IV
10 октября 2020 г., 14:09
Диагноз поставили, когда Марше было пятнадцать. Ее приемная семья — наверное, не считая нынешней, самая адекватная из всех, в которые она попадала — заметила ее странное поведение. Она жила у них с четырнадцати лет и была всем довольна (даже тайно лелеяла мысль, что они могут стать настоящей семьей, пока приемная мать не ушла к любовнику, а «отец» не впал в депрессию; «мать» хотела забрать Маршу через время — ее новый муж был против неродного ребенка, так что она его уговаривала, уговаривала, а когда уговорила, Дэвисы уже оформляли документы на удочерение). Через некоторое время после Дня Рождения Марша стала раздражительной и злой, а как-то раз психанула, взяла бутылку коньяка, залпом выпила половину, а потом со всей силы разбила о стену (потом ее чуть ли не пришлось откачивать, так как ранее возле такого крепкого алкоголя она даже не дышала). В школе, куда она ходила, ее чуть ли не сразу же все возненавидели — она начала посылать всех куда подальше, вести себя странно и обзываться. Стала чаще плакать. Еще спустя несколько недель она начала жаловаться на боль в животе и почти перестала есть. «Мать» всполошилась — подумала, что у нее начинается какая-то анорексия или гастрит — она не разбиралась в таком, но сразу же отвела ее к терапевту. А дальше уже пошла вереница психологов и психиатров, пока в итоге ей не сказали, что же такое с ней творится, и не назначили таблетки. Она на тот момент находилась в маниакальной фазе и лишь усмехнулась: «Зато теперь я как Ван-Гог!». И купила на следующий день масляные краски, которые открыла только раз.
Тот год был самый ужасный. В школе ее ненавидели, она себя ненавидела. С наступлением депрессии она, наконец, полностью осознала, что с ней происходит. И поняла, в какой кошмар на яву превратилась ее жизнь. Она была обычной — самой обычной, среднестатистической девочкой-подростком, а теперь ей предстоит бороться с самой собой непонятно сколько времени! В маниакальной фазе ей эти мысли доставляли некое удовольствие — она не такая, как другие, у нее свои, особенные проблемы. Но проходило время, и она снова и снова ненавидела свою жизнь за то, что с ней случилось вот такое. Она хотела убить себя, пристрелить, как умирающую лошадь, но остатки здравого смысла заставляли ее держаться. Марше казалось, что вся ее жизнь разрушена — она теперь будет как буйный ребенок, который то принимает глупые, импульсивные решения, то обижается и ничего не желает делать. С ней могло случиться все что угодно! Она могла стать наркоманкой, могла не поступить в колледж, могла не закончить школу и даже заболеть СПИДом (ну, а вдруг она, в своей мании, решит провести время с каким-нибудь красавчиком и только потом подумает, что он, может быть, чем-то болеет). Ее жизнь с этого момента официально объявлена беспорядком! Так она считала. Марша не могла взять в толк — как ей с этим жить, как учиться, как работать? Ведь в любой момент она сможет проиграть все свои деньги за картами и остаться на улице, или остаться в постели и не пойти на важный экзамен, или даже убить себя… Она понимала, что еще очень продолжительное время ее жизнь будет рушиться, а она по крупицам собирать ее вновь — и так снова, и снова. Марше казалось, что она и правда стала ребенком, ведь за ней теперь должен кто-то присматривать, чтобы она не натворила судьбоносных глупостей в этих своих фазах. Как забавно было стать зависимой от людей той, у которой даже не было никогда настоящей семьи. У нее постоянно сбивался режим сна, пока в итоге не получилась бессонница. Бессонница, во время депрессии, когда ей хотелось только спать — это сущий ужас. Впрочем, последнее время она начала пропадать — иронично, именно тогда, когда ей хватало пяти часов сна.
Переезд добавил стресса, причем огромного. Она почти перестала есть. Эта школа казалась ей серой и скучной, несмотря на явные ее преимущества перед всеми остальными ее школами. Но от нее веяло стариной: трещина на плитке, антикварная скульптура, запах древних — старше нее самой раза в два или три — ботанических пособий, пожелтевшие страницы библиотечных книг — все это навевало на нее неимоверную тоску. Марша любила винтажные платья в цветочек, но ненавидела чувствовать себя в чулане дома умирающей старухи, которая пережила две мировых войны и Вьетнам. Когда наступила мания, все заиграло новыми красками. Скульптура казалась ей очень изящной, чуть ли не историческим памятником, пособия — информативными и немного причудливыми. Школа больше не была чуланом — она стала неизведанной эпохой, которую нужно изучить.
О ее «особенностях» Дэвисы сообщили лишь преподавательскому составу, для всех остальных это была лишняя информация — Марша сама так решила. В прошлой ее школе, в начале сентября об этом все узнали совершенно случайно: ее «форрестная» мать разговаривала с директрисой насчет ее здоровья, разговор подслушал Джексон, который давно точил на нее зуб из-за того, что она публично отвесила ему пощечину, когда он вздумал к ней приставать. Ну вот так и разлетелась новость по всей школе. «Чокнутая», «псих», «шизоид», «ненормальная» … Это не была травля, нет — видимо, у этих людей валялись на дне мозга хотя бы остатки этических норм, — она просто слышала, что о ней говорили за спиной. Стоило ей что-то забыть, кому-то нагрубить, опоздать на занятие, не подготовиться к ответу — все, абсолютно каждый ее хотя бы чуточку отходящий от нормальности шаг списывали на ее болезнь. Нет, об этом точно лучше никому не знать. Сидя возле окна, она усмехнулась — никто не должен знать! А сама все разляпала этому болтуну, так еще чуть ли и справку не выдала — как лечить, как проявляется. Он на пару секунд тогда опешил, но все же сказал что-то вроде «Я сожалею», а она пролепетала что-то маловразумительное и убежала из этой библиотеки. Вот она уже второй час то сидит у окна, то бегает на кухню за водой — горло ужасно пересыхает. Блейз ходит непонятно где, а ведь уже скоро будет стучаться проверяющий!
Стоило ей об этом подумать, как дверь отворилась и на пороге появился Блейз — запыхавшийся, уставший, со взъерошенными потемневшими, рыжими волосами.
— Снова дождь, — вздохнул он и скинул мокрый плащ на пол, невольно повторяя за Джонни.
— Где был?
— У Эдгара, того парня с литературы. Мы вместе делали немецкий, завтра у нас зачет. Что-то случилось? — Блейз чуть тяжело дышал и, казалось, был немного взволнован, ведь дом Эдгара располагался в другой части «общажного квартала», а потому добежать по дождю до своего дома и уложиться во время перед комендантским часом было достаточно утомительно.
— Джонни все знает про меня…
— В смысле? — Блейз пару секунд в непонимании смотрел на нее, а потом воскликнул: — ты серьезно?
Марша кивнула. Его круглые серые глаза стали еще круглее, он подошел и сел рядом со сводной сестрой. Марша рассказывала ему, чем это обернулось в прошлой школе, а потому Блейз помогал ей оберегать эту тайну и поддерживать вид, как будто с ней все в порядке.
— Как так получилось? — осторожно спросил он, словно боясь того всплеска чувств, что может выкинуть Марша.
— Я идиотка, я сама ему сказала, случайно. — Она разрыдалась.
— Марша! — Блейз тут же обнял ее, — успокойся. Он не будет болтать.
— Майлз и «не будет болтать»! — всплеснула она руками, горько усмехаясь, — Блейз, он приворожил тебя? Он постоянно болтает обо всем, обо всех!
— Он болтает о том, кто куда поехал, где была вечеринка, кто какую оценку получил за тест или кто там сломал ногу. Он не говорит о таком… — Блейз сделал акцент на последнем слове.
— О каком?
— Ну, о таком. — Блейз подумал, насколько комично выглядит их диалог сейчас, как два детсадовца! — Джонни не собирает сплетни.
Ее всхлипывания немного затихли, но слезы все еще текли из глаз, размазывая синюю тушь по ее щекам.
— Когда это было? — спросил Блейз.
— Часа два назад…
— И ты все это время думала об этом! Сейчас же успокойся!
— Да не могу я!
— Я сделаю тебе лавандовый чай. — Он, аккуратно убрав руки с плеч Марши, встал с кровати и направился к их мини-аптечке. Среди многочисленных таблеток Марши лежала связка сиреневых шуршащих пакетиков. Он взял один и вышел из комнаты.
Через десять минут Марша, уже в своей любимой растянутой футболке и шерстяных носках, сидела на кровати, поджав ноги под себя, с чашкой несладкого чая в руках и немного улыбалась. Блейз рассказывал о том, как он провел каникулы у Джонни.
— Ну и почему я не поехала с вами! — сказала она, чуть не расплескав чай.
— У него этих сборищ по сто на один год, еще успеешь. А хочешь на фестиваль? В городе, который соседствует с нашим соседним, он проходит каждый год. — Язык Блейза заплетался. Марша согласилась.
Они проговорили до часа полуночи. Блейз читал ей отрывок своего лировского монолога, Марша рассказала о похищении Психеи, ведь, как оказалось, Блейз, довольно далекий от мифологии, даже с этой историей незнаком. Ложась спать Марша подумала: может, у нее действительно может быть настоящий брат?
***
Гарфилд, опустив плечи, закапывал чернослив под молочными овсяными хлопьями. Каша была пересолена, пересахарена, чернослив отдавал горечью и по виду своему больше напоминал размокшую скомканную бумажку. Зато на Гарфилде красовался темно-зеленый джемпер, расшитый золотистыми пчелами — знаком именитого брэнда. Он взял половину денег из тех, что дарили ему на день рождения в середине осени, а потом неизменно каждую неделю откладывал половину, а то и больше, из той суммы, что присылали ему на расходы. И добился же своего! Ну и что, что сейчас приходилось с завистью смотреть на то, как Ангела за обе щеки уплетала третью плюшку, политую джемом из киви и карамельным соусом? — Мирись с отцом. Ты совсем себя голодом сморишь, — вздохнула она. — Лучше так… Ангела закатила глаза. Как такой дипломатичный и уступчивый человек может становиться таким твердолобым дураком в одночасье? Они не успели опомниться, как рядом с Гарфилдом сидел Джонни и шумно потягивал остатки кислородного коктейля. — Когда ты успел его купить? — спросил Гейсек, окинув взглядом кислотно-розовый пластиковый стакан в его руке. — На той перемене. Высшее блаженство пить этот напиток богов на идиотском факультативе по идиотскому праву! — Ботаника твоя идиотская, — фыркнула Ангела, обожающая этот предмет. — О чем толкуете? — спросил Джонни. — Вставляю дражайшему другу мозги. Он до сих пор с отцом не помирился! — сказала она. — Не хочу и не мирюсь… — проворчал Гарфилд. — Неделями во всем себе отказывал, зато смотри на какой джемпер накопил. А мог просто попросить! — продолжала Ангела. Джонни рассмеялся: — Дитя ты капитализма, так и вижу картину: «Бедному студенту нужны деньги на Прада». Ангела и Гарфилд усмехнулись. Джонни добавил: — А джемпер крутой. Правда, я думал, он будет для тебя, что ли, слишком буржуазным? — Джонни пытался подобрать понятие, а потом пояснил: — Я про этих пчел… — Неа, — Гарфилд мотнул головой. — Вы не видели Саяну? — спросил Майлз. — Еще с прошлой перемены. Мы зашли к вам в класс, ее там не было, мы подумали, что она уже в столовой, и пошли сюда, — сказала Ангела. — Ее не было на праве, — сказал Джонни. — Не забудь, сегодня репетиция, — напомнила Ангела. — Энджи, я всего лишь шут! — вздохнул Джонни. — И ты должен хотя бы посмотреть на костюмы, — заметил Гарфилд. — Ладно, я помню, — сказал он и умчался. — Мне кажется, или Пайнс занижает тебе оценки? — тихо спросила Ангела, когда они остались одни за этим столом. — Что-то произошло? — Не занижает он. Я правда не выучил… — Ты все выучил еще раньше, чем азбуку, не глупи, — сказала она. — Я почти не изучал становление государств, откуда мне вообще знать про этого синебородого? — Синезубого, — поправила Ангела. — Да без разницы! Ангела вздохнула: — Ладно. Я не могу смотреть, как ты этим давишься, пойдем я тебе тоже плюшек куплю, что ли. — Пойдем. Гарфилд поплелся за подругой, мысленно раз десять поблагодарив судьбу за то, что сегодня он не отравится этой клейкой пресной овсянкой. В кошельке у него оставалось всего ничего, а протянуть надо было до субботы. Зато джемпер был невероятно мягким, теплым, подчеркивал стройность фигуры и делал плечи чуть шире. Ангела даже попросила надеть этот его плод безмерных лишений — настолько джемпер был хорош. Он обязательно наденет его на фестиваль, про который Майлз прожужжал уже все уши, вместе с дедовым длинным светлым плащом, который тот привез то ли из Австрии, то ли из Японии. С отцом он мириться не собирался. В ближайшее время. В конце концов, масштабных покупок больше не предвидится, а дома Гарфилд почти не бывает. Так зачем унижаться, звонить, писать? Конечно, Гарфилд не вел себя агрессивно по отношению к нему, не кричал — не хотелось нарваться на гадкий темперамент Дональда. Но он мастерски заставлял его чувствовать вину, чем и упивался уже второй месяц. Что случилось? Дональд его ударил, хотя в прошлый раз обещал, что никогда больше не повторит такого. Видимо, Гарфилд тогда слишком быстро его простил. Ничего, он-то точно такого больше не повторит. На самом деле, Гарфилд нередко забывал об отце и, в принципе, родном доме. Казалось, эта школа, где он находился с самого начала — тринадцати лет — была ему куда роднее. В конце концов, здесь у него были друзья — немного, но самые лучшие из всех, а еще он мог спокойно воображать себя каким-нибудь графом, которого отдали учиться в какой-нибудь Итон, набираться знаний и дисциплины, чтобы потом войти в наследство и отправиться плести интриги при королевском дворе. За стенами школы мешались эпохи, здесь находился целый мир, а дома только и были, что одни стены. Придя обратно, Ангела и Гарфилд увидели за своим столом Элизабет. Гарфилд вздохнул — не хотел он с ней сидеть. Не из-за того, что она была ему неприятна, а из-за того, что он хотел просто поесть, не напрягаясь. Элизабет, порой, раздражала его своей щепетильностью, но в целом была довольно милой. Он познакомился с ней благодаря Джонни, в начале сентября (хоть в школе и училось всего лишь несколько сотен человек, Гарфилд не знал абсолютно всех, да и не имел особого желания знать), и, если честно, не думал, что они смогут стать хотя бы приятелями — так отталкивала ее манера надменно растягивать слова. Но а потом все завертелось. — Я увидела твою сумку, Ангела, — откашлявшись, сказала Элизабет. — Решила с вами посидеть. — Да мы и не против, — ответила она. — Ты же уже брал себе завтрак, — заметила Элизабет. Гарфилд аж дернул плечами — ну все она везде замечает! — Да, я потратил все деньги на джемпер, каша отвратительная, теперь я содержанка у Ангелы на шее! — ответил он и начал есть. — Ты всегда была склонна к типу «мамочки-подруги», — сказала Элизабет Ангеле. — Не «мамочка-подруга», а Венера и Амур. То ли сын, то ли компаньон — кто его знает, — улыбнулась Ангела. — Эти плюшки — самое нормальное, что только можно здесь поесть! Прелестно, — протянул Гарфилд. — Ты принесла книгу? — спросила Элизабет. — Точно, книга! Держи, — она протянула ей аккуратный томик «Ребекки» Дафны дю Морье. — Спасибо. Надеюсь, мне это понравится больше, чем «Джейн Эйр». — Книга скрылась в холщевой сумке с вышитыми ручками. — Возможно. Как же описан этот Мэндерли, ты просто не представляешь!.. Дальше Гарфилд уже не особо слушал. Ангела кормила его цитатами с описанием этого поместья весь прошлый май — Мэндерли то, Мэндерли это! Сам Гарфилд не очень любил читать. Не считая исторических хроник, конечно же. Чтение давалось ему с большим трудом: спустя пару страниц у него слипались глаза, нападала сонливость, он начинал думать о чем-то другом, читать машинально, «на автомате», и в итоге, прочитав десять страниц, приходил к выводу, что ничего не понял, начинал читать заново, и так снова, и снова… Последняя книга, что он прочитал, была «Ярмарка тщеславия». Он взялся за нее только потому, что Ангела уж слишком сильно восхищалась Бекки Шарп — настолько, что она и самого Гарфилда впечатлила еще до прочтения. Он не пожалел — книга была шикарной и стала его любимой после «Саги о Форсайтах» — самого большого чтива из всех, что ему довелось изучить. Он читал ее прошлым летом и был просто поражен прелестью языка и сюжета. Да, это, определенно, была самая его любимая книга — серия, если быть точным. Что вообще может быть интереснее повседневной жизни состоятельной семьи начала двадцатого века? — Какой у нас сейчас урок, Ангела, Гарфилд? Гарфилд поднял голову — перед ним стоял Дэвис. Увидев незнакомую ему Элизабет, Блейз начал машинально крутить пуговицу на рукаве дорогой, но ужасно смятой рубашки. «Как это на него похоже» — подумал Гарфилд, пока Ангела говорила ему о том, что сейчас право. Откуда у него вообще столько денег? Да, его папаша владелец каких-то табачных плантаций, но, если присмотреться: Блейз даже не видит разницы между Валентино и Версаче. Не похоже на человека, которого вместо пеленок заворачивали в зеленые купюры, а компания старшего Дэвиса начала приносить немалые деньги задолго до рождения самого Блейза — это точно было известно. Гарфилд-то знал — среди его знакомых была куча таких людей. И все они, даже совершенно не интересующиеся модой, с математической точностью различали подобные вещи. Может, что-то тут было нечисто, а может Блейз просто был исключением из негласного правила. В любом случае, Гарфилд считал Блейза довольно симпатичным человеком. Он приятно выглядел, был внимателен, редко перечил (хотя этот пункт и не являлся обязательны для зарождения симпатии у Гейсека), с ним было о чем поговорить. Гарфилда лишь раздражала эта, хоть и едва уловимая, но все же имеющая место быть навязчивость Дэвиса. Он спрашивал обо всем! Даже о тех темах, о которых Гарфилд и Ангеле с трудом говорил. Это невероятно раздражало! Впрочем, его достоинства восполняли этот малоприятный недостаток с лихвой. Блейз был почти одержим историей, и Гарфилда это забавляло, ведь он словно смотрел на утрированного себя. В Дэвисе было что-то — это Гарфилд видел точно. И не только он. Ангела, и Джонни, и Саяна, и Эдгар заметили Блейза; одна лишь Элизабет была не при делах — и то лишь потому, что была по уши погружена в книжки и экологические проблемы. Дэвис оказался несколько иным, чем тот недотепа, которым он показался при первой встречи, а потому в его, Гарфилда, жизни вполне могут наступить незначительные, но достаточно любопытные изменения — что уж там говорить о жизни Блейза! Его сестра, признаться честно, была для Гарфилда мышью. Нет, в этих словах не было ни капли надменности, стервозности и чего-то подобного. Марша, в его представлении, и правда напоминала мышь — когда он говорил с ней и Блейзом, она молчала; она молчала почти всегда и почти никогда с ним не пересекалась. Гарфилд даже не запомнил черты ее лица — настолько она была «неуловимой». Хотя, если вспомнить ее появление после каникул, Гарфилд был приятно удивлен — Марша в этом платье выглядела куда ярче и милее, чем обычно. — Уже пора идти, — напомнила Ангела, когда Элизабет уже простыл и след, устремив взгляд к большим настенным часам из дубовой древесины, окантованным позолоченной резьбой. Гарфилд, кстати, всегда удивлялся — как такой антиквариат до сих пор никто не украл и не разбил. Ответ, все же, сам шел на ум — в этой школе могли держать под кроватью топор, но никому никогда не приходило на ум совершать акты вандализма с этими часами, той же скульптурой, пыльными, почти столетними книгами или с любой другой старинной вещицей из тех, которыми было напичкано здание и его владения. Ангела взяла его под руку, и они пошли по школьному темному коридору прямиком к лестнице неторопливо, вальяжно, так еще и мурлыча какую-то песенку из репертуара Boney M., как будто до урока не оставалось три минуты, а впереди их ждал променад по парижской улице прошлого века. Ангела Форд. Она была для Гарфилда роднее единокровных сестер, да и знала его наизусть — что и кто ему нравится, как он поступит в определенной ситуации, или чего никогда не допустит. Она, как и Гарфилд, поступила сюда в тринадцать, на самый первый курс. В начальный год обучения Ангела мало с кем общалась, и Гарфилд не мог понять почему, ведь она выглядела далеко не как аутсайдер: всегда аккуратно причесанные волосы были убраны с лица каким-нибудь симпатичным ободком, одежда, всегда подобранная по моде, стройная фигура и кожа без явных подростковых проблем. К тому же и отличные оценки в табеле. Пусть этот факт является поверхностным, в чем Гарфилд, к слову, ни раз с абсолютной честностью себе признавался, немного его стыдясь, но его привлекла Ангела, и не только она, именно тем, как она выглядела. Ее шарф всегда гармонировал с рюкзаком, платья, которые она носила, ничуть не выглядели устаревшими, и он решил: почему бы не начать с ней общаться? Ведь человек, так тщательно следящий за своим образом, не может иметь противные ему взгляды на жизнь, ведь так? Может это было несколько наивно и странно, но не стоит забывать, что это и происходило четыре года назад, когда Гарфилд был еще ребенком. Впрочем, он и сейчас, хоть и не так слепо, тянулся к людям эстетичным, хорошо выглядящим. Его, порой, кидало из крайности в крайность: его завораживал хаос, что-то из ряда вон выходящее, граничащее с гадливостью (о, он, бывало, часами любил сидеть в учительской секции библиотеки, изучая запрещенные для учеников книги, или смотреть отвратительные документальные фильмы об убийствах, или эти странные психоделические жуткие ролики, снятые трясущейся камерой…), но при этом данный хаос должен был в итоге упорядочиться, превратиться в нечто приятное и успокаивающее, либо иметь таковую оболочку. Это метание от одной стороны к другой напоминало почти всем известное чувство влюбленности в очаровательного мерзавца с телеэкрана. Гарфилд и Ангела начали общаться — оказалось, что у них много общего — от любимого сериала (они вдвоем обожали «Династию») до любимой страны. Гарфилд, на протяжении всех четырех лет, с удивлением наблюдал как их приятельское, легкое общение трансформируется в самую настоящую, теплую, преданную дружбу, которую он надеялся пронести через всю свою жизнь. Следующим, после права, уроком была история. Гарфилд как обычно сидел на втором ряду, вместе с Ангелой и Блейзом. Лео, который должен был рассказывать о начальном правление римского сената, вновь пустился в очередной рассказ об Эллинистическом периоде. — Так вот, Нерон, в компании своих друзей — тех еще развратных дебоширов, как сказала бы миссис Эйбрамсон, начал совершать набеги на римские улицы. Маскировкой ему служили накладные волосы и плащ вольноотпущенника. А главным у них был Отон. Знаете, он придумал забавную для них штуку — подбрасывать на плаще какого-нибудь зеваку, которого компании удалось схватить. Абсолютное варварство, как и все нероновское правление в целом. Отвратительный, беспринципный, попирающий все, хоть сколько-нибудь важные, моральные устои, человек… «И, вместе с тем, довольно интересный в роли не исторической, а личностной фигуры» — дополнил про себя Гарфилд словами Лео. Он всегда так говорил. И почти к каждому случаю приплетал этого Нерона. Кажется, в этом он походил на самого Гарфилда — интересовался мерзостью, но не в полной мере, ведь иначе в его рассуждениях доминировал бы Калигула, который, как считал Гарфилд, был куда противнее Нерона. — И вы не представляете, что однажды случилось. Нерон и ко напали одним вечером на Гая Юлия Монтана, так еще и начали приставать к его жене. Ну Монтан и набил Нерону лицо, принцепс даже на улицах не показывался неделю. Так этот самый Монтан настолько себя загнал в угол мыслями о том, что с ним будет, раз он поднял руку на самого Нерона — знаете, почти как в том рассказе Чехова, — что написал ему письмо с извинениями. И лучше бы не писал! Ведь Нерон считал, что никто не догадывается о том, что разбойник — это он, а тут письмо. Так еще оказалось, что Монтан знал, кто перед ним, и поднял руку! Тут уж только смертельный исход может быть. Вот такая вот штука. И что это значит? Это значит… Гарфилд улыбнулся. Ну конечно же логическое заключение и моральный вывод! Лео всегда так делал. — Ну что же, мне надо проверить работы младших курсов, до конца урока десять минут, так что можете спокойно посидеть и отдохнуть. Но не валяйте дурака, на седьмом уроке я с вас спрошу! — сказал Лео и, поправив свитер, уселся за учительский стол и зарылся в листочки. — Я уважаю его почти так же, как леди Диану, — вздохнул Гарфилд и откинулся на спинку стула. За это, кажется, все уважали историка — он, при не слишком объемных темах, давал своим ученикам в конце урока немного свободного времени — глоток свежайшего воздуха в душном, до ужаса плотном графике школы. — История — официально лучший предмет, — сказал Блейз. — Да что ты говоришь, — улыбнулась Ангела, которая, как и все в этом классе запомнили, что Блейз — самый настоящий исторический гик наряду с Гарфилдом, а то и хуже. — А я про техническую сторону говорю, — ответил Дэвис. Когда Блейз принялся что-то обсуждать с соседом слева, Гарфилд повернулся к Ангеле и сказал: — Да ну где же делась Саяна? Они вместе с Джонни искали Саяну вторую перемену — насколько позволяло время — и никак не могли найти. — Не знаю, и это уже просто глупо! Может она отпросилась у медсестры — я не знаю… В любом случае, она могла бы нам сказать, чтобы мы не бегали по всей школе, — устало сказала Ангела, заправляя волосы за уши. — Может с ней что-то случилось? — предположил Гарфилд, опустив взгляд на страницу учебника с изображением глиняных таблиц. — Ну что могло с ней случиться в школе? — Ребят. — Ангела и Гарфилд повернулись в сторону Блейза. — Вы ищите Саяну? Оба кивнули. — Я видел ее вместе с Маршей, они шли к саду. — Но Марша-то вернулась! — воскликнула Ангела. — Можно спросить у нее, — сказал Гарфилд. — Точно. Блейз, чего же ты сразу не сказал! — Ангела быстро складывала свои вещи в сумку, чтобы уйти как можно раньше. — Так я сразу сказал, как услышал, — пожал плечами Блейз, но Форд его уже не слушала. После звонка Гарфилд и Ангела тут же выбежали из класса. Перехватив Маршу у входа в биологический класс, они наперебой заговорили: — Ты видела Саяну? — Куда пошла Саяна? — Мы знаем, что вы виделись. Марша, немного опешившая, сказала: — Ей стало плохо после того как мы пришли из сада — живот разболелся. Вот она и пошла в общежитие, а я на всех уроках прикрываю. Ангела и Гарфилд наспех накинули пальто, хранившиеся на первом этаже, и направились в общежитие. Саяну они обнаружили всю в слезах, но уже успокоившуюся, сидящую на кровати. По ее щекам была размазана тушь, а пиджак, смятый, небрежно сброшенный с плеч, валялся у входа. У Саяны случился очередной срыв — это понял Гарфилд, когда Ангела — наиболее красноречивая, чем он — осталась успокаивать Финниган, а сам он направился заваривать ромашково-мятную настойку с капелькой рома. Гарфилд не знал, что делать в таких случаях, что говорить. Ему становилось до жути неловко и стыдно, все нужные слова словно бы куда-то испарялись. Ни он, ни Ангела не знали, когда это началось — может, после случая с ее отцом, может после того, как у нее начались проблемы со здоровьем. Саяна мало посвящала их в подобные темы — Гарфилда и, особенно, Ангелу, которая была до ужаса любопытной, раздражало это невероятно, но с личными границами ничего не поделаешь. У Саяны — идеально-спокойной всегда — временами случались эмоциональные всплески. По ней нельзя было сделать подобный вывод, но во многих вещах она была далеко не хладнокровной — ссора с близким человеком, провал в чем-либо и подобные вещи, бьющие по ее жизненному равновесию и самооценке, действовали на нее очень сильно. Мать звала ее истеричкой, но Гарфилд знал точно: у Саяны, из-за чего бы то ни было, расстроены нервы. В этот раз ни Ангела, ни Гарфилд так и не узнали, в чем было дело. Саяна, все еще вздрагивая от предшествующих рыданий, потягивала травяную настойку, так приятно согревающую тело (Гарфилд мысленно порывался спуститься вниз и сделать себе такую же — каждую зиму его неизбежно ждала хандра, и, частенько, холодными вечерами, он заваривал ее себе и очень сильно ее любил, — но ему, все же, казалось, что это было бы ужасно некрасиво, да и Эйбрамсон чувствовал за версту даже капельку пива — не то что рома). Позже она поблагодарила друзей за поддержку, и все. Саяна лишь тихим, немного севшим голосом, проговорила, что не в силах сейчас говорить об этом, легла и отвернулась к стене. Гарфилд и Ангела переглянулись и поплелись обратно в школу, прогуляв целый урок.***
В эту ночь, впервые за последние дни, было очень сухо и спокойно. Обычно лили холодные дожди, перемешанные с мокрым, противным снегом, и подгоняемые северо-западными, пронизывающими ветрами. Иногда раздавалось хриплое карканье вороны, но в целом, все было тихо. Гарфилд сидел напротив Ангелы над шахматной доской, уже пятую минуту раздумывая — как бы ему походить его белым ферзем. Ангела, скучая, отбивала аккуратными бордовыми ногтями какой-то ритм по поверхности лакированного кухонного стола, за которым они и сидели. Джонни расположился между ними и метался от одной стороны к другой, нещадно делая подсказки обеим, при этом что-то записывая в свой маленький черный блокнот. В данный же момент он лишь раскачивал стул и думал над своими записями, машинально покусывая дешевую шариковую ручку, в которой уже почти не осталось чернил, предварительно сказав что-то вроде: «Ну, Фил, тут даже мой светлый разум бессилен, она нас обдурила». Гарфилд в ответ лишь раздраженно повел бровями — мало того, что этот же подлец всего пару минут «дурил» его, Гарфилда, на стороне Ангелы, так еще и снова назвал его «Филом». Джонни вообще все имена уменьшал: не «Ангела», а «Энджи», не «Эдгар», а «Эд», не «Элизабет», а «Лиззи», не «Лилиан», а «Ли»… все, даже если кому-то что-то не нравилось, уже начинали мириться с этими уменьшениями, но не Гарфилд. «Фил». Идиотская уменьшительная форма идиотского имени. Гарфилд не любил свое имя — такое устаревшее, грузное, так еще и принадлежащее рыжему комиксному коту, из-за чего его поддразнивали в младшей школе. Еще и значение странное — «живущий в треугольнике» — да кто такое мог придумать? Нет бы «Бернард» — смелый, или «Дэйв» — возлюбленный… Вот возьмет он и поменяет имя на какого-нибудь «Оскара», как Уайльда, книгу которого он, кстати, почти дочитал и пребывает в огромном от нее восхищении. Гарфилд же, в свою очередь, сделал ход с мыслью «будь что будет, я устал», а в итоге поставил «шах» черному королю. — Ты ведь даже не задумался! — воскликнула Ангела. — Я пять минут думал… — А над этим не задумался. Вот как всегда! Только попробуй поступить в Стэнфорд или Йель на мое место! Джонни непонимающе на них смотрел. — Какой Стэнфорд? Какой Йель? — спросил он. — Я еще не решила, где хочу учиться. Калифорния — мечта, но она слишком теплая для меня, а вот Коннектикут… — Да я не про это. Причем шахматы и университеты? — Ах, так он всегда что-то делает, не стараясь, а в итоге получает все сливки, — сказала Ангела, а Гарфилд улыбнулся. — Значит, Энджи, кто-то может занять именно твое место. — Конкуренция большая, — сказала она. — Вот возьму и тоже поступлю, — с усмешкой сказал Джонни. — У тебя профиль другой, — закатила глаза Форд. — А я поменяю. — Не шути со мной, Джонни. — А я и не шучу. — Удачи вызубрить за год всю историю, которую мы учим с тринадцати, — заметил Гарфилд. — Ну я же шучу, — произнес Джонни, складывая в коробку свои шахматы — никто не выиграл, как ни странно. — Да ты же не шутишь, — ехидно сказала Ангела. Джонни понял, что запутался в словах, а потому сказал, переводя тему: — Не буду я надевать эти балахоны. — Ты что, я целый час подбирала ткань! В том магазине было столько оттенков и столько всего… — всплеснула руками Ангела. — Это глупо и киношно, — оборвал ее Джонни. — Вся жизнь — театр, знаешь ли! — А люди в ней не обязаны носить эти волокущиеся куски габардина! — Расшитые золотом и тесьмой, между прочим, — заметила Ангела. — Да это просто шторы. — Да это ты просто дурак. — Вы о постановке? — спросил Гарфилд, все это время поедающий карамелизированный фундук. Дело было в том, что Джонни же получил роль шута в «Лире» и все волновался насчет костюма. Не хотел он носить обтягивающие оранжевые штаны — недолюбливал свои ноги, ведь, несмотря на достаточно стройное и даже чуть худое телосложение, они ему казались слишком массивными и неуместными. — Нет, — ответила Ангела. — Тогда тем более обязательно их носить! — сказал Гарфилд. — Вот уж спасибо, — фыркнул Джонни. — Джонни, если ты не будешь его надевать, честное слово, скажу Ангеле расцарапать тебе лицо. Мой перфекционист умрет! — Ты мне не скажешь, я сама это сделаю, — сказала Ангела, все еще пораженная тем, что она старалась, заморачивалась над пошивом, нашла лучшую и недорогую швею, подобрала ткань, а в итоге мантии назвали шторами! — В них жарко и неудобно, это тупо, — продолжил Джонни. — Ну тогда и не приходи в следующий раз, — сказала Ангела. — Ой ну вас и ваши мантии! Буду я их носить, — закатил глаза Майлз и откинулся на спинку стула. Спорить с ними было бесполезно. — О каких мантиях говорите? Все трое испуганно обернулись на голос. Позади них стоял Блейз, стягивая с себя шарф и вместе с этим обыскивая глазами стол и столешницу на наличие пачки кофе. После каникул, он начал чувствовать себя как дома не только в своем домике, но и в соседнем, так что ему раз плюнуть было прийти и занять соль, чай, сахар и подобное, даже если никого здесь не было (естественно, при встрече с кем-то из соседей, он, извинившись и поблагодарив, отдавал заново купленный продукт обратно, или же предлагал воспользоваться чем-то своим). А еще для Блейза было обыденностью завалиться в гости за двадцать минут до комендантского часа, и абсолютно всех это устраивало. — Не подкрадывайся так никогда, — вздохнул Джонни. — Ты что, подслушивал нас? — спросил Гарфилд. — Орехи будешь? — Нет — не подслушивал и не буду. А от кофе не откажусь. — Я в одном магазине нашла классные мантии. Предложила, вот, пофотографироваться, в стиле ведьм. На выходных пойдем в лес, там такие локации… — сказала Ангела. — А это классно, — сказал Блейз, усаживаясь за стол.***
Гарфилд сидел в углу и качал ногой, наблюдая за тем, как в лакированной поверхности изящного остроносого «лофера» маленьким пятнышком отражается свет подвесной миниатюрной люстры. Читка слов Эдмунда была запланирована аж на третье, после сегодняшнего, занятие, так что он, если честно, пришел на это сборище от нечего делать, хоть и заявил, что, конечно же, хочет следить за ходом пьесы и учиться на ошибках своих коллег. На самом же деле, оставаться дома он просто не мог — никаких дел не было, Саяна после того дня сильнее погрузилась в учебу (ни Ангела, ни Гарфилд так и не узнали, что же с ней такого стряслось), Джонни снова убирался в оранжерее, а Ангела — понятное дело — дочь Лира, была на репетиции. Говорить дома Гарфилду было не с кем, так что он обязательно бы заснул намного раньше времени, а это была бы просто огромная недопустимость, ведь он последнее время тщательно следил за своим шатким режимом дня. — Как дела? — Рядом с Гарфилдом оказался Блейз. — Скучно, — ответил он. — Что ж тогда скажут остальные зрители? — ухмыльнулся Блейз. — Потерпят, — улыбаясь, сказал Гарфилд. — Не знаешь, сегодня есть что-то пожевать? К столику через вас не протиснуться. — Да, там варенье, которое Лео сделал, и галеты. Они немного помолчали, а потом Блейз сказал: — Кстати. Я тут спросить хотел — это было еще в начале каникул, в Ричмонде… Гарфилд насторожился. — Я видел там тебя и Лео. Еще у Джонни в гостях хотел спросить — какими судьбами к нам? Лео вроде бы говорил, что собирается в Британию, а ты… — Рождество я встречал в Техасе. У родственников. Ты, наверное, обознался. — Но волосы и пальто — точь-в-точь как у тебя! — сказал Блейз. — Блейз, я копил на брендовый джемпер, ты думаешь, что у меня есть деньги на эксклюзивное пальто для меня одного? — засмеялся Гарфилд. Если бы Блейз был знаком с ним ближе, то понял бы, что смех отдает нервозностью. Но Дэвис усмехнулся тоже.***
В комнате стоял резкий, противный запах сигаретного дыма. «Марша!» Блейз тут же открыл большое квадратное окно настежь. Внутрь, с улицы, ворвался поток зимнего, вечернего воздуха. От этого вязкого дыма и холода у Дэвиса тут же остро заболело и без того слабое горло — не надо было носиться под дождем в распахнутом пальто, а потом съедать половину ведра бананового мороженого. И что ему теперь делать? Честно, он прибьет Маршу когда-нибудь. Просил же не курить в комнате! Вот взяла, напакостила и ушла невесть куда. А ему куда идти, спрашивается? Блейз расстроенный спустился вниз. Кухня была занята — соседки пытались приготовить капкейки с кремом, глазурью и украшениями, но пока у них были только мука по всей столешнице и стульям, разлитое молоко и начинающие шалить нервы. Ну хотя бы не у него одного все идет не так. — Пиво будешь? Блейз взглянул на протянутую ему жестяную банку, что находилась у него прямо перед носом, и сказал: — Да, потом. Эдгар бросил ее на скомканную тонкую подушку рядом с Блейзом, а сам откинулся на спинку крутящегося офисного стула, что притянул на прошедших выходных из дома, и опрокинул в себя остатки своего напитка. Да, Блейз поплелся к Эдгару. Через весь студенческий жилой «квартал». В соседний дом он никак не мог зайти, ведь там просто-напросто никого не было: Гарфилд ушел с репетиции никого не дожидаясь и непонятно куда, Джонни открыто направился в город еще часов в пять вечера, заявив перед этим, что собирается бессовестно не ночевать в общежитии, Саяна помогала разбирать библиотечные карточки (не смотря на то, что до комендантского часа оставалось всего двадцать минут — миссис библиотекарша — Блейз напрочь забыл фамилию этой особы — и не на такое шла, чтобы лишний часок не забивать себе голову, отдохнуть под какую-то мыльную оперу, и вообще у нее давление скачет). Третья же комната пустовала уже целый месяц — двух девчонок с литературного класса расселили по разным домам, так как накануне Рождества они едва не повыдирали друг другу волосы, а потом уперлись как два барана и ни в какую не соглашались дальше вести совместный быт. Да и литература, в общем-то, сближает — вот к Эдгару-то Блейз и пошел. Он, как бы сказал Кит, хороший малый. По-крайней мере Дэвис да и Джонни тоже, и много кто еще считали так. И угостит всегда — хоть пиво Блейз и не очень любил, но, знаете, дело и не в пиве. — Сколько у тебя Ремарка! — заметил Блейз, подняв взгляд на верхнюю книжную полку, — странно, что ты предлагаешь мне пиво, а не… как называется яблочный коньяк? — Кальвадос, — улыбнулся Эдгар. — Да, его. — Вообще-то больше всего я люблю Чехова, — добавил Эдгар. — Это который «Преступление…» — Нет! — воскликнул Эдгар. — Это Достоевский, и не смей никому так говорить. У него был такой вид, как будто его глубочайше оскорбили. Блейзу стало неловко, но вместе с тем он подумал — а сможет ли Эдгар назвать дату Варфоломеевской ночи? Нашелся здесь умник! — Как попасть в теннисный клуб? — спросил Блейз, переводя тему подальше от своего невежества. — Чего? — не понял Эдгар, а потом вспомнил и проговорил: — а! — Да, в тот, в который вы с Джонни ходите. У меня ослаблены мышцы спины, и я читал где-то, что теннис помогает… — Насчет спины не знаю, но туда уже закрыт набор, извини. Но если кто-то уйдет, я скажу тебе. Блейз вздохнул и упал на подушку. Под потолком были развешаны бумажно-вельветовые гирлянды — их Эдгару подарила сестра, когда на прошлых выходных он ездил домой. Такие милые и аккуратные, что, казалось, они не были сделаны десятилетним ребенком, а куплены в какой-то маленькой лавке на окраине главной улицы. Раньше, еще в детстве, Блейзу всегда хотелось, чтобы у него была младшая сестра. Он хотел большую семью — сестер, братьев, кузенов, кузин, дядюшек, тетушек… Не срослось. Дэвисов он, если честно, вряд ли когда-то сможет считать своей семьей. Да, он в курсе тех сюжетов, где настоящей семьей становятся чужие люди, но, честно, это не тот случай. Холодные и далекие Дэвисы — Блейзу казалось, что они и друг друга не всегда замечают. Хотя он знал точно — он ее очень любит, как и она его, даже после стольких лет семейной жизни, без «скрепительного» ритуала в виде рождения троих детей. У него тоже будет семья. Когда-нибудь он найдет себе самую лучшую женщину на свете, купит дом у Средиземного моря и заведет четверых детей — может быть усыновит, — рожать, как он слышал, очень трудно. Думая об этом, он почему-то вспомнил шелест оливкового шелкового платья и восточный, мятно-пачулевый аромат нишевого парфюма. И тут же рассмеялся — такой абсурдной ему показалась мысль. — Ты бы смог встречаться с кем-то старше тебя? — спросил он, а Эд от внезапности и интимности вопроса чуть не поперхнулся пивом, выплюнув немного прямо на учебник. — Прости, Эд… — Блейз почувствовал себя идиотом. А еще вдруг понял, что ведет себя не как обычно, ведь совсем недавно он бы долго мялся перед тем, как спросить такое, а сейчас как будто он превратился в Маршу, в ее лучший период, разумеется. — Все ок, — сказал он. — А ты что имеешь в виду? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Летом я был в Чикаго и крутил с одной девчонкой, она как раз поступила на первый курс университета, а я только… — Да это все глупости, я другое имел в виду. Старше — ну прямо старше! Лет на десять или пятнадцать… — А… — протянул Эдгар. — Только если она очень богатая. У Блейза глаза на лоб полезли. — Не ожидал от тебя! — он широко улыбнулся. — Ну, а кто не любит жить в комфорте? — слегка сконфузился Эдгар. — Гейсек, вон, тоже так считает. — А от Гарфилда я и ожидал, — пожал плечами Блейз. Да, Блейз, вместе с мыслью о семье подумал о мисс Мэри Барбиерри. Ей было тридцать три, но выглядела он на двадцать пять — максимум. Когда он беседовал с ней, внутри как будто бы разливался теплый мед. Такое Блейз чувствовал, когда ему было уютно и почти полностью комфортно говорить с человеком, а подобных людей он встречал очень редко. Мисс Барбиерри была вдовой какого-то мистера Севила. За пять лет брака детей у них не появилось, а после его смерти она вернула свою фамилию и начала делать все, что захочет. Вместе с нишевым парфюмом от нее веяло надежностью и каким-то успокаивающим теплом, а это, признаться честно, те вещи, за которыми Блейз гнался столько, сколько себя помнил. Вот он и представил на минуту, что… — И вот все же. Если не за деньги. Этот человек старше тебя, он столько всего знает, — продолжил Дэвис. — А тебе не кажется это странным? — спросил Эд. — Что? — Ну, когда твоя девушка ближе по возрасту к твоим родителям, а не к тебе. Она же сама для тебя как будто как родитель?.. — Фу, это странно, Эд, — сказал Блейз. — Так и я о том же! Вот Фрейд, кажется, говорил… — Ой, иди ты, — вздохнул Блейз и запульнул в него подушку. Это все ему казалось неприятным. Он никогда не думал, что взрослый возлюбленный может подсознательно заменять то, что не дали тебе в детстве, но может это логично? Эта мысль отталкивала его, и он решил не думать об этом. О расчудесной Барбиерри в том числе.
