Что случилось в Академии?

— Подходите! Карамелизированные яблоки! — Да ты свинья, Майлз! Красное, огромное яблоко в карамели, усыпанное кокосовой стружкой, шоколадом: белым и темным, рублеными орехами и сахарной пудрой, внезапно шмякнулось с длинной палки прямо в лужу, до ужаса забрызгав белые лаковые сапожки Ангелы. Та, слишком вовлеченная в происходящее, даже не повела бровью. — Паршивый… лицедей! Блейз — растрепанный, раскрасневшийся, в распахнутом пальто, перекрученном набекрень клетчатом шарфе, со стеклянной бутылкой черничного сидра, которой то и дело размахивал из стороны в сторону, оставляя на рукаве пальто и запястье липкие следы, наровившиеся затечь под одежду, стоял посреди ярмарки в бешенстве. — Гадкий, лживый… — Яблоки в карамели! — вновь воскликнула миссис Эйбрамсон, стоящая в миленькой палатке неподалеку, и с подозрением покосилась на своих учеников. Распаленный Блейз же, в свою очередь, с трудом сдерживался от нецензурщины в присутствии жены директора и прилагал огромные усилия для нахождения слов, выражающих то, насколько сильно он ненавидит этот кусок дерьма. — Блейз, я обожаю твои старинные ругательства, но не вопи… — начал было Джонни, но в следующую секунду ему показалось, что Дэвис — сам в шутку зовущий себя размазней Дэвис — кинется на него с кулаками. — НЕ ВОПИ! — взревел Блейз, — да как ты… — Да послушай же! Но Блейз его не послушал. Он несся сюда через всю ярмарку, чтобы найти этого мерзавца, а теперь… — Дэвис, успокойся! — воскликнула Ангела, когда Блейз одной рукой схватил Джонни за воротник рубашки, а другой за волосы. — Молодые люди!.. Ангела и Джонни обернулись на командный, требовательный, пронзительный голос. То была миссис Эйбрамсон, поднявшаяся со своего кресла и, судя по всему, направляющаяся к ним. Блейз ее не слышал — словно бы миссис Эйбрамсон не существовало. Он тряс Майлза как будто в прострации и ничего не замечал — его ослепили ярость и дичайшее возмущение? уж точно не пара глотков слабоалкогольного сидра, — он был здесь и не здесь и хотел только прикончить эту змею. Дэвис не успел опомниться, как ему за шиворот стекала ледяная вода, а в руках уже ничего не было — ни рубашки, ни волос, ни Майлза. — Простите, мы уже уходим! — сказала Ангела, пряча пустую пол литровую бутылку из-под воды в свою сумку и беря ошарашенного Блейза под одну руку, в то время как порядком растрепанный Джонни схватил его за другую. Через две минуты всех троих унесла за угол небольшая толпа, в то время как миссис Эйбрамсон, так и не вышедшая из-за своего стола, провожала их подозрительным и удивленным взглядом. — Одно яблоко в глазури, пожалуйста. Женщина обернулась на подошедшего покупателя и принялась упаковывать заказ. — Вы меня извините, отвлеклась на учеников. Творят не пойми что! Ангела, Джонни и чуть шатающийся Блейз остановились в небольшом сером закутке между старым, неработающим в воскресенье фургоном мороженщика и разрисованными бутками общественных туалетов. Все трое переводили дыхание после быстрой ходьбы. — Майлз… ты… — Блейз не понимал, что с ним творится — в глазах все словно плыло; он глубоко дышал, хватаясь за горло. — Блейз, что с тобой? — спросила Ангела, но Дэвис не ответил. Он лишь пробормотал: — Майлз, ты снова что-то мне втюхал… — А потом закашлялся, наклонился, и на, и без того измученных, белых сапожках Ангелы в эту же минуту появилась противного цвета масса, прямиком из его желудка. — Дэвис! Но Дэвис только кашлял и почти ничего не слышал.

***

На длинном прямоугольном дубовом столе, устланном бархатной, насыщенного винного цвета, расшитой золотистой бахромой скатертью, стояло много чего. Тарелки с фруктами и ягодами — переполненными соком, медными гроздьями крупного винограда, пурпурными сливами, финиками, оливками, засахаренными вишнями — блестели в трепещущем, из-за чуть сквозящего из дверных щелей воздуха, свете свечей; граненый хрустальный графин со свежим, прохладным лимонадом, с дольками лимона на самом дне; бутылка настоящей рецины с шестью полагающимися медными чашками вокруг нее; расшитые салфетки, приборы, тарелка разных сыров; в центре же, как главное украшение всей комнаты красовалась композиция из глиняной вазы с ароматными гортензиями и янтарными, острыми, как стрелы, цветками стрецилий, тройным, «золоченым» канделябром и расписанной, маленькой шкатулкой. Натюрморт, достойный Яна Давидса де Хема. На дворе начинался ноябрь, но эта комнатка без окон словно бы находилась вне времени. Стол был достаточно странным, низким — он напоминал своеобразный результат скрещения обеденного стола — солидного, тяжелого, одного из тех, что могли бы показать в фильме о старинном особняке — с журнальным дешевым столиком. Около стола были расставлены пуфы — очень-очень старые, но этого никто не мог знать, ведь поверх них была накинута терракотового цвета, напоминающая габардин ткань; сооружение из пуфов образовывало большое подковообразное седалище, напоминающее римский stibadium; по периметру комнаты, рядом со стенами, стояло несколько керосиновых ламп. Ангеле вспомнился отрывок из одной книги Бальзака — феерическое, сказочное, граничащее между реальностью и мечтами пиршество — пусть на стенах не было позолоты, приборы отнюдь не являлись серебром, а на столе не стоял лобстер в анисовом соусе, но сама комната, как будто светящаяся изнутри лилово-красноватым светом, пьянящий аромат цветов и эта чудесная композиция посреди стола то и дело навевали воспоминания о нем. — Как у тебя получилось? — удивленно спросил Джонни, с минуту стоявший с приоткрытым ртом. — Я договорился, — ответил Гарфилд. — Что ты имеешь в виду? — спросила Саяна. — То и имею. Ну, я договорился с Пайнсом. Сказал, что это для эксперимента. Все равно этой кладовкой сто лет как никто не пользуется, а она как раз возле его кабинета и может вполне считаться его кладовкой для его пособий и всякого такого, — пояснил он. — Присаживайтесь! — Я в центре! — воскликнула Ангела и плюхнулась на пуф в самом начале стола. Гарфилд, Саяна, Джонни и Эдгар последовали за ней. — Можем начинать, — объявила Саяна. — Хорошо, я прочту начало «Иллиады» тогда? — спросил Эдгар. — Просто я не совсем понимаю, как это все… — Да, прочтешь. А я тогда докажу, почему я лучше Карла Великого, — сказала Ангела. — Человеческий нарциссизм не имеет границ, но ты не посмеешь… — проговорил Гарфилд, откладывая фрукты на свою тарелку. — Нет, посмею, да и вообще я не о том… — Какие мы сегодня — как бы это сказать? — more orientali, — сказал Джонни, намекая на непривычно низкие стол и сидения. — Чувствую себя шейхом, — Ангела согласилась. — Джонни, не делай вид, что знаешь латынь, только потому, что в этом году нам включили факультатив, — усмехнулась Саяна. — Милая моя, это личные познания! Где ты видишь медицину? — воскликул Майлз. — Ну-ну. — Вот и не обижай меня больше, пожалуйста!

***

— О самом лютом из владык, кто подданных своих привык тиранить повсеместно, с тех пор как мир был сотворен, о злейшем звере всех времен, насколько мне известно, поведаю стихами, как Дракул, злобствуя, владел Валахией и свой удел упрочить мнил грехами. Сидя на своем любимом месте, во главе стола, продекламировала Ангела отрывок поэмы. Ее внимательно слушали Гарфилд, Джонни, Саяна, Эдгар и Элизабет. Элизабет — новая подруга Джонни, присоединилась к их встречам совсем недавно — неделю назад. Ангеле она нравилась — умная, внимательная и не очень конфликтная, хоть и любит позадирать нос. Отношения Саяны с ней были будто бы натянуты — другого ожидать и не следует от двух каменных дев. Гарфилда Элизабет немного раздражала, Эдгар с ней был давно знаком и, кажется, очень даже очарован. Во всяком случае, все они сейчас находились в этой кладовке, превратившейся в настоящий тирклиний. Джонни завел разговор о Брэме Стокере, вот Ангела и вспомнила Михаэля Бехайма. У Форд очень давно замечалась подобная тенденция — что-то цитировать, читать на память, даже если этого никто не просит. При том, делать это со своеобразной иронией, чтобы не выглядеть претенциозной выпендрежницей. — А мне Курицин больше нравится, — сказала Элизабет. К слову, это была еще одна причина, по которой Ангела так быстро приняла ее — эта девушка, казалось, знала почти все, о чем бы Форд не заговорила. — В его варианте Дракула более положительный, что ли, к тому же, мне понравилась сцена в конце, где показывается его жизнь после ареста. — заметил Эдгар. А потом, совершенно не склонный к полемике, добавил: — а вообще, мне нравятся оба варианта. — В том и изюм, что поэма — драматичнее, — сказала Ангела. — Драма — далеко не всегда показатель качества, — заметила Элизабет. — Но эта драма — первосортная, — ответила Ангела. — Нигде толком не раскрывается становление его как личности, — проговорил Эдгар. — Я слышал, он ожесточился от того, что сын султана домогался его младшего брата, — сказал Гарфилд. — Я не читал ничего из этого, но разве не из-за того, что османы его могли пытаться обратить в ислам? — предположил Джонни. — Это одна из версий, — сказала Ангела. Эти собрания были почти традицией. Уже больше месяца они регулярно стекались в эту комнату и обсуждали все на свете. Ангела это видела своеобразным тайным закрытым обществом и безумно была довольна. Каждый из них что-то знал, к чему-то тянулся. Ангеле казалось, что каждый из них — другой, не совсем похожий на других. А еще все они почти до конца понимали ее взгляды и суждения, даже если их собственные были отличными. Здесь никто никого не осуждал. А Джонни, наливающий себе уже третий стакан рецины, каждый раз вспоминал «Общество мертвых поэтов». Это был его любимый фильм — наверное, из-за того, что во многих случаях отчаянно видел в Ниле себя. И теперь, когда у него было собственное собрание, собственное общество, он был несказанно счастлив — это было весело. Он сказал об этом Ангеле однажды, и она, если честно, приятно удивилась, что его любимым фильмом оказался не ожидаемо один из этих «спагетти-вестернов». Все ведь началось с простого спора между Гарфилдом — абсолютно всегда готовым доказывать даже самую бесполезную ерунду, не говоря уже о чем-то, что действительно имеет смысл, Джонни — не смотря на первое впечатление, являющимся достаточно зацикленным на себе и своей правде типом, и Саяной, которая до конца стояла на своем и редко когда принимала даже самые очевидные доводы. А спорили они об образовании. Саяна утверждала, что превыше всего — академическое образование, что нет ничего важнее и целесообразнее четкой, организованной, нередко хитросплетенной системы подачи знаний, а Джонни и Гарфилд доказывали, бесстыдно орудуя словами Ралфа Эмерсона, что «то, чему мы учимся в школах и университетах, — не образование, а только способ получить его», возможно слегка искажая смысл цитаты (что было совсем не удивительно, ведь Джонни был одним из тех людей, кто мог бы бросить университет на середине обучения и отправиться в кругосветку, чтобы самостоятельно учиться у заморских незнакомцев и культур). Их позиция заключалась в том, что образование — действительно та штука, что находится далеко за пределами академической организации. Что к истинному образованию, которое заключается в плюрализме мнений и взглядов на те или иные вещи, редко когда прокладывают дорогу в учебном заведению. Образование — это весь путь человечества, со всей его широтой, взлетами и падениями, фактами и грезами; это то, что может показать всю невероятную многогранность вселенной и человеческой души, по сравнению с чем, академическое образование кажется лишь маленькой тесной клеткой из металла. Но Саяна же стояла на своем — на том, что академическое образование — надежнейший и наиважнейший плацдарм для получения «познания истинного», а то и полноценный путь к этому самому получению. Тогда Джонни и Гарфилд предложили организовать определенного рода собрания, суть которых заключалась в попытках добраться к высокому познанию, чтобы в итоге Саяна уяснила простейшее и не мыслила больше так узко. К тому же, Гарфилд, чрезвычайно слабый к эстетике и всему, что внешнее, вызывался организовать все по первому разряду, потому что «кто вообще в здравом уме откажется почувствовать себя богатым эллиническим философом?» Так и появилось это собрание — как говорила поначалу Саяна: подобие «Фоллио клуба», члены которого так же «твердо решили уничтожить литературу, нисповергнуть Прессу и свергнуть Правительство Имен Собственных и Местоимений», как Джонни с Гарфилдом — академические устои и основы. Они говорили о Владиславе Дракуле целый час, а потом Джонни внезапно сказал: — А напомните, когда проходят Сатурналии? — Что? — спросил Эдгар. — Ну, праздники в честь Сатурна, — сказал Джонни. — О, я читала об этом! В конце декабря, неделю, — сказала Ангела. — Отлично! — воскликнул Джонни, а в следующую минуту вскочил со своего пуфа и, деловито держа в руке стакан с так сильно полюбившейся ему рециной, принялся расхаживать по комнате пере столом и говорить: — А не надоело ли вам, господа и дамы, каждый раз собираться в одном и том же месте, за одним и тем же делом? Кроме тебя, Элизабет, разумеется. Если мы такое уж общество, то должны и вести себя подобающе! — Пожалуйста, не предлагай придумать для нас название, мы не в начальной школе, я не хочу быть какой-нибудь «хранительницей великого»… — протянула Саяна. — Я не хотел ничего такого предлагать, но ты, моя хорошая, подала мне идею! — широко улыбнулся Джонни. — Я уже придумал кое-что — уверяю, ничего стыдного, тебе должно понравиться — все лаконично! Но сейчас я не об этом. Что если действительно что-то организовать? Как в той книге, Ангела, ты рассказывала про нее в сентябре. Я имею в виду что-то буйное, необычное. Что никто никогда не делал! — Если уж ты ссылаешься на книгу, то вряд ли оно такое необычное, — заметила Ангела. — Да ты послушай! Кристиан в прошлом году обкладывался книгами о Древнем Риме и сидел довольный, от него и услышал. Так вот, Сатурналии! Я ни капли не язычник, но что если и нам уподобиться древнему народу и сделать что-то такое?.. Я мог бы позвать своих друзей из соседнего колледжа — из того, который нас спонсирует — чтобы вот действительно сатурналия! Пусть мы живем в постиндустриальном обществе, но кто не захочет отдать должное сельскому хозяйству? Столько всего можно приготовить из тыквы, это будет что-то вроде запоздавшего Дня Благодарения… — Из Джонни лился поток слов. Когда его охватывала страсть какой-либо идеи, Майлз захлебывался в беспорядке своих мыслей, что, впрочем, было даже немного очаровательно, как заметила однажды Саяна. — Стой, ты предлагаешь Сатурналию, я правильно поняла? — спросила Элизабет, поправляя очки на переносице. — Именно! Реки сапы и мульсума, подносы с финиками, тминовый хлеб и все такое… И мы в масках, в белых шерстяных одеждах у костра… А через время Либералии, Луперкалии… — Джонни, во время Сатурналий у нас должен уже быть снег, — сказал Гарфилд. — Даже если и так — он упадет и растает. Здесь тепло, мне отец рассказывал. В любом случае, у нас будет костер, и мы же не будем бегать голышом… — Зная тебя, я подумала именно об этом, — улыбнулась Ангела. Джонни засмеялся. — А мне нравится! — впервые за долгое время, сказал Эдгар. — Согласись, что тебя обольстили речи о римских виноградных морсах и финиках, — сказала Ангела. — Я тоже согласен, кстати, — сказал Гарфилд. — Может быть, — сказала Саяна. Ангела и Элизабет согласились тоже — звучало интригующе. Следующие полчаса в комнате стояли разговоры только об этой Сатурналии, а в конце, когда все собрались расходиться, Саяна подошла к Джонни и сказала: — И что же ты придумал? — Что? Где достать столько фиников, а в библиотеке я могу посмотреть… — Да нет же, я про название, — сказала Саяна. — А, точно! Я придумал «Академию», — сказал он. — Что? — «Академия», Саяна, — повторил Джонни. — Мы создаем собственную альтернативу академии общепринятой, признай это. — Логично, — будучи не в настроении для спора, а потому и не отсылаясь на него, согласилась Финниган. — И не противно. — То-то же!

***

— Ну и как тебе наш новенький? — с усмешкой сказала внезапно появившаяся Ангела. Она наклонилась к Гарфилду, который сидел на диване в коридоре, приобнимая его за плечи и прислоняясь щекой к виску. Диван находился прямо перед дверью в кабинет истории, с этой позиции отлично просматривалось почти все, что в нем происходило. Вместе они уставились на Дэвиса, во всю щебетавшего с одноклассниками. Сегодня Блейз выглядел совсем не так, как в первый день. Помятый, незаметный недотепа превратился в павлина с вычищенными перьями — пусть и не до блеска, но достаточно симпатичными. Рыжие, зачесанные назад волосы имели сходство с изящным медным слитком, а лаковые туфли были настолько хорошими, что даже Гарфилд мог бы себе такие же приобрести, если бы нашел их раньше Блейза. — Надеюсь, на моих волосах не останется твоей пудры, — проговорил Гарфилд. — У меня качественная косметика, — закатила глаза Ангела. С минуту они помолчали, а потом девушка добавила со смехом: — Ты смотри какой франт! Светский лев! — Неужели приглянулся? — спросил Гарфилд. — Совсем нет. А ты… — Ангела не успела закончить свой вопрос, как Гарфилд, во многих ситуациях понимающий ее с полуслова, отрезал: — Нет. Ни о ком я не собираюсь заботиться, а это определенно тот случай. — Кажется, он разбирается в истории, — сказала Ангела, присаживаясь на диван. — Да, — согласился Гарфилд, а потом добавил через некоторое время: — Ему не хватает лоска. — Как это высокомерно, Гарфилд! — Ой не делай вид, что не можешь со мной согласиться! — Я и не делаю, я создаю аллюзию на мисс Чемберлен, — рассмеялась Ангела. — Ах точно! Перед глазами у Гарфилда пронеслась прошлогодняя сцена того, как замдиректора отчитывала его посреди коридора за отвратительное поведение — и ладно бы Гарфилд распивал алкогольные напитки или гробил свое и чужое здоровье табаком, или лазил к девчонкам в комнаты — нет, мисс Чемберлен говорила о том, что Гейсек — ужасный юноша, высокомерный и странный, самолюбие скоро полезет из ушей, и ни одна, позвольте заметить, порядочная, уважающая себя женщина не выйдет замуж за такого нарцисса. Да, речь Гарфилда в тот день была слегка хамской, работа по факультативному естествознанию не сделанной, а шелковый шарф слишком пестрым, но, извините, разве это повод? Впрочем, эта ситуация только стала основой для гарфилдовского самолюбования-самобичевания и темой для шуток на пару лет вперед уж точно. — Может стоило бы его познакомить с остальными? — неуверенно спросил Гарфилд. — Джонни и без твоего посредничества прицепился к бедным Дэвисам. Как пиявка. — Я не об этом… Ангела посмотрела на него с вопросом. — Ты же знаешь, в праздники Сатурна все становилось с ног на голову, — начал Гарфилд, — рабы становились господами. Может быть и нам нужен господин? — Я поняла, о чем ты, но не поняла, зачем? — настороженно спросила подруга. — Суть в истине. В том, чтобы… Не знаю я, как точно сказать, но я хочу почувствовать… Тем более, это было бы весело! — Что весело? — Ну… — Ты обдолбался? — Ангела подняла бровь, а Гарфилд засмеялся. Ангела непонимающе покачала головой. — Ты пойми, в армии, за месяц до сатурналии избирали царя. Ему прислуживали, выполняли любое желание, а потом убивали на праздник. Только мы не убьем. Развлечемся с Дэвисом. Дадим ему все почести и посмотрим, как он будет себя вести. Может это слегка аморально, но… — Но ты аморален, да, десять раз уже слышала, — вздохнула Ангела. Гарфилд продолжил: — Если за этот месяц все будет хорошо, то он войдет в наш круг, если нет… — Я не собираюсь никого убивать. Может я захочу податься в политику… — Мы не будем убивать, я не на столько опущенный. Мы только вынесем вердикт. Либо он будет с нами, либо… Я еще не придумал. Но это было бы весело! Это как квест. — Убийства заменили на увечья. Царапина — как тебе вариант? Только для символики, и не больно. — Может быть. Ты пойми, все это — символика. Если мы хотим сделать что-то грандиозное, то пусть оно будет грандиозным до конца. Сравнивай это с карнавалом. Это так интригующе! — Кормить рыжика с рук, как овцу на заклание — веселее некуда, — усмехнулась Ангела. — Не называй все так. Мы не ублюдки. — И как ты планируешь это провернуть? Вечером, уже лежа в своей постели, Гарфилд задумался — не сглупил ли он? Днем, во время перерыва, ему его идея показалась острой аллегорией, ведь, если посмотреть: Дэвис «никто» здесь — ему все чуждо, он никому не знаком и ничего не знает. То, что предложил Гарфилд, — всего лишь дело сторон. Если смотреть со стороны Блейза, то эта игра даже окажется плюсом для него — поможет адаптации на новом месте, а если со стороны Гарфилда, то это будет всего лишь своеобразным экспериментом, не более. «Овца на заклание». Эти слова стали комом у него в горле. Неужели все выглядит таким образом? — Джонни, перестань, пожалуйста шуршать, — устало, с легкой иронией в своей вежливости, проговорил Гарфилд, опустив взгляд на Майлза, натягивающего джинсы в желтом свете казенного керосинового светильника. Время близилось к одиннадцати. — Секунду! Гарфилд не стал спрашивать, куда он собирается в такое время. Он уже давно привык к его вылазкам, да и дела до этого особого не было. В следующую минуту, открылось настежь окно, на землю полетел рюкзак, а на него — Джонни. Все как всегда. Гарфилд вздохнул. Он взял с прикроватного столика бутылку с водой, тюбик со снотворным и выпил таблетку, предупреждая бессонные ночные часы. В конце-то концов! Что за ерунда с этой овцой? Люди и похуже вещи делают, разве нет? Эта затея в сто раз лучше того же общешкольного тайного обряда посвящения, который Эйбрамсон пресек в этом году, даже больше — настоящая сказка по сравнению с ним. Гарфилд повернулся лицом к стене, заворачиваясь в одеяло, и подумал на секунду, почему он вообще усомнился в моральной стороне своей идеи? Безобидность же совершенно очевидна, а абсолютнейшую искренность переоценивают. На следующий день он назвал Дэвиса «servi», а Блейз ничего не понял.

***

Треск костров перемешивался с гулом собравшихся людей, ненавязчивым, нежным напевом укулеле и карканьем ворон. Было совсем не холодно — так, как бывает в октябрьские дни. Густой туман опускался на лесную опушку, обволакивая каждого находящегося здесь своей дымкой, но совершенно никто этого не замечал. Люди в белых шерстяных тканях — кто окутанный, кто с небрежно наброшенным на плечи лоскутом, — в близких к венецианским бело-золотисто-черных масках смеялись, сидели и стояли у огромного костра с медными кубками в руках. Они смеялись, что-то обсуждали, спорили, при этом, оставаясь почти спокойными — не было криков, всплесков, рева, словом, ничего присущего подобным собраниям. Все были либо как-будто бы чем-то насторожены, либо умиротворены и спокойны. Зашуршали листья и пожухлая трава, затрещали ветки. Кто-то обернулся, кто-то не повел и бровью. Джонни, поддерживающий за плечи рыжеволосого юношу, стоял перед собравшимися. К ним тут же подскочила девушка с рассыпанными по плечам волосами, в маске, напоминающей лисью морду. — Не прошло и месяца, — словно насмехаясь, проговорила она, обращаясь к Джонни. Его спутнику голос показался смутно знакомым. В следующее мгновение она приблизилась к Блейзу, — а это был именно он, — положила руку на его плечо и сказала, находясь предельно близко к его лицу — так, что при иных обстоятельствах этот жест был бы чем-то интимным: — Добро пожаловать в Золотой век, во времена Сатурна! — И расхохоталась. — Io Saturnalia! — произнес высокий человек, находящийся недалеко от них. — Io Saturnalia! — подхватил Джонни. Блейза же не удержали ставшие ватой ноги, и он рухнул в куст, усыпанный иссиня-черными, по-зловещему блестящими в свете костра, бусинами белладонны. Все загудело — от того смирного, спокойного собрания не осталось и следа. Люди — нет, белые тени и размытые силуэты мелькали и мелькали у Блейза перед глазами, лишь временами приобретая резкие очертания. — Не кисни, приятель! — Рядом с Блейзом на седалище из кустов, веток, листьев и иголок плюхнулся Джонни. Дэвис не узнал его в маске. В руках у Джонни было два кубка мульсума, один из которых он вручил Блейзу. — Ты этого не вспомнишь, но подумай только! Классно мы все устроили, верно? Рабы и господа меняются местами… Но ты не подумай, мы просто шутим! Это было что-то вроде квеста… Я надеюсь, ты не обиделся! Ведь все в порядке. Кстати, ты принят! Его речь была не собрана, мысли и фразы плыли одна за другой, то и дело перегоняя друг-друга — сказывалось вино. Замолчав на несколько мгновений, сейчас Майлз оживился и снова проговорил: — Io Saturnalia! — Вместе с этим, его с Блейзом кубки соприкоснулись, извергнув из себя сладкие ручьи медового вина. — Io Saturnalia… — словно зачарованный повторил Блейз. — Пей, дружище, пей! — Джонни навалился на плечо Дэвиса и сказал это прямо над его ухом. — Представить не можешь, чего мне стоило найти рецепт… Я две недели — две недели, я говорю! — потратил на то, чтобы найти, где его купить… Даже у того друга-винодела моего папаши нет его! А потом я искал рецепт — одна книга, вторая, третья — нигде нет его! А потом до меня дошло, что в простых кулинарках я его и не найду, а потому я и полез в пособия о римлянах… Странные они, эти римляне. Ты только представь — собираться по пятьдесят человек в толчке, о политике рассуждать, о погоде там, музыку слушать… Вот идиоты! Блейз почти не слушал его слова, эхом раздававшиеся в голове. Он пил мульсум, пил очень небрежно — он струйками стекал по его подбородку, адамову яблоку, ключицам, как пиво в известной русской присказке. — Жарко, — оторвавшись от кубка, протянул Блейз. — Это да, теплее, чем я думал. Стояла полная луна, даже потухни все эти костры — на опушке было бы светло, почти как днем. Укулеле стало звучать громче, ритмичнее. Какой-то человек в маске внезапно появился рядом с Блейзом, предложил поднос с виноградом, оставил его и так же внезапно исчез. Послышалось пение. Несколько человек мычали, изображая мелодию, подавая такт и мотив, а некоторые пели, без замысловатого разнообразия нот, но можно сказать красиво. Забавное зрелище и вместе с тем завораживающее в своей забавности. Блейз потянулся к воротнику своей рубашке, пытаясь расстегнуть тугую пуговицу — пальцы не слушались. — Э, нет, стой! Уж прости, мы не Диониса здесь почитаем. — Джонни схватил его руку, не давая ему проделать задуманное. — Так развратно! Развратное поколение, честное слово… Люди танцевали, пели, веселились, создавая полный бедлам. Все они казались маленькими-маленькими фигурками, снующими туда-сюда перед неподвижным, отяжеленным Блейзом. Он ощущал себя Алисой в стране чудес, выпившей зелье мгновенного роста; Титанией верхом на механическом грибе. Чуть поодаль от общего собрания, стояла девушка в простой, лаконичной — настолько, что здесь это казалось вульгарностью — маске, с растрепанными волосами до плеч, напоминающими воронье гнездо. Она стояла лицом к Блейзу и Джонни, но когда Блейз поднял свой взгляд на нее, девушка тут же отвернулась. Взгляд Дэвиса был почти расфокусирован, он вряд ли заметил ее фигуру в принципе — не то что ее жест. Он кидал ягоды в рот, одну за другой, и смотрел на мириады блестящих маленьких точек в ночном небе — они светили ярко, почти как в августе. Музыка, пение, танцы, укулеле, костер, вороны, появившийся ветер, шелест деревьев, жар, мульсум — все мешалось, мешалось в его голове, наскакивая друг на друга, наслаиваясь, становилось полнейшей мешаниной, беспорядком, кавардаком, пока совсем не исчезло, уступив место спокойной морфеевской темноте.

***

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Джонни, закидывая ногу на ногу. Его пальто было распахнуто — несмотря на середину зимы, на улице было очень тепло, к тому же он все еще находился в жару после быстрого бега. Элизабет смотрела в сторону часовни, выпрямившись, словно струна, Эдгар смотрел на Элизабет, Гарфилд уткнулся носом в свои колени, Ангела о чем-то думала, а Саяна сказала: — Ну все же просто — подождем весны. Проблема была в том, что их лавочку прикрыла мисс Чемберлен. В один злополучный день она проверяла школу перед визитом кого-то вышестоящего — кажется, директора колледжа-спонсора, и наткнулась на незапертую кладовку Лео, а в ней она нашла ящик лимонада, непонятно каким образом расставленные пуфы, много разных покрывал и все подобное. — Мистер Пайнс, — своим тихим, но высоким и вкрадчивым голосом сказала она тогда Лео, — вы же понимаете, что эта кладовка — не ваша комната, и вы не можете хранить там все эти вещи. Учительское общежитие совсем не далеко, нет никакой необходимости устраивать себе опочивальню прямо в школе, правда ведь? Надеюсь, вы меня поняли, это место предназначено исключительно для вещей, непосредственно связанных с вашей профессиональной деятельностью. Лео лишь мягко улыбнулся и ответил: — Да, мисс Чемберлен, я вас понял. И с того дня ни Гарфилд, ни кто либо еще в ту комнату ни ногой. Лео позволял все — казалось, он мог дать разрешение на кутеж прямо в классе, — пока за это не попадало ему. Если же такое случалось, он становился непреклонен. — Да нет, Саяна, слишком долго, — протянул Джонни. — Подумаешь, месяц, — пожала плечами девушка. — Больше, — воспротивился Майлз. — Ой, о чем тут вообще думать! — внезапно воскликнула Ангела, — Можно на каждые выходные устраивать тусовки в городе. Апартаменты обойдутся дешево, если разделить плату. — Для кого как, — хмыкнул Гарфилд. Ангела его ущипнула. — Мирись! — Сама мирись, — пробурчал он, потирая руку. — Я знаю одну богатую старушку, у которой коттедж на окраине Верити-Лейн — самое приличное здание на улице. Двухэтажный, двадцатых годов… — вспомнив, сказал Эдгар. — Да-да-да, будем Джеем Гэтсби! — перебила его Ангела, а Эдгар, как будто совершенно этого не замечая, продолжил: -…С розарием, две гостиные, и берет за него совсем недорого. Да и вообще она его сдает только ради своей племянницы, которая учится на юриста и составление бумаг и договоров для нее — практика… После слов о Верити-Лейн, а особенно об окраине Верити-Лейн, Джонни перестал слушать. Он запустил кисти в свои растрепавшиеся волосы, массируя виски. Нет, только не туда и только не для этого. Он ни ногой больше без надобности в эту загаженную улочку, ни ногой! Но что же теперь делать? Джонни захотелось затопать ногами от охватывающей его злости. Ему казалось, что все наконец-то позади, но нет — вылез не пойми откуда, как паршивый таракан, этот Ноа! — Не хочу я на Верити-Лейн, там обычно вонь стоит — на окраине особенно. Местные байкеры часто околачиваются возле музыкального магазина, а еще сжигают резину неподалеку, — проговорил Майлз. Эдгар разочарованно вздохнул и сказал, что он не знает, что еще можно сделать. — Я подыщу нам квартиру, — объявила Саяна. — Обожаю тебя! — во весь рот улыбнулся Джонни, наклонившись к ней близко-близко. — Не обманывай, — ответила Саяна, маскируя улыбку за ухмылкой. Уже через несколько дней для всех была найдена однокомнатная, но очень большая квартира, ведь Саяна — почти синоним к слову машина, и если ей что-нибудь было надо, она могла не есть и не спать, занимаясь только одним. После стопки газет с объявлениями и очень успешного поиска Джонни был на седьмом небе от счастья и весь день увивался около Саяны, обещая ей подарить все, что ни попросит. А она взяла и попросила старые-старые медицинские пособия, которых у отца Майлза полным-полно. Ангела и Гарфилд же решительно взялись настаивать на том, чтобы надевать на собрания темные мантии для создания должного антуража.

***

Отправляясь на очередную встречу, но при этом первую после Сатурналии встречу, компания «академистов» распределилась по салонам двум такси. Гарфилд, Саяна и Ангела — как всегда, и Джонни, Эдгар и Элизабет — как изначально планировалось, но оказалось чуть иным: Джонни, заметив недвусмысленные вздохи Эдгара по этой ледышке, широко улыбаясь, оставил одно такси для них двоих, а сам перебежал к остальным. Гарфилду пришлось сесть на Саянины колени. — Вы не думали, что делать с Блейзом? — спросил Джонни повернувшись к Ангеле, Саяне и Гарфилду. — А что с ним делать? — спросила Саяна. — Ну ты же знаешь. Я о том самом периоде… — замялся Джонни. — О том, что ты ему?.. — Да, — прервал ее Майлз. — Джонни, если ты просто хочешь облегчить свою совесть, то… — начала было Финниган, но Джонни и тут заговорил прежде чем она закончила: — Не только. Он классный, разве нет? И к тому же, Гарфилд, Ангела, вы же сами сказали, что, если он покажет себя с хорошей стороны, мы его примем. Заметьте, это вы затеяли! Гарфилд и Ангела переглянулись. — И он показал себя как надо. Он мне нравится, — сказал Гарфилд. Саяна вопросительно на него посмотрела, но Гарфилд этого взгляда не заметил. Он думал лишь о том, как отреагирует Дэвис, и что он сделает. Вдруг он пойдет жаловаться? Они все находились в неположенное время чуть ли не посреди леса — вот шутка будет, если до директора дойдет! Конечно, Гарфилд мог бы сказать об этом Лео, договориться… Но и его возможности не безграничны. Гарфилду нужен был какой-нибудь компромат на Блейза, чтобы, если вдруг что-то непредвиденное, он не мог начать болтать. Но что?.. Маленькие, на манер английской провинции домики — едва ли не единственная «достопримечательность», находящаяся поблизости, неслись за окном один за другими, смешиваясь в размытое серо-молочное пятно, перекликаясь с присыпанной снегом землей, свидетельствовали о приближении к городку. Джонни произнес, словно вынимая Гарфилда из своеобразной прострации: — Ну так что? — А? — переспросил он. — Говорим ему? — повторил Джонни. — Ты сам подумай, — начал Гарфилд, — что, если он расскажет кому-то об этом? — Я уверен, что нет. Я знаю Блейза лучше вашего, и… — Нам нужен компромат на него, — отрезал Гарфилд. — Что? — недоумевая, Джонни спросил. — Нам нужно что-то знать, чтобы использовать против него, если он надумает нам навредить, — пояснила Ангела. — Да знаю я, что такое компромат! Это же бесчестно… — всплеснул руками Джонни. — Это не бесчестно, это умно и аналитически. Бесчестно — сыпать людям… — Ангела оборвалась, заметив в переднем, обрамленном куцей коричневой кожей, автомобильном зеркале резкий взгляд мутно-зеленых водительских глаз. Он следил за дорогой, кажется, совсем не обращая на компанию молодых людей, которые, в свою очередь, так же забыли о нем, словно машина превратилась в ковер-самолет. Но Ангела насторожилась, да и Джонни сам прекрасно все понял. — Если бы вы не предложили, этого бы не было! — оправдываясь, воскликнул Джонни. — Но ты предложил план действий, — заметила Саяна. Джонни снова захотелось яростно затопать. — Я знаю кое-что о нем, — словно с камнем на шее, произнес Майлз, вздыхая. — Что? — три пары глаз тут же устремились на него. — Э, нет! Только в крайнем случае, — сказал он, машинально отклоняя голову назад, как бы отгораживаясь. — А может ты нам лжешь? — прищурив глаза, сказала Ангела. — Честное слово! — воскликнул он. — Учти, если это не правда, у нас есть компромат на тебя, — холодно произнесла Ангела. — Что?! — выпучил глаза Джонни. — Что? — невозмутимо спросила она. — Я думал, что мы друзья, — уязвленно сказал Майлз. — Мы они и есть, не принимай на свой счет. Но я знаю кое-что о Гарфилде, о Саяне, они знают что-то обо мне. Это простая перестраховка. Если один решит потопить другого, то пойдет на дно вместе с ним. И дело не в том, что мы друг другу не доверяем, или в чем-то таком еще, — это просто безопасность, куда без нее? — Вы долбанутые психи! — сорвавшись на чуть писклявый, чуть хрипловатый — отголоски отрочества — голос, объявил Джонни и отвернулся. Он не знал, соврал ли он о том, что кое-что знает о Блейзе, или нет. Признаться честно, да — он знал. И этим козырем была Марша. Блейз был привязан к ней, он бы не позволил случиться с ней чему-нибудь плохому. Не знал Джонни точно, правда это или нет, только потому, что от одной мысли о том, что может быть придется шантажировать Блейза, придется обнародовать тайну Марши, его просто коробило. Это было мерзко и низко. Перед глазами пронеслась сцена на кухне, когда Блейз — такой тёплый и открытый Блейз — сказал, что почему-то хочет ему доверять. Доверять не только себя, но и Маршу! На сколько сильно Джонни бы пал, если бы так с ним поступил? Потому ему и показалось, что его слова о компромате на Дэвиса — вранье. Джонни сомневался, что расскажет тайну Марши Гарфилду, Саяне, кому бы то ни было, пока Марша сама этого не позволит. Не то, что использовать ее против Блейза! Джонни уклонялся от правды, будучи правдивым в своих помыслах. Майлз тряхнул головой, его челка раскидалась по лбу. Он откинулся на спинку сиденья и вздохнул. Нет, его нервы — не лапша, хватит ему их накручивать на пустом месте! Все в порядке. Джонни уверен в Блейзе, уверен в том, что он поймет и, тем более, не начнет вредить им. Это же Блейз! Ну, а если случится худшее, Джонни, так и быть, подставит под удар себя — пусть валяют все свои компроматы. Наверное…

***

Время перед фестивалем, о котором весь месяц к ряду твердил Джонни, неожиданно быстро пролетело. К счастью, он выпал на выходной день, так что тайком сбегать никому не пришлось. Гарфилд, Блейз, Саяна и, разумеется, Джонни прибыли в город после полудня. Когда они уезжали, в окрестностях школы лил дождь, но Майлза этот факт, кажется, абсолютно не волновал — если и в городе будет сырая, гадкая, ненастная погода, то на этот случай Джонни знает миленькую пиццерию, где можно посидеть. А вообще Джонни такой, что и под дождем не прочь постоять. Этого никто из присутствующих, конечно же, не разделял, а когда он произнес свою мысль вслух, Ангела чуть ли не отвесила ему оплеуху. Но, как ни странно, когда все приехали на место, солнце светило совсем не по-февральски, а в воздухе как-будто бы чувствовалась весна. Фестиваль встретил их не только солнцем, но и великолепной обстановкой, над которой, вероятно, последние несколько дней кропотливо трудилась мэрия. На протяжении всего фестивального пространства (которое являлось площадью, принадлежащей парку аттракционов) расположилась широкая дорожка, огражденная разноцветными атласными лентами, привязанными к золотистым столбиком, — место для парада (в самом конце виднелись внушительных размеров и не очень, но одинаково пышные и яркие парадные платформы; к сожалению, так просто их было невозможно разглядеть, так что ожидалось лишь дожидаться их выхода). По обеим сторонам от дорожки расположилась ярмарка. Зазывающие, большие вывески всевозможных палаток причудливо, но завораживающе пестрели и сверкали в солнечном свете. Продавали мороженое с десятками различных вкусов, почти психоделически разукрашенные воздушные шары, огромные мотки разноцветной сахарной ваты — от классической до лакричной, мягкие игрушки, похожие на облачка с глазами-бусинами, яблоки в карамели, свежий лимонад в красивых стаканчиках и эстетичных бутылочках, навевающих воспоминания о просмотренных в детстве первой части «Бриолина» или «Назад в будущее»… — все прелести таких, как сегодняшнее, мероприятий. Конечно, где-то вдали торговали фермерскими овощами, сыром, орехами, фруктами и мукой, но Джонни, например, как и сотню детей, прибывших сюда, это волновало в наименьшей степени. Кроме продажи всевозможных штучек, стояли типичные, ярмарочные развлечения: тир, бочки с яблоками, столы с едой для соревнования в скорости аппетитов. По ярмарке ходили, сновали туда-сюда люди, разодетые в странные костюмы, с флажками в руках. Играла веселая музыка годов шестидесятых — Нэнси Синатра (с первых же аккордов ее знаменитой песни, Гарфилд и Ангела, пританцовывая, пропели во весь голос: «One of these days these boots are gonna walk all over you»), «Битлы», Рэй Чарльз, Рой Орбисон… Саяна улизнула в первые десять минут — ее ждал какой-то друг, о котором никто толком ничего не знал. У нее вообще была отменно развита подобная тенденция — выглядеть самым закрытым и недружелюбным человеком на земле, при этом имея кучу всяких разных неожиданных приятелей. Остальные, оставшиеся у дверей фестиваля, осматривались то тут, то там. — Вау, — проговорил Дэвис, оглядываясь. Если смотреть объективно, фестиваль не был чем-то неимоверно роскошным — здесь даже не показывали арт-хаусное кино, не присутствовали собрания претенциозных его ценителей, не говоря уже о том, чтобы люди наряжались в шелка haute couture. Но от этого праздника веяло чем-то теплым, легким, безрассудным, напоминающим детство — Блейзу захотелось закружиться на месте, раскинув руки. От фестиваля пахло весной и попкорном — ему так казалось. — Хочу хот-дог, — произнес Джонни и тут же решительно направился в ближайшую палатку. — Последний раз я был на таком фестивале еще ребенком, — сказал Блейз, перед глазами которого пронеслось воспоминание. — Еще бы, ты, должно быть, по Каннам только и мотаешься, — усмехнулся Гарфилд. — Да, маме присылали приглашения — она же бывшая модель, у нее есть друзья, но меня она никогда не брала с собой, — соврал Дэвис. Приглашения Памеле уже как лет десять, если не больше, никто не присылал. — Я вас угощаю! — Перед ними внезапно возник Джонни, который держал в руках четыре хот-дога, один из которых жевал прямо сейчас. — Обожаю тебя, Майлз, — сказала Ангела и набросилась на сосиску, — я голодная с утра. Куплю тебе апельсинового пива. — На какой чудесный бартер я попал! — улыбнулся Джонни. — Джекпот, — добавил Гарфилд, заворачивая свой хот-дог во второй слой салфетки. Они бродили по фестивалю целый час. Джонни решил поучаствовать в конкурсе едоков и умудрился победить, правда у него после этого все никак не проходила боль в животе; Ангела выиграла в тире масляные краски и отдала их Гарфилду — в конце концов ее попытки рисования заканчивались на обводке рисунков в учебнике и долговязых манекенах — у нее даже иллюстрации на полях конспектов выходили перекошенными и страшненькими (зато ох какие цветы, звезды и сердечки вырисовывала эта Лилиан — Ангела лишь каждый раз закатывала глаза); Гарфилд пил третью банку пива — и не какого-нибудь бельгийского апельсинового, а самого что ни на есть обычного, которое так не подходило его элегантному, утонченному образу с предполагаемыми пунктиками на ягодный пунш и ликер высшего качества; Джонни купил целую дюжину воздушных шаров — просто потому, что «не смейтесь, я могу себе позволить!»; Блейз вылавливал яблоки из бочки ртом, да так успешно, что победил, не намочив волосы; Саяна до сих пор не появилась. Когда Блейз находился на соревновании, между Гарфилдом и Джонни разыгрался спор. Еще давно было принято решение посвятить Блейза во все тайны и посвятить именно в этот день, хотя бы потому, что у Дэвиса будет хорошее настроения, чуть затуманенное праздником, сладостями и алкоголем, и он, скорее всего, спокойно все воспримет — может быть даже посмеется. По крайней мере, Джонни считал именно так. А спорил он с Гарфилдом из-за того, кто же будет вестником для Блейза. Они думали, что расскажет тот, кто больше виноват, чтобы принять огонь, если он появится, на себя. Джонни говорил, что виноват Гарфилд — он же все затеял, а Гарфилд говорил, что Джонни — он продумал план. Они спорили и спорили. — Давай, Дэвис! — крикнула Ангела, наставляя его к победе. А потом повернулась к друзьям и прошипела: — Вы просто трусы! — Без оскорблений, дамочка! — сказал Джонни. Ангела вздохнула. — Детский сад, если вам так неймется, я сама все расскажу! — Давай, — сказал Гарфилд. — Ну уж нет! — сказал Джонни. Они переглянулись, Ангела рассмеялась. — Блейз, мы за тебя! — воскликнула она. — Бросим жребий, — предложил Майлз. И они подкинули в воздухе монетку. Сработала удача Джонни, выпала решка, а значит замечательное право на рассказ досталось Гарфилду. Блейз победил — довольный, он выиграл какую-то экскурсию на яблочную ферму, которая, в принципе, не так уж сильно его интересовала. Гарфилд предложил ему пройтись к аттракционам — Блейз как раз по дороге сюда говорил о том, что хочет прокатиться на каруселях, Ангела и Джонни же сделали вид, что абсолютно точно, ни под каким предлогом не хотят туда идти — Джонни, видите ли, и без того тошнит, а Ангела боится испачкать светлое пальто. На самом деле оба были очень даже непрочь, но чего не сделаешь для всеобщего блага? Джонни и Ангела направились куда глаза глядят, когда Гарфилд и Блейз уже скрылись в толпе. — Скоро будет парад, — сообщил Джонни. И правда, через несколько минут музыка приобрела более торжественные мотивы, вдали завиднелось движение, засуетились люди. — И откуда ты все знаешь? — хмыкнула Ангела. Не прошло и четверти часа, как прозвучали хлопушки, а на «краснуюю» дорожку выехали нарядные платформы, щедро осыпая ее цветами, лепестками, блестками и конфети. Посмотрев парад, Ангела и Джонни решили идти к окраине ярмарки — место встречи, оговоренное заранее и для всех. — Тут что, Эйбрамсон? — Джонни в эту минуту выглядел напуганной взъерошенной кошкой. — Что? — не поняла Ангела. Майлз указал в сторону — там сидела довольная миссис Эйбрамсон, закутанная в фиолетовую махровую шаль, и торговала яблоками в миленькой палатке. — Ах, это! В этом году же наша школа сотрудничает с фестивалем — точнее, фестиваль сотрудничает с колледжем, а колледж — с нами, — пояснила Ангела, — Пойду яблоко куплю. — Надеюсь, что тут нет этого хрыча, — проговорил Джонни, когда она вернулась. — Да что ты заладил? — У меня трава в кармане, вдруг выпадет… Знаешь, мне повезло в жребии, а значит, что… — Но договорить он не успел. В эту же секунду на горизонте показался Блейз. Разъяренный, он, кажется, был готов описать Майлза последними словами, но, покосившись на жену директора, лишь произнес: — Паршивый… лицедей! А дальше все словно в тумане: разлитый сидр, упавшее яблоко, бутылка ледяной воды, тошнота и… — Что с ним… такое? — задыхаясь от бега, воскликнул Гарфилд, возникший рядом сразу же после того, как Блейз свалился на землю. Благо, Джонни успел его подхватить. — Я не знаю! — сказал Джонни, осматриваясь по сторонам. — Ты же медик! — проговорила Ангела, деловито ударив Блейза по щекам, пытаясь привести его в чувства. Потом добавила: — будущий. — Я ботаник, Ангела! — с доброй долей истеричности в голосе вскричал Майлз. — Что нам делать? — Прекрати его лупить, — сказал Гарфилд. — Это обморок? — предположила Ангела. — От чего? — спросил Джонни. — Кто его знает… — протянул Гарфилд. — Что происходит? Все трое обернулись на голос. Саяна стояла, изумленно рассматривая Гарфилда, Ангелу, Джонни и еле живого Блейза, чья голова покоилась у него на руках, с пакетом миндальной муки в руках.

***

Очнулся Блейз в госпитале. Перед глазами все плыло, потолок казался одним светящимся холодным светом пластом. Он попытался встать, но, приподнявшись, тут же откинулся обратно на спину. Через некоторое время в палату вошел врач — мужчина средних лет в длинном халате — заявил, что у Блейза случился обморок, и не простой, ведь, как сказали его друзья, Блейза сначала стошнило, отключка — больше чем на минуту! А потом пришел в сознание на несколько мгновений и тут же заснул. — Опасная штука, — сказал врач, потирая переносицу, — не советую шутить с этим. Не хотите пройти обследование? Вы несовершеннолетний, и… — Нет, — сказал Блейз. Ему показалось, что звучало это слишком грубо, а потому добавил, будто бы сожалея: — не в этот раз. Врач лишь покачал головой и озвучил счет, который совсем скоро придет Дэвисам. Блейз отвернулся к стене и начал рассматривать ее лимонную шероховатую поверхность. Перед его глазами начали вырисовываться последние события и вместо усталости его сердце снова захлестнула противная обида — пусть уже и не такая яркая и кусачая. Перед его глазами пронеслись последние мгновения фестиваля. На аттракционы он с Гарфилдом так и не попал — была огромная очередь. А потому Блейз купил себе большой попкорн и сидр, они решили пойти обратно, но наткнулись на парад. Блейза заворожило все происходящее: толпа людей приветствовала цветастые, броские платформы, ослепляющие почти в буквальном смысле — так сверкали отполированные поверхности, блестки, мишура; а музыка, особенно если подойти близко к ограждению, что им и удалось сделать, звучала крайне громко. Правда, потом пришлось все же немного отодвинуться от центра, чтобы не лишиться слуха. — Смотри какая едет! — воскликнул Блейз, указывая на приближающуюся к ним огромную, в виде дракона платформу, с эффектной женщиной, разодетой в сценическое длинное платье с кучей вырезов и пайетками на ней. Гарфилд кивнул. Предыдущая ему понравилась больше — сверкающая серебром, напоминающая скандинавскую ладью. — Так, что ты хотел сказать? — ожидая новую платформу, спросил Блейз, вспомнив, что Гарфилд уже минут десять пытался поговорить с ним о чем-то. Гарфилд, видимо уже надеявшийся на то, что разговор, к его «огромному» сожалению, не выйдет, немного опешил, о чем-то подумал, а потом взял и почти выпалил, при этом говоря в своей вкрадчивой, мягкой манере: — Помнишь последний день семестра? Блейз кивнул, ни капли не насторожившись — он заметил платформу с черлидерами: красивые, в одинаковой соблазнительно-красивой зеленой форме, они размахивали своими блестящими, под цвет школы, помпонами, и юноши и девушки — все были настолько слажены, согласованы в своих движениях, что он не мог отвести глаз. — Так вот. То, что тебе снилось, на самом деле не снилось, — продолжил Гарфилд. Тут уже Блейз удивился: — Ты о чем? — После бара. Ты очнулся неподалеку от общежитий, верно? Блейз снова кивнул. Показалась еще одна платформа, но он не встретил ее с должным восторгом — почти все его внимание поглотил Гарфилд. — Я не знаю, как все и рассказать. Если коротко, то… Нет, это не коротко. Я не знаю! — Говори как есть, — произнес Блейз, его сердце забилось чаще. — Хорошо. Дело в том, что мы устраиваем собрания — уж прости меня за мой нарциссизм, но я назову их элитными. Это не просто вечеринки — мы уподобляемся патрициям, если так можно сказать. Наверное, это что-то вроде тайного общества, и все так эстетично… Но не суть. В общем, в один день мы решили устроить Сатурналию. Ты знаешь?.. — Да, Марша рассказывала. Праздники в декабре у римлян, и что? — Блейз был в трепещущем нетерпении. Что этот Гейсек несет? Гарфилд тем временем мял руками конец своего шарфа в гусиную лапку и смотрел сквозь Блейза. Он продолжил: — Так вот. Ты же знаешь, что во время Сатурналии выбирают человека, которому оказывают всякие разные почести, а потом, на праздник приносят в жертву. Это был ты. Блейз поперхнулся Сидром. — Нет, стой! Мы не собирались ничего с тобой делать — просто привести на нашу тусовку, а перед ней недели две или три сближались с тобой. Ну, оказывали почести, если так сказать… Мы решили, что если ты окажешься интересным, то мы позовем тебя к себе. Вот мы и зовем. Ты классный. — Что?.. — тихо спросил Блейз. Он ничего, совсем ничего не понимал. — Ты подходишь нам, и мы открываем для тебя нашу закрытую тусовку. Ты умный, даже я не знал ту штуку об Оттоне, которую ты сказал вчера! Блейз все еще недоумевал. Что за ерунда происходит? Какое общество? Платформы, казалось теперь, не появлялись медленно, эффектно и чинно, а неслись одна за другой. Блейз вспомнились те вечера, в которые Марша говорила о мифологии, в голове прозвучал ее голос: «Рабы становилось господами.» Это что получается? Он «раб»? — Подожди, вы общались со мной только из-за вашей идее о Сатурналии? — спросил Блейз. Помедлив, Гарфилд ответил: — Отчасти. По-крайней мере я. Джонни ты сразу зацепил, без всяких Сатурналий. В душу Блейза закралось разочарование. Получается, у него и не было друзей — с ним просто развлекались? Чувство ненужности внутри едко усмехнулось. — Хорошо, и как вы это все повернули? — спросил Дэвис, словно подкрадываясь, потому что сейчас очень сильно боялся новых ответов. Какую еще неприятную чушь он узнает? Музыка теперь неприятно била по ушам, а платформы он и вовсе не замечал. Гарфилд замялся сильнее обычного, а потом произнес: — Джонни тебя опоил. Это безопасно! Он пьет эту штуку вместо снотворного, когда ему надо расслабиться — ничего такого. Нервы расслабляются, ты отрубаешься и тебе хорошо. Никакой зависимости, ты не подумай. А потом он привел тебя к нам в лес. — Майлз меня накачал? — воскликнул Блейз. Он был ошарашен в самой крайней степени. Это что получается? Он, Дэвис, просто деталь их тусовки? Что? Его приняли за «раба», снизошли до него со своими «почестями», а потом еще опоили наркотой и притащили в лес? Майлз — паршивая змея! Блейз доверял ему, симпатизировал, почти восхищался, в то время как он намешивал ему наркотики! Что он только что узнал? Кровь закипела в его жилах от обиды и обмана. Его просто обкрутили вокруг пальца, а он и рад повестись, как последний идиот! Блейз возненавидел и себя, и их. Насколько опущенными, гадкими людьми нужно быть, чтобы додуматься до такого! Его руки задрожали. Он уже не слышал лепетания Гейсека — лживый кусок дерьма! Выгораживает свой зад. Дэвис развернулся и побежал. — Блейз!.. — донеслось до его ушей, но его ноздри раздулись еще сильнее, а на глазах выступили слезы. Он бежал и бежал, чуть ли не сбивая с ног людей. Бежал к самой окраине — там должен быть Майлз. Небо поэтично затянулось облаками, стало пасмурно, поднялся ветер, словно хлестающий его по лицу. Сейчас, вспоминая, Блейз заметил в этом кое-что любопытное, сверхъестественное. Но тогда он не видел ничего — его поле зрения закрывала пелена слез, дышать было тяжело, щеки горели, сидр противно затекал под одежду, но Блейз и того не замечал. Он хотел лишь высказать все Джонни — все, до последней капли, как он его ненавидит и какое же он дерьмо. Когда Блейз свернул к окраине, палатки поредели, показались старые неработающие фургоны, но он не обратил на это внимание — все как-будто было разноцветной воронкой, в центре которой он находился. А потом Блейз нашел Джонни, захотел набить ему все, что только можно, а сам в итоге получил воду за шиворот, выблевал яблоки, отключился и попал в больницу. Классный, однако, фестиваль! Он водил пальцем по стене и пытался подумать на холодную голову, в которой все же была сплошная каша, приправленная легкой болью. Раздался стук, и в эту же минуту в дверях появился Джонни. Позади него стояли Гарфилд, Ангела, где-то виднелась Саяна. — Блейз, все в порядке? — осторожно проговорил Джонни. Блейз лишь горько хмыкнул — он идиот или притворяется? Джонни же продолжил: — Давай поговорим, пожалуйста, я… Но Блейз оборвал его. Не поворачивая головы, он произнес своим самым холодным голосом: — Оставьте меня в покое. Через пару минут дверь закрылась, а Блейз закутался в простынь — сейчас ему хотелось только спать.