Кроссхейрс! Мужчины каждый день творят ад наяву, но про них слагают легенды, они — рок-звезды и крутые парни. Их хвалят, вешают венки победителя из лавра, — переведя серые, как снежная буря, глаза на автобота, говорит Марни. — А женщина — это мать, которая недоглядела; жена, которая не удовлетворила; дочь, которая разочаровала; красотка, которая не дала популярному парню… Одеваешься слишком красиво? Скажут, что ты специально провоцируешь других, а значит «так тебе и надо, сама виновата». Слишком недоступна и свята? «Набивает себе цену, ждёт богатенького хахаля». А теперь и курить тоже нельзя.       — Могла возразить, — прогремел парашютист. — Постоять за свою правду.       — Больно мне надо… Главное душа, если до нее дотянуться. Сила красоты души людской - упрямство и непокорность. Я справлюсь.       И тишина. Ему немного стало понятно, почему она разозлилась. Ну, он, наверное, так бы отреагировал. Когда Кроссхейрс собирался уже продолжить разговор, то замечает, что Марни уснула, все ещё сживая в руке сигарету.       Ну, в другой раз… Хоть бояться перестала.       В течение последующих двух часов он проехал без собеседника, ориентируясь на юг, не тревожа человека, зная, что у них режим офлайна мог активироваться в любое время, чаще по ночам, а не как у них, когда действительно системы нуждаются в отдыхе. Но один плюс в таком отдыхе был — люди могли проснуться сразу, а вот трансформеры в глубоком стазисе таким похвастаться не могут. Разве что Прайм, который всегда начеку.       Марни, как и ожидал Кроссхейрс, проснулась от лёгкого дрожания, когда он проехал по каменистой неровности дороги. Человечек вздрогнул и с забавным звуком открыл рот.       — Мы почти прибыли, — сообщил автобот.       — Хорошо, — потирая глаза, ответила девушка и посмотрела на часы. — Прибыли раньше… Там ещё закрыто. У нас пропуск с четырёх часов.       — И что теперь? Чем ты обычно занимаешься здесь?       — Еду домой.       Кроссхейрс задумался. Даже, если бы человека с ним не было рядом, он все равно не горел желанием впустую тратить бесценное топливо. Оставлять её, когда уже успел накосячить перед Праймом, по сути, случайно уронив, Кроссхейрс не решался. Уж больно не хотелось ещё раз проходить через моральный кошмар. Все ещё было неприятно вспоминать то, что говорил Оптимус.       — Поехали, — согласился Кроссхейрс. — Всё равно делать нечего, тем более приставили к тебе в няньки.       Марни обрадовалась, так как бывала дома очень редко. А в такие моменты, когда ей приходилось работать на складе, она могла навестить семью. Но никогда не думала, что поедет с автоботом.       Проезжая мимо стареньких домов, Кроссхейрсу показалось, что он попал в недалёкое прошлое, так как понятие цивилизация тут было только на словах, но никак не на деле. Дорог нормальных не было, зданий огромных не было, толпы народу не было, шума тоже не было. А что было? Крупный рогатый скот, птицы, несколько людей, одетые просто и практично, несущие то ведра, то лопаты, то ещё какую-то утварь.       При виде знакомых улиц Марни улыбнулась и неосознанно взялась за кожаный руль, всматриваясь в картину перед собой, наслаждаясь тишиной этого места. Кроссхейрс на прикосновение человека ничего не сказал, лишь по одной причине — он считывал эмоции. Приятно. Мотор тихо заурчал, и они поехали дальше.       — Тут левее, — не пытаясь даже управлять машиной, говорит она. — И прямо.       Автобот молча повернул, всё чётче ощущая нахлынувшую на человека радость. В Марни эмоции уже не влезали, и она улыбалась, всматриваясь вдаль и нетерпеливо ёрзая.        Это было так странно. Кроссхейрс возил до этого других людей, но такого не ощущал никогда. Настоящая буря эмоции! И ни одной отрицательной! От неё веяло успокаивающим теплом, заражая его самого, отчего и он сам стал ощущать тоже самое, что и она. Напряжение в Искре понемногу ослабевало, туманом окутывая рассудок, расслабляя, словно утягивая на дно густой маслянистой массы.       «Люди так эмоциональны» — пытаясь вернуть свой боевой настрой, встряхнулся Кроссхейрс. — «Не знаю даже, хорошо это, или плохо».       Марни остановила машину у старого дома из выжженных кирпичей красного цвета, без каких-либо новомодных дымоходов и ворот. Совершенно низкий, маленький домик для такой же маленькой низкорослой семьи. Двор, ограждённый старыми палками и всяким хламом, стал препятствием для гусей, которые ходили по округе дома, временами смотря на непрошенных гостей, издавая смешные, как казалось, Кроссхейрсу, звуки.       Пока он осматривал птиц, Марни вышла из салона, осторожно закрыв дверь и, обойдя её, встав у калитки.       — Привет, Моцарт, — улыбнулась девушка белоснежному гусю, который пялился на неё, надеясь, что у неё есть что-то вкусное. — Здравствуйте, Ван-Гог, у вас шикарная причёска. Мистер Тесла, вы чудесно выглядите!       «Башню снесло» — сделал вывод Кроссхейрс, наблюдая за тем, как Марни говорила с птицами, чьи имена были схожи с именами великих, как считало человечество, лицами. Странно так-то, что гуси гоготали и оживленно стали расхаживать перед калиткой, смотря на гостью.       В этот момент из дома вышла девочка лет пятнадцати крепкого телосложения, одетая в спортивные шорты и футболку. Светло-карие глаза, точно мёд под солнцем, радостно засияли при виде сестры. Каштановые короткие волосы до плеч были распущены на открытые загорелые плечи, тем самым придавая ей беззаботность и лёгкость.       — Марни! Мама, Марни приехала! — радостно пискнула девочка и побежала в сторону гостьи. — Лови меня!       Девушка улыбается и, немного наклонившись, позволила на себя накинуться. Девчонка налетела с разбегу, повиснув на Марни, пока та по инерции не откинулась назад, прижавшись спиной к машине.       Одно касание. Минутный контакт! Даже этого хватило, чтобы ощутить ту радость, что она ощущала. Приятно до дрожи! Кроссхейрс бы в блаженстве заурчал, но сдержался, так как нужно соблюдать маскировку, а мурлычущий автомобиль посреди села этому никоим образом не способствовал.       — Привет, обезьянка, — говорит Марни, немного отходя от Кроссхейрса и взглядом извиняясь перед ним за лишние прикосновения.       — Кого там привело? — послышался голос из дома.       От строгого, но все же мягкого тона женщины Марни замерла, после чего опустила сестрёнку на землю. А когда из дома вышла миниатюрная женщина пожилых лет с белокурыми волосами, собранными под косынку и в зелёном сарафане ниже колен, держа в одной руке ведро с чистым бельём, Марни встретилась со взглядом светло-карих глаз этой прекрасной особы и слабо улыбнулась.       «Ох» — Кроссхейрс почувствовал дрожь своих нейроплат от тех ощущений, чем зарядила его Марни. Давно он не ощущал себя таким живым. Такие чувства! Такие эмоции! — «Человек, да ты радиоактивна!»       — Ты приехала, — с улыбкой проговорила женщина, идя в сторону гостьи.       Сбросив на землю ведро с чистым бельём, она уже торопливо бежала в её сторону, раскинув руки, желая обнять своё чадо, словно та сейчас пропадёт. Марни утонула в мягкости и нежности материнских рук, почувствовав себя снова той самой маленькой девочкой, которая всё всегда портила, но всё равно оставалась любимой. Её жадно прижимали, целуя в висок и щеки, разрушая все оковы тоски и отчуждения. Даже боль в руке затмилась от нежных касаний!       Марни не выдержала, тяжко выдохнув, после чего обессиленно, так устало, словно несла на себе груз всего мира, приложилась лбом об плечо матери, позволяя себя обнять крепче.       — Дай угадаю, опять на пару минут? — спрашивает Мать, поцеловав впалую щеку.       — Да, я на работе.       — Какая у тебя тачка клёвая! — восхитилась девочка и уже собиралась взяться за дверцу, чтобы открыть, как тут же была одёрнута сестрой. — Что?       — Это не моя машина, — говорит Марни. — Дали по работе.       — Но я ничего не сделаю. Просто посижу.       — В другой раз, Маринетт. Хорошо? — не желая оставлять сестру наедине с автоботом, Марни потянула её к себе. — Тем более, я здесь на пару минут. Идёмте в дом!       Посмотрев на Кроссхейрса за спиной, она тихо выдохнула, попросив про себя прощение у меха. Идя вслед за матерью, Марни осматривалась, удивляясь, как тесно вокруг. Видимо, она вправду повзрослела, раз все вокруг такое маленькое… Или жизнь в большом городе так повлияла на неё?       Зайдя в дом и ощутив запах свежей выпечки, Марни на миг забыла обо всем, застыв на пороге, смотря на часы в виде кукушки прямо перед входом. Увидев такую реакцию дочери, Сара улыбнулась, идя в сторону маленькой кухни. Как раньше. Как в детстве.       Поставив на стол кружку с только что прогретым молоком, Сара посмотрела на свою дочь, которая осторожно, словно боялась что-то задеть, чувствуя себя слишком неповоротливой и большой, садится за стол. Взяв тёплый стакан и, дождавшись, пока туда капнет ложка мёда, Марни сделала осторожный глоток… Так вкусно!       Сара смотрела на девочку, её девочку, которая так жадно пила вкусность, а потом, прямо как мальчишки с улицы, вытерла кистью остатки пенки.       Впалые большие глаза серого цвета, с густыми ресницами и широкими полосами бровей… Длинный, прямой нос с горбинкой, как у настоящих римлян… Волевой квадратный подбородок и высокие скулы, которые полностью стирали остатки детских черт с лица. Но вот…       — Марни, твоя кожа… Ты не лечишься? — спросила Сара, грустно смотря на неё. — Почему ты так запустила?       — Немного… стрессово на работе. Не переживай. Всё терпимо.       — На тебе лица нет. Выглядишь уставшей.       — Это… От сухости кожи. Я в порядке.       Не признает, что действительно запустила себя. Не скажет, что ей тяжело. Настоящая Валькирия, её храбрая и волевая девочка.       — Как папа? — осторожно спрашивает Марни, держась за тёплый стакан молока. — Видитесь?       — Иногда на ярмарке, — отвечает женщина. — Навестишь?       — Нет, вряд ли, — хмыкнула Марни. — Да и не будет он рад мне.       — А я его видела недавно, — вмешалась Маринетт, сидя рядом с сестрой. — Дал денег немного.       — Понятно, — улыбнулась Марни. — Хоть и не с нами, но пусть у него будет всё хорошо.       — Ага, — с готовностью согласилась Маринетт.       Сара невольно улыбнулась. Её девочки обладали самым ценным сокровищем в мире, что не сыщешь даже при дневном свете — доброе сердце.       — Что с твоей рукой? — спросила Маринетт, смотря на белый гипс.       — С лестницы навернулась, — повела здоровым плечом Марни. — Ничего серьёзного. Через месяц буду, как новенькая.       Встав, Сара подошла к полкам с лекарствами, доставая контейнер, который она собирала каждый год, надеясь, что Марни придёт на лечение. И вот, этот день настал.       — Не стоило, — улыбнулась девушка, смотря на упаковки мазей и растворов. — Это ведь даже не лечит.       — Это облегчит твой зуд. По возможности на море бы тебе поехать. Соль благоприятно подействует на тебя.       — Пока… Нет такой возможности, — уклончиво ответила Марни. — Но я что-нибудь придумаю.       Говоря о чем-то несерьёзном и лёгком, девушка шла рядом с матерью, слушая спокойный голос, который внушал силу и уверенность, и даже позабыв о времени. Когда Марни уже выходит на небольшую полянку перед домом, Сара просит подождать ещё пару секунд. Девушка медленно идёт в сторону машины вместе с сестрой, как вдруг замечает, что Кроссхейрса окружила стая гусей.       — Твою тачку сейчас заклюют, — смеётся Маринетт и бежит гонять птиц. — Кыш, сэр Бетховен!       Марни улыбнулась тому, как бедолага пытался отогнать от себя гусей, не привлекая внимание соседей, которые через окна своих домов смотрели на машину, которая вообще не вписывалась в рамки их деревни. Она помогает отогнать гусей, после чего садится в машину, виновато смотря на динамик.       — Прости, что долго, — шёпотом незаметно от сестры извинилась Марни.       Опустив окно, девушка смотрит на запыхавшуюся сестрёнку, которая прижимается к двери машины, смотря на сестру счастливыми глазами.       — В следующий раз ты меня покатаешь!       — Хорошо, — сдалась Марни и, посмотрев ей за спину слабо улыбнулась. — Мама идёт.       Сара несла контейнер с какой-то выпечкой, завернув в полотенце.       — Вот, булочки тебе на работу, — положив увесистый контейнер на её колени, говорит мать. — Прямо с печи. И глазурь зелёная. Твой любимый цвет.       — Фе! Я вспомнила, как ты лягушек дома держала, — скривилась Маринетт.       — И ничего не «фе», — усмехнулась Марни. — Они квакают мило. И, вообще, это нормально — жить вместе с родной сестрой.       — Держать лягушку дома была плохой идеей, Марни, не спорь, — улыбнулась Сара и посмотрела на чистый салон машины. — Тебе, наверное, уже пора… Я так горжусь тобой. Выкарабкалась на свет. У тебя красивая машина. Не испачкай.       — Д-да, это… Не моя… Спасибо.       — Приезжай чаще, милая, — поцеловав её в лоб говорит мать.       — Хорошо, мама… Пока, Маринетт.       — Чао-какао!       Не дожидаясь, пока она сама заведёт двигатель, Кроссхейрс начал движение, пока Марни откладывала два контейнера на сиденье рядом.       Марни смотрела через зеркало на отдаляющую фигуру матери и сестры, чувствуя тоску и желание вернуться. Но работа не может больше ждать, тем более вряд ли у автобота железное терпение, несмотря на железный корпус.       — Так значит, лягушку держала в доме? — нарушил тишину Кроссхейрс, не скрывая задорных ноток.       — Боже, я… — заулыбалась Марни и в смущении прикрыла рукой лицо. — Да, они мне нравятся. Это же не криминально!       — Интересно.       Марни улыбнулась, смотря на дорогу перед собой, не веря, что она осуществляет давнюю мечту. Она внутри салона автобота, говорит с ним и едет на совместную работу. И, кажется, они немного сгладили углы после первого знакомства.       Ничтожный момент, ничего не значащий для такой долгоживущей и высокотехнологичной расы, как он, но почти вся жизнь, вложенная ради этого момента, труд человека. Он не поймёт, какого это, потратить одиннадцать лет на один только случай, на момент, на простое «привет», когда тебе отмерено время меньше девяноста лет.       «Для меня они целая книга, вся моя жизнь» — с грустью подумала Марни. — «А для них я лишь одна страница, о которой они забудут. Но я… Всё равно я счастлива».       Опьянённый её эм-полем Кроссхейрс позабыл о том, что несмотря на победу в прошлой войне, не все десептиконы были пойманы и ликвидированы. Эмоции людей губительны. Как для них, так и для других.       И только одна старая, потрёпанная, вся в царапинах чёрная офицерская машина поблагодарила людей за их эмоциональность, выезжая из тени заброшенного дома, выставляя на показ грозную надпись на боку:       «Карать и порабощать».