сложности отношений

Юнги понимает, что сегодня никуда не пойдёт. Это начинается с того момента, как он распахивает глаза. Голова гудит, внизу живота болезненно тянет, тело потеет и бросает то в холод, то в жар. Добро пожаловать в ежемесячный гон с восемнадцати лет. Юнги ненавидит этот период. Он берёт мягкое пушистое одеяло, которое дожидается своего часа, будучи сложенным в шкафу. Забирается на кровать и начинает создавать вокруг себя что-то наподобие гнезда. Уютного логова из подушек и одеяла, в котором можно переждать этот раздражающий момент. — Юнги-я, Чонгук-и пришёл! «Мама, не впускай его, эй! Вы же мои родители, где ваша совесть?!» — хочет выкрикнуть Мин. Только звуки, что вылетают из его горла больше похожи на бульканье. — Юнги? Мин дёргает одеяло на себя, таким образом закрывая прореху, своеобразный вход, который поставлял ему кислород. Чонгука это, конечно же, не останавливает. Он просто пробирается с другой стороны, пугая Юнги до икоты. — Это же я, чего ты? — шепчет Чон, несмело укладывая руку на его плечи. — У тебя вообще чувство такта отсутствует? У меня гон! Дай мне пережить это спокойно! — Но я могу тебе помочь! — Чем же? — Обнимашками, — выдаёт Чонгук. — Я тебя не буду трогать, клянусь! Только приобниму и всё! — Это я тебя трогать буду! Ты же не тупой… В комнате повисает тишина, разрывается лишь тяжёлым дыханием Юнги. — Хочешь, я тебя поцелую? — внезапно спрашивает Чонгук. Мин мигает глазами, неосознанно приваливаясь к его боку, вытягивая шею, чтобы быть поближе к нему, вдыхая приятный и уже по-особому родной аромат. — Давай, — выдыхает Юнги, сам сначала не понимая, что сказал. А, когда понимает, уже становится поздно. Чонгук перехватывает пальцами его подбородок, поворачивает лицом к себе, а потом наклоняется, чтобы тут же словить рваный выдох своими губами. Чон целоваться не умеет совершенно. Будто бы он, Юнги, умеет. Становится смешно, тепло в центре груди. Мин приоткрывает рот, несмело высовывая язык, чтобы провести влажную линию по чужой нижней губе. Чонгук вздрагивает, впиваясь пальцами в его бока сильнее. Наклоняет голову, пытаясь углубить поцелуй. Неумелый, но очень сладкий. Юнги принимает в свой рот чужой язык, вздрагивая всем телом и не сумев подавить приглушённый стон. Они замирают. Чонгук отклоняется, и Мин слышит, как сбилось его дыхание. — Это было горячо. Нет, «горячо» — это то, что чувствует Юнги, прикасаясь к своим щекам. — Боже, заткнись. Чонгук фыркает, внезапно чмокая его в эту пылающую щеку. Затем в линию челюсти, заставляя Мина запрокинуть голову. В адамово яблоко, в яремную впадинку. В основание шеи. А потом Юнги ослепляет резкая вспышка боли, из-за которой он невольно подаётся назад. Но руки Чонгука его удерживают на месте, а зубы продолжают впиваться в кожу, оставляя свою метку. — Ты придурок, — сипит Юнги, несильно треская его по спине. Чон расжимает зубы, выравниваясь. — Я слышал, что с меткой гон проходит легче, — заявляет он. У Юнги перед глазами словно красная пелена падает. — Ах, легче… Он нападает в ответ, крепко стискивая челюсть. Чонгук как-то жалобно вскрикивает, заваливаясь на спину, а Юнги поверх него. Вкус у Чона приторно-сладкий. Так и не скажешь, что альфа. Хотя, может быть, это так кажется Юнги. Они ведь половинки одного целого, предназначенные. Поэтому, должны нравиться друг другу. И Чонгук Мину нравится. И его широкие плечи, и рост, и овал лица, и чёрные глаза, и длинноватый нос, и руки его, которые в два раза толще его рук. — Отомстил? — блестит глазами Чон, болезненно скривившись, когда прикасается к только-только поставленной свеженькой метке. Кривится, а потом улыбается. И Юнги понимает: ничего просто так не делается. Если они истинные, то так и должно быть.