Что случилось в Академии?

      Джонни был любвеобильным, но не влюбчивым. Он обладал харизмой, приятной внешностью, легким веселым нравом и потому нравился девушкам. Девушки ему нравились тоже, но он никогда не считал себя влюбленным. По крайней мере до сегодняшнего дня. Марша, всегда одетая в растянутые, тусклые серо-черно-синие вещи, сегодня, в первый день второго семестра, явилась в каком-то новом платье в мелкий цветочек с пышными рукавами, а глаза подвела малиновой подводкой, от чего чуть не схлопотала от Эйбрамсона, который пристально смотрел на нее в коридоре. Она вызвалась решать сложную химическую задачу и, пусть ответ ее не был таким четким, как у той же Саяны, справилась Марша на ура. На биологии она вступила в дискуссию с Рири о соке одуванчика аптечного, а в конце урока взялась за доклад. Джонни показалось, что он готов серьезно влюбиться в нее. Раньше его привлекала ее внешность и легкий шлейф загадки, но теперь Марша словно расцвела. Джонни пугала ее обычная пассивность, а сейчас она точно стала, как настоящая мечта. Что случилось с ней за эти каникулы?       В столовой она сидела напротив Блейза и оживленно что-то объясняла, румянец на ее щеках стал еще ярче обычного, придавая ей вид девушки, что только-только вбежала в дом, пытаясь спрятаться от колкого мороза. Подойдя ближе, Джонни услышал, как она говорила: — …И все же я считаю, что он внес в музыку огромнейший вклад! Можешь даже со мной не спорить, я серьезно говорю! — Можно к вам присесть? — спросил он и тут же плюхнулся на стул рядом с Блейзом. — Ты всегда с нами сидишь, — хмыкнула Марша и вернулась к своему йогурту. — Жаль, что ты не приехала, — начал Джонни. — Еще бы, — сказала она.       Джонни снова поразился ее разговорчивости. Раньше из нее и слова нельзя было вытянуть, а сейчас она даже начала перебивать! — После вечеринки мы гуляли по Филадельфии; все, кроме Эдгара — может знаешь его — высокий такой, с литературы, — были здесь впервые. МЫ еще зашли в Художественный музей… — И стали все Сильвестром Сталлоне.       Джонни поднял глаза и увидел Ангелу. Рядом с ней стояли Гарфилд и Саяна. Почему его все перебивают? Сначала Марша, теперь Энджи… — Красивая подводка, Марша, — продолжила она. — Спасибо. — Вообще, мы с Гарфилдом пришли за Блейзом. Встретили Лео, он срочно собирает всех из нашего класса.       Блейз со вздохом встал, попутно заворачивая в салфетку маковую булочку. — А я пока посижу с вами, — сказала Саяна и, как абсолютная противоположность Джонни, который пару минут назад чуть не упал со стула, элегантно присела рядом с Маршей. — У нас, кстати, что-то вроде окна. Половины урока не будет. Не хотите пойти в сад? — Ты что, Саяна, там же… — устало заговорил Джонни, но Марша, словно бы его и не существовало, воскликнула: — Хочу! Пошли быстрее.       Джонни окончательно был шокирован. Его точно все перестали замечать!       Марша, тем временем, накинула на плечи свой рюкзак и встала. Чуть потянула за руку Саяну, и они обе направились к выходу. Саяна напоследок немного обернулась на Джонни, который недовольно на них смотрел.

***

      Сад встретил Саяну и Маршу чарующим холодом январского дня. Марша куталась в свою большую кожаную куртку и поражалась тому, как быстро Саяна оделась в свое длинное пальто, аккуратнейшим образом повязала шарф и надела кожаные перчатки. Она, как не странно, временами наблюдала за Саяной, и ей казалось, что Финниган просто не могла по-другому. Ее волосы всегда были аккуратно уложены, одежда до идеальности выглажена — казалось, все в образе Саяны было совершенным и безошибочным: от сдержанных жестов, спокойного голоса до кончиков темных, ровно и коротко стриженных волос. Она не красила ярко ногти, губы, глаза, но все же ее элегантность, безукоризненная опрятность и классика выглядели куда эффектнее малиновых губ и коротких раскрашенных во все цвета платьев Лилиан. Находясь сейчас рядом с ней, Марша казалась себе сущим беспорядком. — Какая красивая статуя! — заметила Марша и уселась на стенку пустого фонтана, стоявшего подле нее. — Эту скульптуру подарил граф Монтгомери. Он до самой смерти покровительствовал школе, и никто не знает до сих пор, почему. Я слышала, что лик скульптуры высечен по образу его возлюбленной, которая, вроде бы была дочерью тогдашнего директора, — сказала Саяна. — Поэтично. — Марша вспомнила, как Блейз что-то говорил о скульптуре и графе. Да, тогда она была не в духе… — Возле нее постоянно околачиваются вороны. А еще временами разбиваются об нее. Все любят думать, что это какое-то школьное проклятие (знаешь, по канону у таких школ, как эта, обязательно оно должно быть), но я заметила, что птичьи трупы всегда появляются после дождливой ночи. Все объясняется. — Давно здесь учишься? — спросила Марша, которой, после плотного завтрака и разговора о мертвых воронах стало немного не по себе — она всегда была очень брезглива в этом плане. — С самого начала. С четырнадцати. — И это начало? — удивилась Марша. — Ну да. Ты разве не заметила отсутствия орущих детей?       Марша усмехнулась. Саяна, несмотря на свой закрытый, отчужденный внешний облик, на общение оказалась куда легче той же Ангелы. Марша хотела спросить, откуда же она ее знает — этот вопрос вертелся в ее голове при встрече с Финниган уже на протяжении целого месяца. Это звучало бы глупо, и… — Интересно, откуда я тебя знаю?       Саяна вскинула брови, в то время как Марша, наклонив голову к своему правому плечу, изучала ее лицо. — Ты с самого начала показалась мне знакомой, — пояснила она. — Это такой флирт? — с подозрением спросила Финниган. Марша удивилась, ее щеки и от холода, и от смущения порозовели сильнее обычного. Она не думала, что это будет выглядеть как флирт! Только сейчас у нее перед глазами пронеслись все те романтические комедии, к которым Памела питала тайную слабость. Почти в каждой роман начинался именной с этой фразы! — Нет, у меня память на лица с детства… — сказала Марша. Она выглядела такой неуверенной, сбитой с толка — просто кошмар! Иногда она хотела совсем не чувствовать никакого стыда и говорить все, что только придет на ум. А в такие периоды к ней приходило много чего. — Но имени твоего я не помню. Кажется, мне было десять. Я помню девочку, которая была просто маленькой копией тебя… — Бобби? — спросила Саяна. Марша была поражена. — Как ты узнала? — В десять меня звали Бобби. Саяна Бобби… Финниган. — Второе имя! Умно, — улыбнулась Марша. И все же, что-то в ее голове не сходилось.       В следующую минуту Саяна внезапно напомнила об уроке, и обе девушки направились в учебный корпус.

***

— Блейз, да ты настоящий царь Пирр… — О, благодарю, Лео! — улыбнулся он, в то время как учитель сидел на столе и пил какую-то коричневую жидкость, которая точно была не кофе. Мисс Чемберлен он уверял, что это коричный чай, но ученики были куда умнее замдиректора и ни разу ему не верили. — …Во время предложения сиракузян, — дополнил Лео. Гарфилд и Ангела прыснули от смеха, а Блейз смутился, хотя нисколько не обиделся. Знал же — есть над чем шутить. А дело все в том, что на каникулы всем желающим предлагали сделать исследовательскую работу и представить ее на первом в семестре уроке. Блейз, конечно же, схватился за историю, а потом что-то не так у него пошло — то ли Джонни со своими приглашениями виноват, то ли сам Блейз, которому катастрофически не хватило усидчивости и ответственности. Выбранные предметы не фиксировались (если ты выбрал перед каникулами биологию, а в итоге придешь представлять историю — никто ничего тебе не сделает), так что явился Блейз с работой о творчестве Чарльза Диккенса, которую было куда проще выполнить. К тому же, Диккенс был единственным писателем, которого он действительно любил и читал почти все его книги. Ничего страшного не случилось, разве что Блейз получил порцию шутливого осуждения от Пайнса. — Серьезно, Блейз, слишком я ждал твоего рассказа о двенадцати таблицах. Но, отдать должное, про Диккенса ты рассказал отлично. — Если не будет тут никакого подвоха, то спасибо.       Оказывается, Лео собрал всех для того, чтобы обсудить план на полугодие. Блейз узнал, что он всегда так делал. Говорил, какие темы будут изучаться, какие мероприятия будут проходить (в начале весны планируется поезка в музей). За это его тоже любили, ведь всегда можно было начать готовиться к какому-то зачету заранее или проходить учебный план вперед. — Наконец-то будем проходить Рим, — шепнула Ангела Гарфилду. — Греция интереснее намного, — ответил он. — Греки такие развязные, а Рим владел всем миром! — А я аморал, — сказал Гарфилд, и Ангела с усмешкой закатила глаза. — Не люблю античность, — вклинился Блейз, и оба посмотрели на него с огромным изумлением. — В античные времена люди добились куда большего, чем в то же Средневековье, — сказала Ангела. — Хотя бы устройство общества и власти, к примеру; они были намного прогрессивнее… — подхватил Гарфилд, но Блейз перебил его. — Я не умаляю заслуг аничности, я ее просто не люблю. — Блейз спорить с ними не хотел, так как недавно узнал, что и у Гарфилда, и у Ангелы дома стоит по дюжине различных бюстов с собраниями сочинений древних философов в придачу. — И к тому же, что вы скажете насчет рабов? — Для них придумали Сатурналии, — сказала Ангела и вместе с Гарфилдом повернулась в сторону Лео. — Не для них, вообще-то… — но они уже были поглощены речью преподавателя или сделали вид.

***

      Джонни обожал ездить на такси. Он мог говорить с водителями о чем угодно, а большинство из них и правда были очень говорливые. Он говорил с ними обо всех привычных водительских штучках: погоде, путешествиях, людях, ценах на нефть… Только вот в этот раз водитель ему попался неправильный. Он угрюмо следил за дорогой, а на вопрос о будущем фестивале в городе, соседствующим с тем небольшим городком рядом со школой, куда Джонни сейчас и направлялся, басом ответил, что ничего не знает. Наверное плохой день. Джонни пожал плечами и закутался в свой серый плащ. Быстрее бы добраться.       От праздника в городке не осталась и следа. Мишура убрана на дальние полки, снег сошел, превратившись в противную грязь, а люди вновь серьезные и скучные. Нигде даже не звучала музыка! Полная нецивилизация.       Остатки спокойствия Джонни улетучились, когда машина свернула на Верити-Лейн. Он смял рукав плаща и закусил щеку. Улица была крайне неприятная: извилистая, узкая, с серыми неприглядными домами, парой засаленных баров и маленьким магазином виниловых пластинок в самом ее конце, который мог бы стать оплотом нормальности здесь, если бы не гад, который в нем работал. Выходя из автомобиля, Джонни три раза глубоко вздохнул, взбил свои волосы и направился в этот самый магазин. В конце концов он не какой-то неудачник, а Джонни Майлз, как бы картинно это не звучало. Он никогда не был последним.       Дверь противно скрипнула, когда Джонни вошел внутрь. К скрипу примешался звон колокольчиков и птичек, висящих над дверью, и Джонни захотелось закрыть уши. Он осмотрелся: полки были уставлены виниловыми пластинками в самых разных упаковках, в стенных «пробелах» между полками были развешаны плакаты. Из освещения здесь была лишь скудная лампочка. — Знал, что ты придешь! Джонни обернулся и увидел Ноа с банкой пива в руке. Он сидел за кассой. — Выпиваешь на рабочем месте, — заметил Майлз. — Ну так у меня в жизни не было таких девушек, как Сью. — Он противно улыбнулся, и Джонни, который в принципе был пацифистом, захотелось размозжить его голову фальшивой «Грэмми»-статуэткой, стоящей на столе. — Тебе нужны деньги? — еще раз вздохнув, спокойно спросил Джонни. — Не помешали бы, продавцам не так много платят, — словно что-то прикидывая в своей голове, сказал Ноа. — И для этого ты устроил весь цирк?       Лицо Ноа вновь исказилось в улыбке, еще более гадкой, чем в первый раз. — Как эгоистично, Джонни, как будто весь мир вокруг тебя… — Это эгоцентризм. — Джонни закатил глаза. — Какая, нахрен, разница! Но ты даже не надейся, что я так сразу отсюда уеду. Ты хоть представляешь, чего мне стоило найти здесь нормальную квартиру? — По тебе не скажешь, что ты живешь в квартире. — А ты все та же ломающаяся телка, — усмехнулся Ноа. — Время идет, а Майлз все не меняется.       Джонни снова глубоко вдохнул и ненароком подумал, что так ему не хватит легких. — Ты же знаешь, мы все всегда можем решить мирно. С выгодой для тебя, — сказал Майлз. — Знаю я твою выгоду, Майлз. — Предлагай свои условия и отвали от меня наконец.       Ноа ухмыльнулся.

***

— Греция или Рим? Чайник засвистел, а Джонни и Саяна обернулись. Блейз уже час сидел на кухне в соседнем доме — пришел узнать, куда пропал Джонни, так как последнюю неделю до каникул они всегда шли вместе из школы, что стало уже почти традицией. Только Блейз спросил это у Гарфилда, так в эту же минуту дверь распахнулась и на пороге появился до нитки промокший Майлз. Он сказал, что ездил в город за едой и сигаретами, сбросил плащ (даже не выжал его! После плаща на полу осталась лужа, а потом пришла Саяна и заставила его все убрать). В итоге за окном все так же лил дождь, Блейз и Джонни сидели у окна за небольшим столиком и ждали чай, пока Саяна готовила себе брокколи с авокадо и выжимала сок из томатов. Джонни за это назвал ее ужасной извращенкой. — Что? — спросил Джонни, подскочив к чайнику. — Чью культуру выбираете? Из античности, — пояснил Блейз. — Конечно Рим, — сказала Саяна, размешивая овощи. — Ну кто бы сомневался, — усмехнулся Джонни. — В Риме наказывали за то, кем ты являешься, Рим — это большой золотой купол, наполненный всего лишь серой массой. Так что я точно элладец. — Римляне строги и серьезны, и добились просто всего, — продолжила Саяна. — А греки возвели свою страну в культурный центр. — Греки только и могли, что спать друг с другом и сочинять рассказики, в то время как римляне укрепляли свою нацию. — Какое узкое мышление, Саяна!       Блейз наблюдал за этими двумя. Он тут заметил, что ни разу не видел иного взаимодействия между Саяной и Джонни. Они постоянно либо спорили, либо предъявляли друг другу различные претензии, и шуточные, и нет. В это время в комнату вошла Ангела, спустившаяся за водой. — О чем они? — спросила она у Блейза. — Греция и Рим. — Энджи, ну скажи ты ей, что греки лучше! — воскликнул Джонни. — Вообще-то в целом я за Рим, но греки и правда крутые.       Саяна улыбнулась, а Джонни сказал: — Греки самые крутые! — А вы ни слова не сказали про религию, — заметил Блейз. — Это же одно и то же, — сказал Майлз, и на него уставились три пары глаз. — Это уже невежество, Джонни, — сказала Ангела. — И я все еще за римлян. Их религия была настоящей для них. Они видели в ней истину, а не повод для веселья, и старались познать саму суть, — сказала Саяна. — У греков она была насыщеннее. Они своей религией подарили нам целую отрасль среди разных культур, — заметила Ангела. — И все же она похожа на мишуру, да и долго не продержалась. — Не могу не согласиться, но зато какая эта мишура!       Ангела направилась к выходу, а Блейз сказал: — Ты разве не посидишь здесь? — Я готовлюсь к литературе. Тебе тоже стоило бы. — И она скрылась за дверью.       Джонни сел напротив Блейза и поставил на стол две больших не очень симпатичных кружки, на которых, впрочем, изящным шрифтом было написано: «Carpe diem». Над ними клубился пар, донося до носа теплоту и цветочно-фруктовый запах. — «Carpe diem»? Это из какого-то фильма? — спросил Блейз. — Да. «Общество мертвых поэтов», раза три смотрел его с Кристианом. — Странные чашки, — заметил Блейз. — Бракованные. Я заказывал четыре таких, с надписью, а вместо чайных чашек пришли вот эти лоханки. Но я все равно их люблю.       Саяна тем временем тоже села за стол и молча начала есть. — А я всегда ем в комнате, — сказал Блейз. — Я не хочу испачкать стол или покрывало.       Саяна, видимо, устала за готовкой и была не очень дружелюбной, Блейз решил к ней не лезть. — Кто хочет пива? — спросил Джонни. — Ты не просыхаешь, — закатила глаза Саяна. — Что за глупости!       Он уже поставил на стол две банки пива.       Время близилось к полуночи. Саяна ушла почти час назад, а свет на кухне все горел. Джонни сказал, что проверяющий сегодня Джо, а он обычно до «лесных» домиков не доходит — пройдется по первому ряду, а потом в бар. — Я купил столько комиксов в Ричмонде! Люблю их почти так же, как историю… — Никогда их не читал. Честно! Отец запрещал всегда, говорил, что пустая трата времени, и лучше читать книги. А потом у меня перегорело, — усмехнулся Джонни. — Да быть не может! Я принесу тебе. — Было бы классно. Может повесить на эту стену уже какой плакат? Картину? — Джонни указал на болотно-серое пространство над столешницей. — Видеть ее не могу! — А дома разве не меняют каждый год? Ну, место проживания… — спросил Блейз. — Меняют, до последних двух курсов. Мне тут жить еще полтора года, что хочу — то и делаю! — А тебе нравится Марша? — внезапно спросил Блейз, а Джонни поперхнулся чаем. — С чего ты взял? — Его щеки слегка порозовели, он, как и Марша, почти не умел бороться со смущением. — Ты серьезно, что ли? Весь декабрь за ней увивался, тут только слепой не поймет! — засмеялся Блейз. — Она очень… очаровательная, наверное. Я не знаю, влюблен я в нее, или нет, но я почему-то хочу узнать ее. Надеюсь, не будет типичных напутствий вроде «Тронешь мою сестру, и я оторву тебе…» — Будь уверен, нет. Мне хочется доверять тебе. — Тут Блейз тоже немного смутился. — Кстати, что с Маршей такое? Она не похожа на себя, совсем.       Блейз замялся, он не знал, что ответить. В эту же минуту в комнату заглянула Саяна и едва не прошипела: — Оба замолчите, вас на втором этаже слышно! Кто-то пытается спать! — И ушла. — Вот же Горгона! — У вас здесь веселее. — Это потому что тут я живу, — улыбнулся Джонни. — А не хочешь на фестиваль? В середине февраля, числах в десятых. Я не знаю точно. — Какой фестиваль? — Блейз обрадовался, что тему про то, что же такое творится с Маршей, забыли. — В соседнем городе, большом. Туда добираться два с половиной часа, но это того стоит. Фестиваль проходит каждый год, там проходят огненные шоу, выступают группы, открываются ярмарки, ну и вся прочая крутая фигня происходит. Кристиан ездил туда всегда, я тоже хочу. — Было бы неплохо, наверное. Нам ничего не сделают? — неуверенно согласился Блейз. — В выходные езжай куда хочешь. — А если не в выходные? — Мы всегда можем подделать записки от родителей. — Тут Джонни интригующе улыбнулся, и Блейз понял, что нашел себе правильных друзей.       Дело в том, что ему всегда хотелось дружить с кем-то, кто ничего не боится, ни о чем не волнуется, ничего не стесняется и просто живет, как хочет. Чтобы можно было направиться авто-стопом в соседний штат, абсолютно ничего не планируя, или пойти субботним вечером в бар, а в воскресное утро очнуться посреди улицы в Копенгагене. Блейзу нужен был кто-то, кто вытащил бы его из привычной конуры, раковины — называть можно как угодно. Блейз хотел веселиться и не оставлять времена юности окрашенными в серый цвет. Сам он был слишком осторожным, слишком волновался о том, правильный он шаг делает или нет, а потому жить легко и весело в одиночку ему было достаточно сложно. Рядом должен был быть кто-то, кто всегда его расшевелит. — В любом случае, я в деле, — сказал Блейз. — Дождь закончился, мне уже пора. Спокойной ночи.       Блейз встал из-за стола, похлопал его по плечу. — Спокойной, но я долго еще спать не буду. Мне захотелось написать стихи. — Ого! Дашь почитать? — Естественно, — сказал Джонни, а Блейз улыбнулся и скрылся за дверью.

***

      Всем, кто хоть сколько-нибудь интересуется творчеством Шекспира, известно, что в основе «Короля Лира» лежит сюжет Бриттских хроник, написанных Валийским историком. «Оригинальные» Регана, Гонерилья, Корделия и Лир не смогли натворить столько бед, сколько описал Шекспир. Лир, то есть, Леир, осознал свою ошибку, совершенную на почве благосклонности к грубой лести и затмевания сознания гордыней, и добро восторжествовало над двуличным злом. Правда, бедняжка Корделия хоть и не была несправедливо задушена, а счастливо правила несколько лет, будучи королевой, но все же драматично ушла из жизни, покончив с собой. Впрочем, это не так важно, а живая история живых людей не может быть интереснее знаменитейшей трагедии. И в ней играют роль такие человеческие пороки, как жадность, лицемерие и гордость, но они не столь утрированы, разрушительны, гнилы и приправлены чистым безумием, как в книге. Конечно, в задумке Шекспира лежит нечто намного большее, чем простая человеческая тяга к зрелищам и хлебу и, вместе с тем, что-то более прозаичное, чем рассуждения о гибели, что приносит людская порочность. Смысл опирается о нарушения феодальных порядков и их последствия, но, если отставить все социальные и политические переживания, что мы получим в итоге? Нисколько не утрачивающую сквозь столетия свою значимость проблему отцов и детей вперемешку с обличением того, насколько отвратительна бывает двуличность и насколько окаменевают человеческие сердца посредством обстоятельств, времени или собственной, внутренней червоточины. В каком-то роде эта пьеса о честности, о том, как слепы бывают порой люди, что, безусловно, подчеркивается не раз. Это произведение, возможно, самое темное, горькое и злое из всех, написанных именитым драматургом. Читая его, можно словно бы окунаться в пучину страшных страданий, бед и мучений. И речь не идет о нависшем над героями роке, как в том же «Макбете», — нет, свои беды люди чинят сами. — Я хочу быть Корделией, — заявила Ангела. Лилиан тут же молвила: — Я тоже хочу. — Ну куда она лезет? — шепнула Ангела Гарфилду, — она же совсем не подходит! — Я не читал «Короля Лира», — разочарованно протянул Блейз. Лео ответил: — Ничего страшного, тебе достаточно прочесть сценарий. Все-таки, я считаю, не будет считаться преступлением тот факт, что мы урежем некоторые сцены. В конце концов мы — школа, а не Бродвей.       Блейз вздохнул. Он ожидал чего-то другого, когда воодушевленный, несся на первое в семестре театральное собрание, где должны были объявить главную постановку, с которой вся группа будет работать до самого лета. Чего-то более камерного, возможно, по мотивам какого-то подросткового фильма (тот же самый «Бриолин» и «Смертельное влечение»), но никак не пьесу самого Шекспира, к постановке которого, не имея должного образования, он даже боялся прикасаться. Решения Лео были крайне смелыми.… Как можно доверить Шекспира группе подростков? Он либо придерживался слишком хорошего мнения о них всех, либо был достаточно недальновиден. Это не «Ромео и Джульетта» — достаточно простая в исполнении, составе действующих лиц и умеренная на страсти; не какая-либо комедия с феями и нимфами, это целый «Король Лир». Блейз когда-то давно смотрел постановку этой пьесы по телевизору и помнил, что в ней происходило много пугающих и сложных вещей. Одному мужчине, кажется, выкололи глаза и Блейз заранее сочувствовал тому счастливчику, что получит эту роль. Все лицо будет в этой бутафорской крови, которая, к тому же, отвратительно пахла. Сейчас она пылилась в маленькой кладовке, прилегающей к классу, но Блейз как-то наткнулся на открытую баночку и подумал сначала, что это в конец испорченный кетчуп. Лео, тем временем, объявил: — Не волнуйтесь, ролей хватит на всех! Даже больше: придется набрать несколько человек не из нашего класса для роли слуг и стражников. Наверное, придется давать за это по дополнительным баллам… — Может мне быть Лиром? — задумчиво сказал Гарфилд. — Ты, конечно, душевно очень стар. Попробуй, — сказала Ангела, положив руку ему на плечо. А потом добавила: — И все же это нечестно. Уже вторая годовая постановка с главной мужской ролью! Мужчины здесь играют королей и графов, а я должна быть какой-то дочерью. — Но все его дочери — королевы, — сказал Гарфилд. — Королевы, которые даже не умеют нормально управлять или королевы в тени своих мужей-королей, но не полноправные королевы. — Лир вообще большую часть пьесы не король… — Но на его истории строится сюжет, не говори глупости! — Я даже не знаю, кем мне быть, — сказал Блейз. — А вот надо больше читать, — ответила Ангела. Гарфилд уже хотел кивнуть, соглашаясь с ней, но она добавила: — вам обоим.       Лео же говорил: — Помню, в школе мы тоже, как-то ставили Шекспира. Правда, она была юношеская, и моему лучшему другу пришлось быть моей Джульеттой. Еще мы ставили Уайльда, Марло, это были лучшие времена, через несколько лет вы сами в этом убедитесь! — Лучшие года — не обязательно школьные, — заметил Гарфилд. — Но именно в эти года за тебя решают все проблемы. Мало кто их любит решать самостоятельно, — ответил Лео. — Но всегда находятся и те, кто с радостью не только сует нос в чужие дела, но еще и разрешает их. — Таких обычно либо ценят, либо ненавидят, да вы и сами понимаете. — А когда будете распределять роли? — спросила Ангела, утомленная сторонними разговорами. — Наши мини-пробы пройдут на следующем занятии, а набор массовки в следующий понедельник, — сказал Пайнс.

***

      Школьная оранжерея была и правда чудесна. Она была зелена круглый год, входную дверь украшала винтажная резная ручка, а одна из стен была полностью застеклена и открывала вид на улицу. Благодаря этому зимой создавался невероятный контраст: заснеженная или же, наоборот, грязная, усыпанная пожухлой травой и гниющими листьями земля, серое небо, сухие голые деревья — снаружи, и цветущая, пышная, увенчанная крупными пестрыми цветками и зеленым морем листьев комната. Находясь в оранжерее в такое время, любой чувствовал невероятный уют и выигрышность своего положения — как прекрасно было находиться здесь, внутри, пока за окном дули ветры, раскачивая унылые ветви деревьев. Это ощущение и наполняло Джонни сейчас, которого, за очередное опоздание, наказали уборкой в оранжерее. Протереть все горшки, окно и подмести пол. Он, впрочем, был ужасным лентяем и отчаянным прокрастинатором, а потому уже полчаса сидел на полу и смотрел в эту стекольную стену. Когда дверь открылась, он вздрогнул, вскочил и судорожно подобрал тряпку в одну руку, а другую спрятал за спину. — Джонни? — Это была Марша. — А что ты здесь делаешь? — спросил он. — Джо попросил принести грабли, а они стоят здесь.       Джонни выдохнул. — Возьми в дальнем углу, справа. — Спасибо. — Марша кивнула.       Проходя мимо него, она подозрительно прищурилась и сказала: — Что это у тебя за спиной? — Рука. — А в руке? — А ты не Эйбрамсон.       Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор, а потом Марша неожиданно его оббежала и воскликнула: — Травка! — Не кричи… — Я никого в школе с ней не видела. Рири даже говорила, что здесь с этим все строго и все боятся рисковать на территории. — Марша была озадачена. — Но меня не поймают.       На лице Марши был изображен полный скептицизм. — Как ты так догадалась? — поинтересовался Джонни. — Я знаю этот запах, — сказала Марша и подумала, что это могло прозвучать несколько странно. — Ты в завязке или?.. — неуверенно спросил Джонни. — Или. Я даже не пробовала. Просто знаю, — ответила она.       В следующую минуту она вырвала косяк из его руки, сделала затяжку, закашлялась и вернула его обратно. — Это даже не сигареты, — сказал Майлз. — Гадость. Мне не понравилось.       Джонни еще некоторое время смотрел на ее лицо, а потом неуверенно и задумчиво сказал: — Что с тобой такое происходит? — Со мной ничего не происходит, — пожала Марша плечами. — Ты обманываешь, — заметил он. — А ты прикапываешься.       Она забрала грабли и уже на выходе, обернувшись, произнесла: — Я никому не скажу. — И скрылась за дверью.       Джонни задумался. Это была не Марша — он мог заявить с абсолютной уверенностью. Ее походка стала пружинистее — почти как у него самого, движения — резче, глаза — то самое зеркало души — живее и будто бы, вместе с тем, чем-то озабоченнее. Словно она постоянно крутила в голове какую-то мысль, пыталась найти решение проблемы. Перемену заметил не только он. Почти весь класс после ботаники перешептывался: «Что с Дэвис?», «Она избавилась от депрессии?», «Ты видел вообще Дэвис?»… Джонни был дураком, потому что так и не узнал у Блейза, что такое творится с его сестрой.       А стихи он все-таки написал. Одно с половиной. Половина была сделана на александрийский манер, а потому и не дописана. Он не знал, почему захотел снова начать писать. В детстве все считали, что у него талант. Именно Джонни всегда писал маленькие четверостишия для школьных плакатов, писал стихи на конкурсы, стихи для мамы к Дню Рождения… К концу средней школы все изменилось. Среди общества его друзей-баскетболистов и тех друзей, кто мечтал создать свою рок-группу, всякая лирика была не в почете. Даже этим «рокерам» на ум не приходило, что настоящие творцы вкладывают душу в тексты своих рок-баллад — они лишь мечтали о кожаных куртках, вечеринках, байках и девчонках-группи, что обязательно не будут давать им прохода. Мало-помалу, Джонни начал забывать о своем увлечении. Куда веселее было считаться «своим в доску», чем писать стихи, сидя на окне, пребывая в вечном одиночестве. У него всегда было много друзей и до момента, когда от него впервые все отвернулись, он считал, что может положиться на всех. Если с ними было весело пробовать впервые пиво, значит, будет весело доверить им свою проблему. Все оказалось менее радужно, вскоре у него снова появились друзья, но никому из них он теперь не верил. Джонни понял, что жизнь может быть другой, попав сюда, в эту школу — огромное здание, что скрывают вековые деревья, оторванное от всего, словно стоящее вне времени, с одним лишь путем к внешнему миру — извилистой узкой дорогой. Здесь были те же баскетболисты, музыканты и подобные им, но это был всего лишь род занятий, а не каста. Все были заняты собой, своим миром, никому не было дело до того, пишешь ли ты по вечерам стихи или убегаешь от полиции. Здесь словно бы ценности были заведомо расставлены правильно, а люди иные, как будто чуть взрослее. Конечно, все так же отрывались на вечеринках, безответно влюблялись или же меняли возлюбленных как перчатки — все прелести подросткового периода, но все было куда более поэтично. Возможно, сказывалось особое воспитание, принадлежавшее учащимся здесь — все они были увядающими аристократами, либо теми, кто к этой самой аристократии стремился, а потому и учеба здесь была похожа на одну из книг Оскара Уайльда, а не на какой-нибудь фильм Джона Хьюза. За этими стенами можно было быть собой.       Опомнившись, Джонни подскочил вместе с тряпкой и принялся, как заведенный протирать каждый горшок на слишком скорую руку. Он почти опаздывает! Горшок один за другим попадали под горящую в его руках тряпку — глиняные, резные, металлические с достаточно примитивными, но симпатичными гравюрами — все они были очень красивы и стояли каждый на своем месте, создавая совершенную картину. У Джонни совсем не было времени любоваться ими. Сделав работу, на которую отводилось полтора часа, за пятнадцать минут, он наскоро накинул на свои плечи бежевый плащ и, стремясь перегнать скорость света, побежал по коридору, а потом вниз по широкой каменной лестнице.       Выпорхнув на улицу, Джонни на секунду остановился, словно бы сам этот свежий январский воздух вздумал его задержать. Он почувствовал приятное покалывание в области щек — наверняка у него проступил румянец. Джонни вздохнул, осмотрелся вокруг, и в его голове промелькнула мысль: «как хорошо ему находиться здесь и сейчас». В следующую секунду он, сломя голову, побежал в сторону часовни.       Часовня была небольшая, но достаточно высокая. Вероятно, много лет назад, ее стены были отлично наштукатурены, однако, сейчас штукатурка осыпалась во многих местах, обнажая белые, чуть тронутые от времени желтизной, камни. В несколько вертикальных полос здание был отделано красным маленьким кирпичом, от чего создавалась иллюзия двух башенок по бокам. Этими же кирпичиками было окаймлено стрельчатое круглое окно, находящееся над закругленной дубовой дверью, декоративная арка которой также была выложена из них вместе с небольшим крестом на самой ее верхушке. Каждая боковая «башенка» и маленькая, возвышающаяся над другими в центре, с небольшим колоколом внутри, были увенчаны металлическими шпилями, причем на средней шпиль переходил в крест. Щипцовая крыша была перекрыта железными пластинами. Часовню окружали, не считая стороны входа, высокие клены, устремленные все как один к серым небесам. Когда-то давно, когда школы еще не существовало, здание, являющееся теперь учительским общежитием для тех, кто приезжает издалека, было домом основателя. Часовня тоже принадлежала его семье. С появлением школы часовня служила местом для богослужений перед началом каждого семестра вплоть до шестидесятых. Теперь же она, в основном, пустовала, хотя и была открыта для религиозных обитателей заведения, желающих зажечь свечу.       Но направлялся Джонни отнюдь не в часовню. За самим зданием находились две поставленных друг напротив друга вместительных скамьи с чуть поржавевшими витыми подлокотниками и ножками. Они были скрыты деревьями и часовней от ветров и посторонних глаз, а в дни теплых времен года лучи солнца медом лились через кленовые ветви, освещая пространство почти магическим образом. Об этом месте знали совсем немногие, что придавало ему еще большую ценность и делало просто идеальным.       На одной скамье сидели Ангела, Гарфилд и Саяна, на другой — Эдгар и Элизабет — достаточно миниатюрная девушка с языкового класса, чьи светлые волосы были заплетены в аккуратную косу, а поверх очков в изящной оправе смотрели светло-голубые глаза-льдинки. — Долго ты будешь опаздывать? — спросила Ангела. — В следующий раз мы все обговорим без тебя, или вообще уйдем, — подхватила Элизабет. — Это и правда уже невыносимо, — завершила Саяна. — Дорогие леди, ну какие вы отпетые стервы, — вздохнул Джонни и плюхнулся рядом с Эдгаром. — Звучит сексистски, — заметил Гарфилд. — Звучит правдиво! — ответил Джонни. А потом добавил: — Я же не сказал, что все женщины — змеи, я имел в виду только их… — Где можно было пропадать? — продолжила Элизабет. Джонни закатил глаза — Лиззи всегда так делала, это была ее особая тактика: изучающее смотреть поверх этих ее очков, сжимать губы, говорить строгим тоном, словно она учительница, и спрашивать все до мельчайшей деталей, пока он окончательно не взбесится. Сносить ее мог только Эдгар, которому, казалось, было абсолютно все равно на ее щепетильность, педантичность и откровенную придирчивость ко всему на свете. Вероятно, эти кошмарные качества просто тонули для него в ее симпатичных, хоть и безэмоциональных глазах, скрывающихся под двумя стеклышками. Или же ему просто было на нее наплевать так же, как и на всех остальных. Джонни не знал. — Лиззи, я же сказал тебе, что у меня отработка… — Джонни вздохнул. — Ты отменнейший халтурщик, и мы все это знаем, — усмехнулась Саяна. — Вы же еще не начали ничего обсуждать? — спросил Майлз, очень жирным маневром переводя тему. Элизабет лишь вздохнула, явно недовольная тем, что ей не удалось как следует пристыдить его. Она потратила целые полчаса своего драгоценного времени на ожидания, хотя у нее столько работы, и надо убрать комнату, ведь Лилиан — ее непутевая соседка — посмела явиться ночью пьяная и абсолютно все разгромить. — Лес был ошибкой, — объявил Эдгар, впервые за время их встречи проронивший слово. — Мне, вообще-то, стыдно больше вашего и… — начал было Джонни, но Ангела его перебила. — Да нет же, глупый, ничего ужасного не случилось, и мы не про это. У Элизабет стреляло ухо почти все каникулы. У меня, кстати, тоже болело горло на Рождество, так что вы тут все бестолковые! — с жаром разъяснила Ангела. — Энджи, ты, получается, тоже бестолковая, — усмехнулся Джонни. — Не исключено, но виноградный пунш — мой любимый, между прочим, — я никак не могла пить, это было кошмарно, — сказала она. — И все-таки мы повеселились, — подытожил Гарфилд. — Ну да, не тебе же пришлось сидеть в Рождество с больным горлом, — хмыкнула Ангела. — Дорогуша, да сварю я тебе целую кастрюлю твоего пунша, успокойся, — сказал Гарфилд, но Джонни его перебил. — И не тебе пришлось все расхлебывать! Полная безответственность, Гейсек! — Он отчаянно пародировал то ли Лиззи, то ли Саяну, то ли Ангелу. Все трое, как на подбор, временами (а некоторые особы — на постоянной основе) были ужасно строгими и вели себя так, как будто знают все на свете. Угораздило же его связаться! — Я и не отрицаю, — спокойно согласился Гарфилд. — И все же, давайте как-то без такого, — сказал Эдгар. Джонни спросил: — Тогда что вы предлагаете?

***

      Окно в драматическом классе — единственное, кроме директорского, окно, на котором вместо жалюзи висели бордовые шторы с тесьмой по краям — было плотно закрыто. Миссис Эйбрамсон и Лео сидели на стульях напротив учительского стола. Позади них стоял своеобразный прожектор на ножках, больше напоминающий переделанную настольную лампу, а за прожектором вряд расположились юные актрисы и актеры. Все, кроме Ангелы, которая сейчас стояла у учительского стола и ровным, прохладным, но мягким голосом произносила:

— «Государь, Вы дали жизнь мне, вы меня питали, Меня любили; я за все, как должно, Вам повинуюсь, вас люблю и чту. Зачем же сестры выходили замуж, коль говорят…»

— Ангела, прервись, — сказала внезапно миссис Эйбрамсон. Ангела вопросительно на нее посмотрела. — Ты бы не хотела прочесть слова Гонерильи? Мне кажется, твой типаж так под нее подходит, ты бы так смотрелась… — Не хочу я себя закалывать. Я хочу эту роль. — Ангела была возмущена! Что такого в ней, что мешает ей быть Корделией? — Не в обиду тебе, но, мне кажется, Лилиан бы она больше подошла. — После этих слов голова Ангелы просто загорелась. — Она даже не читала! — Но я говорю про внешность, про типаж… — Миссис Эйбрамсон, давайте дадим мисс Форд дочитать. — На помощь бедной Ангеле подоспел Лео, и она тысячу раз его мысленно поблагодарила. Ну какой очаровательный британец! Всегда знает, что и где сказать, не то что эта карга… Набрав в грудь воздуха, Ангела продолжила, уже распаленная:

— «Коль говорят, что любят только вас? Ведь если выйду замуж я, — супругу…»

      Она пыталась прочувствовать слова всеми фибрами своей актерской стороны души и почти проклинала этот отвратительный отрывок — здесь она не заплачет, не закричит, ее голос не дрогнет, а глаза не будут блестеть. Это лишь честные слова прямолинейной дочери. Их кто угодно может произнести, как должно, даже эта Лилиан! Увешалась бижутерий с ног до головы, ну какая из нее Корделия? Ангела не любила быть такой предвзятой, но дело касалось Лилиан, а ее она не любила больше, чем свою предвзятость. Эту маленькую лицемерку, которая пела всем в уши приятные слова, а в следующую секунду обсуждала всех вокруг. Ангела держалась от нее подальше. Как будет иронично, если Лилиан и правда возьмут на роль Корделии — ее, между прочим, роль. На роль дочери, которую задушили за ее правдивость!       Договорив, она села на место. — Неужели я настолько ужасна, — усмехнулась она. — Она идиотка, — сказал Гарфилд. — Из тебя будет отличная Корделия, Ангела, — наклонившись вперед сказал Блейз, который сидел с боку от Гарфилда. Она улыбнулась краем губ. — Не хочешь быть Эдмундом? — спросила Ангела у Гарфилда. Роль Лира уже официально была в руках у Блейза, так что он все следующие пробы лишь сидел себе на стуле и поддерживал всех на свете. Кроме Лилиан, конечно. Сначала, в силу его доверчивости, она показалась ему милашкой — светлые кудри, большие глаза, нежный голос и отличное чувство юмора. Но Ангела с Гарфилдом — прожженные параноики сразу же его осадили, приведя кучу историй о ее двуличности. Они, как не странно, не хотели насолить Лилиан, а лишь искренне уберечь Блейза от сплетен. Он славный, так почему бы ему не помочь? — Я всегда готов принять на себя жизненное бремя коварного бастарда, ты же знаешь, — ответил он. — Забавно, что я единственный, кого мой папаша зачал в браке. — Это не помешает тебе выколоть глаза твоего кузена, — заметила Ангела. Блейз вопросительно на них посмотрел. — Своих единокровных сестричек я все же люблю, — пояснил Гарфилд, а Блейз все так же ничего не понял, кроме того, что не только в его семье кипят шекспировские драмы.       В этот день солнце выглянуло лишь с утра — и то лишь на полчаса. Сейчас же, даже если бы это окно не было закрыто шторами, в комнате бы почти царила темнота. На антикварном столике стояли несколько длинных свечей, вместо книг — папки сценариев и изящная тарелка свежего инжира. Бархатные шторы добавляли комнате своеобразный мистицизм, а пламя свечей колыхалось от еле заметного сквозняка и трепетно освещало бархатные, фиолетовые, манящие плоды — казалось, стоит лишь обличиться в нарядный хитон, взять золотой кубок, и вот ты уже древнегреческий аристократ, проводящий свой обычный вечер. Лео рассказал, что вчера, когда он ездил домой, к нему в гости заглянул дядюшка, только что прилетевший с Кипра, и заботливо привез несколько килограмм инжира. Он катастрофически быстро портился, за три дня Лео сам бы все не съел, так что он привез его с собой. Кухарки без разговоров разрешили одолжить ему кухню на пару дней, чтобы он мог закрыть варенье. Но Блейза этот прекрасный то ли фрукт, то ли ягода, изначально вообще принятый им за красный лук, нисколько сейчас не волновал, хотя и выглядел очень аппетитно. Он сидел и рассматривал сценарий. Шекспир всегда давался ему с трудом — как-то в пятнадцать он вздумал читать «Винздорских кумушек» — читал все лето. «Венера и Адонис» — эта, сравнительно коротенькая, поэма растянулась у него на весь январь. Шекспир, безусловно, был мастер пера, но именно его мастерство Блейзу и мешало. Сколько мудреных предложений, оборотов, фраз, непонятных отсылок тюдоровских времен — все слишком сложно и нудно! Куда интереснее было смотреть тот же фильм с Элизабет Тейлор — на ее роскошное бархатное платье, недовольное, но прекрасное лицо «Катарины», на декорации, идеально передающие дух того времени, на залитые солнцем городские площади, имитирующие Падую Эпохи Возрождения… Кинематограф для него был вещью куда более интересной, чем литература. В фильмах оставалось все самое основное — соль книги.       Он знал, что Лир — спесивый, самовлюбленный безумец, пришедший в финале к исцелению. Блейз думал, что игра дастся ему легко, пока не прочел свои реплики далее первого акта:

«Злись, ветер, дуй, пока не лопнут щеки! Потоки, ураганы, затопите Все колокольни, флюгера залейте! Вы, серные огни, быстрее мысли…»

      Как ему это произнести? Он серьезно над этим задумался и понял, что ему было бы сложно бегать по сцене и что-то отчаянно выкрикивать, изображая безумную лихорадку. Как же Блейз ненавидел свою зажатость! Марша могла делать все что угодно, даже если и испытывала потом стыд. Он, даже не стыдясь, порой не мог вымолвить ни слова.       Несмотря ни на что, реплики ему уж очень понравились. Он чувствовал все эмоции короля, все страдания, что он вкладывал в свои слова. Лир плакал — у Блейза в горле стоял ком, а глаза увлажнялись, Лир ликовал — Блейз улыбался… Он чувствовал все, что мог прочитать на бумаге, увидеть в фильме, но не мог произвести эти чувства на публике, когда на тебя будет смотреть больше сотни глаз! Ладно еще картинно раздавать распоряжения, улыбаться и нежно что-то говорить, но орать, в исступлении смеяться, рвать и метать — увольте! Сколько же ему предстоит работы…       В следующий миг его новые бежевые, в бордовую клеточку, брюки и рукав вельветовой рубашки были забрызганы липкой жидкостью. Он повернулся вправо и увидел Гарфилда, по чьим пальцам и подбородку стекал красноватый инжировый сок. Он выглядел чуть смущенно, все на него обернулись. Лео, который в это время стоял лицом к сидящим и что-то искал в своей книге, поднял глаза и, с укоризной на него посмотрев, устало потер переносицу и вернулся к книге. Блейз недовольно вздохнул. — Дэвис, извини… — сказал Гарфилд. Блейз лишь смерил его непонятным, но не слишком-то добрым взглядом — брюки были его любимые. — Считай, что это месть за кофе! — одумался Гарфилд и отвернулся. Блейз закатил глаза.

***

— Через неделю после того, как я въехал в общежитие, случилось это дерьмо. Это все из-за Мелани… Правда она здесь больше не учится — уехала через пару дней после того, как во всем разобрались. Точнее, родители ее забрали. Она выставила все так, как будто я хотел ее изнасиловать! Но я правда не хотел, у меня даже в мыслях не было… Мы просто целовались около оранжереи, нас заметила подруга ее парня (он сейчас с Лилиан встречатеся, кстати, и мне, если честно, до сих пор немного стыдно, что я целовался с ней, я же знал, что она занята…), так вот потом Мелани закричала, и сказала… Сказала, что я хотел взять ее силой! Мне даже в голову не приходило такое… Она ведь сама даже притянула меня за рубашку. — Джонни выглядел потерянным, его слова были сбивчивы.       Марша сама не знала, как получилось так, что они сейчас сидели вместе в дальнем углу пустой библиотеки и разговаривали далеко не о погоде. Она зашла за книгами для своего доклада и увидела здесь Джонни, который, кажется, был немного пьяный и очень грустный. Библиотекарша уже давно сидела у себя дома — днем у нее прихватило сердце, и голова ужасно болела, так что некому было орать. За библиотекой поставили присматривать Пайнса, но он знал, что его любят и не станут подводить, а потому спокойно возился со своим вареньем. Марша первая начала разговор. Последнее время Майлз казался ей болтливым, непосредственным, чересчур подвижным, но никак уже не раздражающим. Она спросила, что такого с ним случилось. Сначала Джонни ничего не ответил, а потом, после повторенного вопроса, сказал, что никак не может этого рассказать. Потом Марша присела рядом — в ней вдруг проснулось ужасное к нему любопытству, ведь у Джонни, который никогда не затыкается и рассказывает о себе все в мельчайших подробностях, наконец-то появилась тайна! Получилось все так, что они начали говорить. Марша рассказывала о доме, Ричмонде, а еще пристыдила его за то, что разболтал о Саяне недостоверную информацию, Джонни — о Рождестве, о каникулах и родителях. Марша узнала, что его отец — хирург, а еще невероятно строгий. А потом она внезапно спросила у него об одной вещи. Дело в том, что сегодня, собираясь на занятия, она зашла на кухню, где говорили ее соседки. — …Ну это же Майлз, — говорила Рири, собирая пышные каштановые волосы в хвост большой тканевой розовой резинкой, — ты помнишь, что он в начале года натворил. Странно, что об этом никто не говорит. Значит, как мне топор подложили той весной, так от меня до конца года шарахались, как будто я ненормальная, а про него — раз, и забыли. Умеет же он всем подлизать, чтобы…       Марша услышала это, пока набирала в бутылку воду. Намеренно подслушивать или ввязываться в разговор и собирать сплетни она не стала — лучше сама все спросит и узнает. Вот и узнает сейчас, что же такого он натворил осенью. — И что было дальше? — спросила она. Джони с грустью усмехнулся: — На пару недель я стал изгоем. Меня просто ненавидели. Только Ангела и Гарфилд не лили на меня грязь. Может они не считали кого-то правым, а кого-то виноватым, потому что из доказательств был только крик Мелани и то, что Элизабет видела, как мы стояли там вместе, или может они просто решили, что я обойдусь и без их праведного гнева — я не знаю, но я очень благодарен им. Это отвратительная ситуация, со всех сторон… Меня даже хотели исключить, и отцу уже написали, он должен был приехать, но раньше него приехал Лео. Он уезжал на две недели по неотложным делам и перед отъездом, как раз, когда садился в машину, видел, как мы там зажимались, и видел, как Мелани смеялась и притянула меня за рубашку… Об этом все узнали, а потом Мелани взяла и во всем созналась — Брэд все равно уже ее бросил. Потом приехали ее родители, извинились передо мной и быстренько ее забрали к себе в Бостон.       Для Джонни тот день был, наверное, самый приятный за весь семестр. Мелани плакала в кабинете у Эйбрамсона, отвратительно всхлипывая. А потом праведный гнев обрушился уже на нее. Он до сих пор помнит, как Ангела была возмущена. — Ты хоть представляешь, что ты, мать твою, творишь? Ты знаешь, сколько реальных жертв изнасилования ни во что не ставят, так как банально считают их лгуньями? А тут ты просто берешь и нагло врешь, только чтобы удержать мужика, что тебя хотели изнасиловать! Ты в своем вообще уме? Как вообще может язык поворачиваться говорить ТАК о подобных вещах? Ты делаешь хуже не себе, ты просто подкармливаешь эту систему и портишь жизнь другим девушкам, тем, которые… — Она яростно говорила, почти полыхала и выглядела так, словно это и не она была вовсе, а помесь Артемиды и Афины.       Марша смотрела на Джонни. Желтый свет настольной лампы неприятно бил в лицо. Его глаза слезились, и она не могла понять, от чего — от лампы, или от воспоминаний о том случае, или от мыслей о том, что происходит с ним сейчас. Впервые в жизни Джонни стал для нее загадкой. Ее охватили эмоции — такие знакомые. Ей хотелось что-то сделать — куда-то убежать, кого-то обнять, ударить, накричать… Она слишком сейчас невзлюбила эту Мелани, слишком сочувствовала Джонни. — Так, а что происходит с тобой? — вдруг спросил Майлз. Марша потупила взгляд. — Не отмалчивайся. Я тебе про себя рассказал, теперь ты… — БАР, — выпалила Марша.       Джонни вопросительно посмотрел на нее. — Биполярное аффективное расстройство. Биполярка, Джонни, — пояснила она, а потом вдруг поняла, что только что натворила.