Что случилось в Академии?

Признаться честно, Блейз всю свою жизнь чувствовал себя плебеем среди патрициев, словно в нем всегда было недостаточно всего — сообразительности, привлекательности, денег… И если подростковые болезни на щеках можно было вылечить или скрыть, рыжие волосы хорошо причесать и нацепить на себя новомодный костюм, прочитав для развития пару книжек впридачу, то денег ему не хватало всегда, и всегда он не знал, как это изменить. Блейзу чудилось, что у всех, кроме него, было все самое лучшее, и в то время как другие составляли самую гущу жизни в его, на тот момент, достаточно ограниченном пределами небольшого городка мирке, то веселясь у бассейна, то устраивая настоящий отрыв на школьных (достаточно второсортных, как он сейчас понимает) вечеринках, — ему доставалось одинокое место на самых задворках. Когда же судьба послала к нему фею-крестную в виде одной достаточно буржуазной семьи, все проблемы вроде бы должны были сразу решиться. Серьезно, Блейз мог получить всё: новинки техники, дорогущую, по цене квартиры, одежду; перед ним были открыты, наверное, почти все двери — от Голливуда (пусть и не самой его вершины) до Гарварда; за Блейзом стоял кто-то влиятельный, кто-то, кто движением пальца по его просьбе мог убрать человека. Вот оно — спокойствие! Только патрицием Блейз себя почему-то не чувствовал. Находясь здесь, в этой школе, он действительно начал новую жизнь — жизнь в амплуа кого-то из романов Фицджеральда — в атласном франтовском белом костюме, уверенного в почве под ногами, а от того и слегка утомленного своей счастливой стабильной, богатой жизнью. От утомленности своей, между прочим, готового подсесть на кокаин или до беспамятства влюбиться в замужнюю актрису, порядком его старше (могло быть и младше, но куда еще младше? — Блейзу только в июле стукнуло семнадцать). Только все это было враньем. Он врал о своих поездках (в Амстердам, Кембридж, Лас-Вегас, Париж — где Блейз только не бывал в своих рассказах), о вечеринках, о несуществующих друзьях — почти обо всем. И врал хорошо, умело. А в патрицианство все вступить не мог — ведь даже если каждому его новому знакомому его жизнь представлялась апогеем идеальности, то перед самим собой Блейз все еще был просто неприметным крысенышем. Какой же жирной, красной чертой подчеркнули факт его «недостаточно» эти «академики». Гарфилд, Ангела, Саяна… Джонни — да все они просто с грохотом снесли и без того шаткое состояние Блейза. Буквально, прямым текстом заявить, что вот он, Блейз — пешка без лоска, «servi»! Дэвис ненавидел и их — за эгоистичные мерзкие забавы, и себя — за глупость и это свое пресловутое «недостаточно». Лежа в больничной палате, водя пальцем по лимонной шершавой стене, Блейз подумал, что он, как писал Мольер однажды, «Le bourgeois gentilhomme». Вульгарный, аляповатый буржуа среди изящных, впитавших свою долю «достаточно» еще с молоком матери аристократов, у которых по венам течет белое золото, — ну или вино «Chateau Lafitte-Rothschild» 1787 года — то самое, проданное пару лет назад Форбсу за сто с лишним тысяч долларов. Дичайшая к себе нелюбовь в нем экзотически мешалась с оскорбленной гордостью. Его задело не столько нарушение личных границ, неприкосновенности и всего подобного из области гражданского права, сколько эта, отвешенная грубейшим образом, наотмашь пощечина. Хотя и быть опоенным всякими веществами при содействии человека, которого считал другом (больше — радовался тому, что дружит с ним) — вполне третьесортный подарок на Рождество, осознавать свою ничтожность после того как у тебя вроде бы появились возможности выкарабкаться из пучины самоуничижения, — еще ужаснее. Блейз не разговаривал ни с кем из них уже неделю. Когда ему позволили покинуть больницу, а это было уже поздним вечером, никого из его бывших компаньонов уже не было в коридоре. Вернулся Блейз в общежитие около полуночи. Открывая входную дверь домика, Блейз встретился взглядом с Джонни, который смотрел на него из окна. В следующее мгновение залаяла собака Джо, Джонни, как испуганный кот, исчез из вида, нырнув в кровать. На следующее утро Джонни хотел было подойти к нему в столовой, но Блейз тут же начал собираться. Ангела, Гарфилд и Саяна, бывало, подолгу на него смотрели, о чем-то разговаривая. Блейз не обращал внимание ни на кого, вступив в договор с самим собой о самом ледяном игнорировании. Это было довольно неловко, учитывая то, что Блейз учился в одной группе с Гарфилдом и Ангелой, играл с ними и Джонни в одной пьесе, и жил в соседнем доме. Постоянные случайные взгляды, немые сцены, полная зажатость преследовали Блейза всю эту неделю. Дэвис не разговаривал ни с кем, даже будучи на расстоянии полуметра. Например как сейчас: предпоследний урок отменили, и Блейз коротал часы, за чтением «12 таблиц», расположившись на широкой, каменной, резной периле, ограждающей такие же громоздкие, широкие ступени у входа в школу; погода была теплая, хотя и очень пасмурная, так что половина его группы так же высыпалась на свежий воздух, Ангела — в том числе. Она сидела неподалеку от Блейза, почти напротив, на низенькой скамье у стены и листала какие-то бумаги. Ее волосы то и дело подхватывал ветер, бросая их ей же в лицо, цепляя за винтажную крупную брошь — опал, оплетеный десятком золотых завитков, на лице изображалось утомление, из остроносых лоферов выглядывали бордовые, собранные гормошкой носки, а ноги, обутые в них, нервно стучали по полу крыльца. Ангела относилась к этой ситуации спокойнее, чем кто-либо. Ей не составляло проблемы пересечься с Блейзом глазами — напротив, временами она останавливала свой взгляд на нем, рассматривая или ткань пиджака, или золотой перстень, или лаковые туфли… Блейзу становилось некомфортно, а той — хоть бы хны. И если Гарфилд, при встрече с ним, в смятении отводил глаза, Джонни порывался на разговор, Саяна в принципе на него не смотрела — словно бы его рядом и не было, то Форд была самой непосредственной в этом плане. Она даже согласилась на совместный с ним проект по истории, который предложил Лео, но Блейз тут же заявил, что уже начал выполнять его с другим. Внезапно Ангела подняла голову, Блейз поспешил отвести взгляд, но потом понял — смотрела она совсем не на него. Проследив за ее взглядом, Блейз наткнулся на не привычную для этого места картину: человек — на вид ему было лет двадцать — стоял недалеко от крыльца около красного автомобиля, оперевшись рукой об его дверцу. Незнакомец был одет в длинный черный плащ, его русые волосы до плеч развивались в разные стороны, темные круги под его глазами были заменены издалека, и в целом он выглядел, словно потерянный участник «The Rolling Stones» поздних шестидесятых. Его окружила группка людей, о чем-то разговаривая, спрашивая. Он улыбался — неприятным образом, показалось Блейзу, — хоть и доброжелательно, но как будто самодовольно. Отвернувшись, Дэвис заметил, что взгляд Ангелы все еще направлен в его сторону. В следующую минуту, дверь отворилась и на пороге появился Джонни. Он, весь всклокоченный, с растрепавшимися волосами и мятой рубашкой под косо застегнутым тренчем, на мгновение остановился, увидев Блейза так близко (Блейз прочел в его глазах сожаление и тут же отвернулся). В следующую секунду Джонни понесся к машине. Майлз пожал незнакомцу руку; через несколько минут, тот что-то сказал окружившим их людям, похлопывая Джонни по плечу. Потом они сели в машину и тронулись — до Блейза донеслись отголоски «Led Zeppelin» из автомобильного приемника.

***

— Вот мы и встретились, — сказал Джонни, закидывая руки за голову и даже не думая пристегиваться. — Ну, а кто еще будет спасать твою задницу? Джонни усмехнулся, потом проговорил, кивая в сторону приемника: — Что я слышу! — В университете мне три раза сказали, что я похож на Роберта Планта… — Полные враки, Кристиан, не льсти себе! — …так что как не полюбить своего двойника? В салоне стоял густой аромат муската, табака, жженого сахара — вполне брутального автомобильного парфюма с брутальным названием, который Кристиан купил за круглую для такой безделушки сумму и совсем не умел им пользоваться. — Сколько месяцев прошло, сколько воды утекло, а я так и не сел за руль! — воскликнул Джонни, поглаживая панель перед собой. — Знаю я, как ты за рулем сидишь. Не для того моя дорогая матушка решила потратить столько денег в честь моего выпуска, чтобы ты… — Да-да, крутой парень, крутая неприкосновенная машина, крутые родители, которым на раз плюнуть организовать какой-нибудь такой подарочек… — перебил его Джонни. — Дорогой кузен, твоя зависть почти материальна! — Незнакомым людям манера разговора Кристиана могла показаться странной, но он сам находил забавной речь в стиле персонажей Джейн Остин и потому так звучал. — Э, я не завидую, я жалуюсь! Кристиан лишь ухмыльнулся. — Ничего забавного, ты бы сам пожил с этим скрягой хоть месяц — узнал бы. — Зачем злословить! Ну и сынок у бедняги мистера Майлза. Джонни откинул голову на спинку сидения. Так всегда было: Кристиану покупали почти все, что он хотел, в то время как Джонни в большинстве случаев оставался с носом. И дело не в материальном — у родителей Кристиана не было ни виллы в Италии, ни спортивного автопарка, но они шли ему на уступки, в то время как мистер Майлз складывал каждый цент себе в котомку, постоянно что-то планируя, что — ему только и известно. Может в тайне он был инвестором? — Почему ты не купил мне кислородный коктейль? Я же специально позвонил, сказал, чтобы с мятой взял… — Ну, память у меня не резиновая, хоть совершенству пределов и нет, — пожал плечами Кристиан. — Казалось бы, ты не можешь быть еще большим разочарованием! — деланно вздохнул Джонни. Кристиан рассмеялся. Джонни было невероятно легко сейчас. Он не виделся как полагается с Кристианом уже полгода — на зимних каникулах он так и не появился в доме Майлзов, — и вместе с ним к Джонни словно бы пришло лето — лето, когда они вдвоем путешествовали по Европе, цепляя за собой то одних, то других друзей. Напоследок, вернувшись в страну, они даже заглянули в Вегас — заглянули и сразу же выглянули назад, так как денег у них абсолютно не осталось после итальянской пасты, амстердамских клубов и французских экскурсий по винодельням и сыроварням, а что, спрашивается, делать в Вегасе без денег? Вспоминая об этом, Джонни почувствовал, как у него защипало в глазах — слишком спокойно он чувствовал себя летом, а это случилось впервые за целый год. У него не было никаких проблем, все они остались позади, впереди для него была приготовлена новая нетронутая никакой пакостью жизнь, и как же это все составляло контраст по сравнению с сегодняшним, без пяти минут мартовским серым днем, когда он, встретившись с кузеном, направлялся не на тусовку у пляжа, а на решение новой проблемы. Чем выше летаешь, тем больнее падать, так ведь? Джонни чувствовал именно это. После светлейшей полосы, его жизнь вновь начала подгнивать. Отец его, верно, убьет. Так думал Майлз, когда, водя пальцем по запотевшему окну, рассмотрел в нем знакомые пригородные домики и почувствовал накат тревоги от предстоящих событий. Он встряхнул головой. Кристиану, казалось, было совсем на все все равно — мотылял из стороны в сторону своими длинными волосами, визжа что-то про иммигрантов. — Я хорошо пою, правда? — усмехнулся он. Джонни улыбнулся — да, ему действительно этого не хватало. Кристиан всегда был полон энергии, согласен на любую авантюру, легок на подъем и на любое дурачество, стоило ему улыбнуться, что-нибудь проговорить со своей, чаще всего безобидной иронией, как всю тоску Джонни тут же снимало рукой. Его непоколебимая позитивная уверенность заставляла и других чувствовать себя лучше. — Человеческий нарциссизм не знает границ! — повторил Майлз когда-то осенью оброненную Гарфилдом фразу, которую после этого ради шутки начала повторять Ангела, за ней — остальные, а потом она и вовсе утратила свой логичный смысл, став насмешливым девизом их сборищ. Словно что-то обдумывая, спустя время Кристиан спросил: — Так, ты все-таки сказал Бобу? — Он Блейз, — поправил его Джонни. Кристиан выразительно промолчал, ожидая ответа. — Да, и теперь мне кажется, что это было глупостью, — проговорил Майлз. — Пошел жаловаться? — Если бы он пошел жаловаться, я бы давно уже куковал в военном училище на какой-нибудь Аляске, а не катался тут с тобой. — Оба усмехнулись. Джонни, если честно, и не был удивлен, что прошла уже целая неделя, а все тихо и спокойно — мисс Чемберлен и инспекторы до сих пор никого преследовать и не думали, — чего не скажешь о других. А он знал, что Блейз хоть и раздувает драму каждую секунду своей жизни, скандалы устраивать и не подумает. Не баломут он, вот и все. И все же, иногда в душу закрадывалась мысль — а что, если он собирается? Что, если у него сейчас просто нет времени, и со дня на день отец начнет бронировать ему местечко в какой-нибудь казарме? Что, если… Но спросить Джонни не решался — в таком случае он бы выглядел в тысячу раз ниже, чем сейчас. Словно бы он пытается Блейза «окучить» обратно только из-за своей же безопасности. Иногда Джонни себя вообще ненавидел — вечно сначала делал, а потом думал о последствиях. — Тогда что? — Он считает меня свиньей, — пожал плечами Джонни. — Ну так! — фыркнул Кристиан. — Не смейся. Сам носился как ошалелый, «Lo Saturnalia! Lo Saturnalia!», а мне расхлебывай, — насупился Джонни. — Сами же затеяли, а я гость всего-навсего. Какой ты ребенок еще. — Кристиан произнес это с усмешкой. Он был старше на два года, и Джонни это всегда немного раздражало, ведь вечно у него все было первым — и велосипед, и приставка, и алкоголь, и поцелуй… — Как бы мне дожить до твоих лет, большой брат! Когда альбомная запись «Led Zeppelin» подошла к концу, за окном символично замаячил магазин касет и пластинок на Верити-Лейн. Машина со свистом остановилась, а кузены переглянулись.

***

— И он вылетел из этой двери, прямо как ошпаренный! Ну так по-любому это какой-нибудь его диллер или еще что-то. Ты бы видела как он выглядел! Такая самовлюбленная рожа, а мешки под глазами, как у… Блейз расхаживал по комнате своими размашистыми шагами, при этом активно возмущаясь и обильно жестикулируя. Маршу его вид очень забавлял, она сидела на кровати и ела какую-то вредность. Дело в том, что безразличие Блейза являлось только чем-то поверхностным, напускным — на деле же он замечал каждую деталь в своих новоиспеченных неприятелях и просто злился и обижался еще сильнее. Выслушивать его злость, конечно же, приходилось никому иному как Марше (обиды он оставлял в глубине души, ведь кто вообще в здравом уме станет показывать уязвленное самолюбие? Так он считал). Итак, она по несколько раз на дню слушала, какой Майлз гадкий — и такой, и сякой, и в столовой подсесть пытается, чтобы закинуть в какао какую-нибудь «молли» — уж точно! И Ангела с Гарфилдом и Саяной отвратительно на него смотрят. Про Эдгара и Элизабет вообще можно было не говорить — взяли и как будто бы испарились (серьезно, Блейз видел их всего лишь пару раз за неделю), но Блейз все же говорил. По правде сказать, Марше эта вся история никак надоесть не успела. А дело все в том, что слушала она ее лишь последние дня три, ведь до этого Блейз ходил весь холодный и неприступный, словно Эверест, обижаясь и на нее. Почему? Когда в ночь прошлой субботы входная дверь отворилась, Марша подскочила с кровати, кинувшись к Блейзу. — Блейз! — воскликнула она. — Джонни рассказал мне все… Что это за больница такая? В такое время… Ее речь была не очень связной, но Блейз не обращал на нее никакого почти внимания (что уже являлось признаком чего-то нехорошего, ведь Блейз обращал внимание буквально на все — его заботила каждая мелочь, и, порой, он сам прилично от этого страдал). Он лениво снимал ботинки, в висках пульсировало и хотелось только заснуть или разрыдаться. — Марша. — Блейз оборвал ее сумбурные возмущения. — Есть кое-что похуже той больницы. Марша непонимающе на него посмотрела, но Блейз не заметил этого взгляда. Он медленно, с опущенными плечами, прошел к кровати. — В чем дело? — деловито сложив руки на груди, спросила Марша. Блейз не ответил. Марша, которая в протекающей на данный момент фазе могла походить на гарпию с острыми когтищами, когда что-то стремилась узнать, повторила вопрос еще раз. Блейз же был далеко не из тех людей, кто до последнего все хранит в себе и скрывает свои чувства (хотя имел на это довольно не оправдывающие себя замашки), а поэтому повернулся к ней и проговорил: — Они опоили меня ради своих тусовок. Майлз опоил! — Что? — Марша захлопала глазами, а Блейз пустился в свой рассказ. Когда он закончил говорить, Марша лишь задумчиво заметила: — Вполне логично. Помнишь, ты принес терракотовую статуэтку? Блейз кивнул. — Такие статуэтки дарили в преддверии праздненств Сатурна. Я еще тогда ее заметила… — Но статуэтки дарил Пайнс! Причем здесь Лео и эти… Если только он не знал! А откуда ему знать? — Блейз задумался, создавая в голове подобие цепочки того, как в это мерзкое дело мог быть втянут Лео. Гейсек? Нет, он и Пайнс какие-то слишком неоднозначные: Лео часто придирается к нему, хоть Гарфилд и один из лучших учеников на потоке; при этом, стоит Гарфилду словечко ему замолвить, о чем-то попросить, как все тут же разрешается и принимается во внимание. Нелюбимый любимец. Может они друг-другу какая-то родня? И скрывают это, чтобы не было ни у кого мыслей о «кумовстве»… Блейз мотнул головой — слишком много размышлений об этом сучоныше. Внезапно, Марша заговорила, вырывая его из раздумий. — Блейз, я должна тебе сказать… — Что еще? — Блейз сказал это слишком раздраженно, его нервы были на пределе. Он был словно животное, ставшее целью охоты — постоянно теперь озирался, готовый услышать еще какое-нибудь нелицеприятное разочарование. И, честно, не ошибался, ведь Марша, чуть помедлив сначала, выпалила: — Я там была. Блейз вскинул брови. Что она имеет в виду? Что вообще творится с этой школой и людьми? — Да, я была на Сатурналии и, кажется, тебя видела. Ты же лежал в белладонне? — Ч-что?.. Марша, я не помню, лежал я в белладонне или нет! Меня, мать вашу, опоили наркотой, как в дешевых фильмах про бордели! Она еще спрашивает, где я там лежал! Так спокойно! Да, так и должно быть, я на двадцатом небе парю от счастья, что ты тоже попала на вечеринку. Моя милая, давай обсудим, какое вино тебе больше понравилось! Или там их не было? Прости, что не помню, я же лежал в отключке! И наверняка в кустах! Ты вообще в курсе, что меня могли изнасиловать или еще что-то… — Блейз, успокойся! — У Марши всегда закипала голова от его истерик, в обеих ее фазах. Но Блейз ее не слушал, он говорил, говорил, срывался на крик, на слезы, на брань. А Марша, по правде, не была спокойной, поэтому тоже не осталась в стороне, когда Блейз назвал ее жалкой крысой. Они ссорились — нет, скандалили целый час, пока Марша не разбила стакан с ледяной водой. Это охладило обоих. — Я не буду убирать осколки, не я разбивал. Можешь позвать своего любовничка на помощь. Может веселых таблеток прихватит, а то у нас одна валерьяна, — ядовито проговорил Блейз, забираясь под одеяло. — Майлз мне не любовничек, — сквозь зубы процедила Марша, заметая осколки в совок, но Блейз сделал вид, что ее не услышал. В итоге, Марша тут же уснула, а Блейз пролежал до утра. Когда уже было светло, он только восшел на путь, ведущий к Морфею, и при этом в какой-то момент свернул не туда, ведь в итоге попал в лапы Гекаты — у него случился сонный паралич, первый со времен поступления в эту школу. Блейз был до ужаса гордый, Марша тоже могла временами быть таковой, особенно когда ее называли распоследними словами — за ее-то честность! — поэтому они ни слова не говорили друг-другу несколько дней. Блейз винил ее во всем, словно бы она лично намешивала вместе с Джонни ему коктейль счастья, а Марша же знала, что ни капельки ни в чем не виновата, а этот паршивец даже не дал ей объясниться, более того — оскорбил. Так они и претворялись, что ни одной, ни другого не существует, пока в один вечер Марша не расплакалась от злости на поведение Блейза и его несправедливости. В итоге Марша ему все объяснила. Сказала, что, когда она уходила вместе с девочками из бара, встретила Саяну и почему-то тут же повеселела — чуть ли не повисла на ее шее. Они разговорились, а потом Саяна ей предложила авантюру. Ее волосы были как обычно ровными, словно высеченными из камня, длинный шарф пах холодной мятой — совсем как жвачка, в руках, одетых в лаконичные перчатки, был чёрный кожаный портфель — и, знаете, авантюры такого человека вряд ли могут быть не продуманными до мелочей. Саяна внушала доверие, и уже через час Марша плясала в шерстяной светлой накидке, надев на себя простую маску — какая осталась, ведь в масках были абсолютно все. Совсем скоро, остановившись у дерева, Марша заметила юношу на земле, рыжего, одного-единственного без маски, так еще и стремящегося скинуть с себя одежду. Промелькнула мысль, что это Блейз, подойти ближе она не могла, и потому не знала точно, он ли это — правда не знала! Подумала, что показалось. Саяна попросила никому об этом не болтать. А когда Блейз начал спрашивать у нее, почему это он оказался спящим на границе с лесом, Марше почему-то мысль о нём на Сатурналии не пришла вновь в голову. Зная Джонни, странно, что после бара Блейз оказался всего лишь на границе с лесом, а не на границе с Мексикой. Да и к тому же, «гадкая» фаза все еще цеплялась за нее своими щупальцами, а потому Марша закрылась внутри себя и не имела никаких сил на размышления. Они друг друга простили, и поэтому сейчас Марша уже по которому кругу слушала его возмущения. Она не отличалась проницательностью, поэтому и понятия не имела, какую рану получил Блейз — пусть и не глубокую, но до ужаса размашистую, кровящуюся и противную, из разряда тех, которые можно заработать при неуклюжем падении с велосипеда — ты несешься не пойми куда да и сам ничего не понимаешь, а потом — бам! — и на твоей ноге красуется большущая ссадина с содранной кожей, кровью и грязью. Марша лишь думала, что Блейзу просто обидно от того, что его в начале восприняли не так, как он того заслуживал, ну и, конечно, вторглись в личные границы. Она не знала, как это все подкреплено бессонными ночами, когда-то разбитым в порыве самоненависти зеркалом, почти регулярными дрожью в коленках и влажными от волнения руками. Блейз был прекрасен — не смотря на достаточно высокий рост и крепкое телосложение, не классической, брутальной и строгой мужской красотой, а теплой, лоснящейся, сравнимой с солнечным лучом и напоминающей людей с полотен Боттичелли, — но гадкий утёнок все еще его не отпускал. Да, Марша этого не знала. А потому думала, что и проблемы в этом особенной нет — они же столько раз извинились, и даже по одному виду того же Джонни было ясно, что он сожалеет. Главная проблема была в другом — в намешивании коктейлей! Когда Марша об этом узнала, в душе появилось гадкое трепетание. Это что получается — сегодня Джонни, подсыпая вещества, «веселится» с Блейзом, а завтра, делая то же самое, пользуется какой-нибудь бедняжкой ради определенных мерзких утех? Признаться честно, теперь она слегка побаивалась Джонни Майлза. В голову закладывалась мысль о том, что в истории в начале года — той самой, с ночным свиданием, Лео и обвинениями — отнюдь не Мелани была виновата, хотя в тот вечер в библиотеке Джонни и впрямь выглядел печальным и искренним. Впрочем, не Марше судить — с ее-то неумением читать людей и недостатком сведений о том, что же в ту ночь случилось, — но Майлза она с недавних пор тоже обходила стороной. И все же, Марша думала, что, раз Блейз почти спокойно отнесся к покушению на личную неприкосновенность (так считала она, но на деле же уязвленное самолюбие просто перекрыло возмущения), то и обижаться здесь не на что особенно. Им правда жаль! — Ты серьезно так думаешь? Марша, им не жаль, им жаль свои напудренные задницы, они боятся, что я пойду жаловаться, или болтать начну, это дураку понятно! — воскликнул Блейз, срывая с себя шарф — «Аскот» все никак не завязывался, только руки путались. — Я не дура, — процедила Марша. — Я такого и не говорил, — пожал плечами Блейз. — Нет, сказал! — Мне некогда, миссис Эйбрамсон меня убьет!

***

— Миссис Питонша, — проговорила Ангела, и они с Гарфилдом захихикали. — Что это ты нашептываешь, Форд? — Эйбрамсон вальяжно повернула голову в её сторону. — Ничего, — ответила она, поджав губы. — Может ты хочешь начать чтение первой? Наизусть, учти. — Хочу! — И она тут же направилась в центр класса. Репетицию проводила одна только Эйбрамсон, так как Леопольд недавно завел себе большущего рыжего персидского кота и на данный момент находился в поликлинике, где обследовали его больной пушистый животик. Для всех было загадкой, каким же образом и Эйбрамсон, и миссис Питонша, и Чемберлен позволили ему поселить у себя животинку. Узнавать этого особо не хотели — всем было достаточно рассказов о замечательном создании, а младшие ученики даже начали постоянно наведываться в учительский корпус, якобы занести зачет, а на деле — потискать бедное животное. Тем временем, Ангела зачитывала:

—…Часть нежности, заботы и любви Я мужу передам. Я в брак не стану Вступать, как сестры, чтоб любить отца.

— Да, милорд. — Так молода, милорд, и прямодушна. Она читала одна в театре одной актрисы, потому с паузами говорила свои реплики, от чего выглядела слегка комично.

— Но, государь мой, если мой позор Лишь в том, что я не льщу из лицемерья, Что на ветер я не бросаю слов И делаю добро без обещаний…

— Почему я не вижу здесь Лира? Лир! Где Лир? — Внезапно с большим раздражением в голосе воскликнула Эйбрамсон. Ангела закатила глаза. Сидящие начали пожимать плечами и качать головами. — Да что это такое! Вечно Пайнс его жалеет! Да он всех жалеет… В общем так, если встретите Дэвиса, передайте ему… — Я тут! — Дверь отворилась, на её пороге стоял взъерошенный Блейз. — Явился! — своим растягивающим гласные, строгим, слегка высокомерным голосом, протянула Эйбрамсон. — Пожалуйста, извините, — сцепив руки в замок, проговорил Блейз. — Ещё одно опоздание, и я тебя отсюда уберу. А еще задумайся об оценках по философии, при таком неуважении к учебной деятельности. — Эйбрамсон смерила его взглядом, а Дэвис сконфужено поплелся на свободное место — напротив Гарфилда, как назло! Тут же он обернулся, ведь услышал: — А куда это ты направился? Иди, читай слова. Наизусть! Ангела, можешь сесть. Блейз вздохнул и пошел обратно, едва не столкнувшись плечом с Форд. — Она хоть раз может не обрывать меня на середине предложения? Как я злюсь, меня уже от нее в дрожь бросает! — сквозь зубы проговорила Ангела. — Питонша, — пожал плечами Гарфилд. Тем временем, Эйбрамсон уже во всю терроризировала Блейза — видимо сегодня она была не в духе: — Блейз! Ну ты же король, король Лир. Взбалмошный, но все еще величественный. Где голос? Темперамент? Бедняга сконфузился еще сильнее. Хотя никто из присутствующих не заострял на нем свое внимание, Блейзу показалось, что в кабинете прошелся шепот. Не успел он продолжить, как Эйбрамсон сказала: — Попробуй сделать тембр глубже. Ниже. Блейз вздохнул и снова начал. — Она его заест, — хмыкнула Ангела. Атмосферы репетиций Лео и миссис Эймбрамсон так различались, что это было почти смешно — пикник под солнцем Аркадии и ходьба по минному полю. Привыкшие обычно к Элизиуму, местные актеры и актрисы вдруг оказались брошенными в тартар. — Хоть один будет плюс: нам не устроят облаву, — проговорил Гарфилд, раскачивая ногой. — Нам ее и так не устроят, — заметила Ангела. — С каких пор ты такая простая? — Это я простая? Ангела, и без того находящаяся на взводе, злобно посмотрела Гарфилду в глаза. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом Гарфилд не выдержал и рассмеялся: — У тебя губа дергается. Ангела нахмурилась: — Смотри, чтобы у тебя ничего не дергалось. — И все равно, все еще может быть, — продолжил Гейсек. Признаться честно, он стал чаще пить успокаивающие таблетки последнее время — все волновался о том, как бы в одно прекрасное утро его и остальных не вызвали прямо к Эймбрамсону в кабинет. — Вряд ли. Можешь спросить у Майлза как-нибудь. — А он, верно, знает! — всплеснул руками Гарфилд. Блейз сторонился Джонни больше, чем кого-нибудь другого. — Где он, кстати? Он разве не хотел прийти на репетицию? — Он уехал в город. С Кристианом, — ответила Ангела. — Кристиан? Он разве не в Колумбии? Или еще в каком-то плющевом… — Да, где-то там. Майлз сказал у него важные дела — даже братца прихватил. — Интересно, — протянул Гарфилд. Внезапно, Ангела, не очень склонная к сплетням и обсуждению чьей-то личной жизни, сказала: — Представляешь что? В его университете учится Люси. Та Люси, его выпуска. Как ее фамилия? В общем, идиотка-Люси. Они встречаются. — Дрянной вкус, — фыркнул Гарфилд. — Так и я о том, — подняв брови, сказала она. — А тогда, в декабре он выглядел вполне свободным. — Распутник! — усмехнулся Гарфилд. Ангела засмеялась. — Тембр! Ниже, Блейз, ниже! — миссис Эймбрамсон не унималась. — Как хорошо, что я играю скользкого гада, а не его величество львиный рык, — проговорил Гарфилд, кивая в их сторону. — И то правда. Гарфилд ничего не ответил, и Ангела заскучала. Она стучала ногтями по глянцевой поверхности сумки, переводя взгляд с «коллег» на Эйбрамсон, с Эйбрамсон на Дэвиса. Дэвис. В глубине души Ангеле с самого начала не нравилась эта затея — какая-то извращенная комедия о злобных подростках, перемешанная с книгами Теодора Момзена и Стивена Кинга, честное слово. Ну да, — про себя ухмыльнулась она, — не хватало еще получить от Дэвиса пару ножевых на выпускном. Но с другой стороны, они не обливали его краской посреди репетиции, а обладай Дэвис телекинезом — с его-то отвратительно-импульсивным, переменчивым нравом, — во всей школе не осталось бы ни одной целой посуды. И что он ей сделает? Заколет насмерть своей брошью (маленькие аметисты по ее периметру были на вид слишком колючими), ну или пожалуется директору. И все же, поступок был гадким в каком-то смысле. — О чем ты задумалась? — многозначительно проговорил Гарфилд. — Не о том, что ты мог подумать. Замечательно, кстати выглядишь, твои щеки до сих пор румяные, это очень красиво. — Ангела быстро перевела тему, и Гарфилд это заметил (Ангела могла запудрить мозги кому угодно, кроме него, так же было и с самим Гарфилдом). Но акцентировать внимание на этом не стал. Лишь произнес: — И все же бегать я больше не стану, взмок, как пес. — Как померанский шпиц, позволь заметить! — Дэвис вон опаздывает, и ничего, — продолжил Гарфилд. — И его грозятся исключить. — Но не исключили же! — Не будь таким безответственным. Я могу рассказать Саяне, и ты до конца жизни не отмоешься от ее осуждения. — О нет. — Чтобы не бегать, хороший мой, нужно отказываться от послеобеденного сна. — Ангела продолжала и продолжала свои наставления. В самом деле, Гарфилд ну очень любил понежиться в кровати, из-за чего опаздывал везде, где только можно, если его, конечно, никто не будил. В этот раз Ангела даже не возвращалась из школы в общежитие — взяла дополнительный курс по философии, Саяна пропадала в комнате у какой-то новой подружки (и где она их находит?), Джонни — понятное дело, братская встреча, а потому и разбудить спящего красавца было некому. — Не хотела бы ты прокатиться? — В этот раз уже Гарфилд заговорил о другом, и весьма удачно — Ангела, можно сказать, загорелась. — Конечно! Зайдем только в общежитие, переодеться. В этот день миссис Эйбрамсон отпустила их чуть раньше обычного — у бедняжки прихватило сердце от этих отвратительных учеников, а потому уже через час Ангела и Гарфилд направлялись к ипподрому. Место, до недавнего времени, было абсолютно заброшено и забыто — даже не все ученики знали об ипподроме, — и следы забвения прослеживались до сих пор. Хотя сейчас скаковые дорожки были вновь выметены, расчерчены, огорожены, газон — подстрижен, зрительные площадки со своими испещренными временем колоннами и сиденьями с отсутствием навеса, все еще отдавали стариной, напоминая об отчуждении, когда ипподром стоял в гордом одиночестве, поросший высокими травами и плющом, словно неподвластный времени, находящийся в своей лучшей эпохе. В той, в которой счастливые дети радовались подаренным родителями пони, юные девушки в нежных батистовых платьях сбегали на тайные встречи через захудалую калитку у дальнего стойла, семьи пили чай поздним утром на открытых верандах… В эпохе, которая давно кануло в лету — в конце прошлого столетия процвели последние чайные, нежно любимые всеми розы, прошелестели женские платья, прозвучал звонкий смех, остыл кофе в сервизных чашках из Австрии. Дом стремительно, будто в ускоренной съемке, взял и опустел. Люди, как птицы, летящие прочь от ненастья, к Югу, покидали его один за другим, в оранжерее среди трепетных маргариток прорастал сорняк, а некогда изящные каменные дорожки покрывались мхом. Виной всему — трагедия дочери хозяина этого старинного родового поместья — прелестнейшей бедолаги на свете, если верить слухам; после нее все пошло кувырком. Трагедия случилась, но уже через десять лет особняк вновь заполнился людьми, он снова взял на себя сладкое бремя искренних улыбок, пылких признаний, больших надежд, тайно пролитых слез, но уже не как родовое гнездо, а как частная школа-пансион. В самом начале и учебный корпус, и общежитие умещались в одном единственном доме — учеников было крайне мало, но школа стремительно набирала популярность, и уже после первой мировой войны тем самым графом-покровителем были отстроены милые домики для проживания. Решение весьма необычное для того времени (ведь куда же без серого большого здания с множеством комнат, парой ванных комнат, одной кухней и строим-строгим комендантом?) Впрочем, школа всегда была прогрессивной — она одна из первых в стране приняла девушек в свои двери, не чураясь совместного обучения. Школа процветала, жизнь в ней била ключом, сад облагораживался, в оранжерее с каждым годом появлялись все более редкие растения, домики становились в каком-то роде фешенебельными — один ипподром стоял преданный забвению. Несколько месяцев назад все изменилось. Мистер Дэвис, в качестве скромного рождественского подарка, а также небольшой платы за принятие его подопечных в пансион в конце семестра (подобные вещи случались в пансионе крайне редко, если случались вообще — школа абсолютно всегда была строга к приему учеников: каждый год в нее поступало определенное количество и в определенное время) предложил обеспечить заведению уроки верховой езды. Школьный совет отнесся к предложению положительно — в конце концов, наибольшая его составляющая являлась загибающей аристократией, изо всех сил стремящаяся сохранить хотя бы отголоски былого превосходства (может этим можно объяснить изящные ширмы в каждой комнате и замечательные кофейные чашечки вместо пластиковых стаканчиков?) В итоге, Кит взял на себя обустройство ипподрома, стойл, наем инструкторов, конюхов, а также груз финансовой помощи школе. Естественно, его действия были продиктованы еще некоторыми мотивами кроме стремления приблизить слегка растерявшую свою популярность школу к чопорным университетам и желания поскорее отдать детей на обучение. В любом случае он деловой человек, финансирование какой-нибудь школы во всех случаях идет таким, как он на пользу. Да и какая вообще разница, если сейчас есть такое красивое место с дюжиной прелестных лошадок? Все могли чувствовать себя молодыми герцогами и герцогинями, разъезжая в клетчатых бриджах, кожаных перчатках и элегантных жакетах по ипподрому на породистых скакунах, словно персонажи байроновских поэм. Когда в начале второго семестра торжественно объявили о новшестве, Ангела была вне себя от радости. Она всегда мечтала ездить верхом, а потому сразу же записалась на занятия, не пропустила ни одного и даже брала дополнительные, когда было время. И вот, спустя почти два месяца усердных тренировок, она достаточно уверенно держалась в седле — настолько, что никто из инструкторов даже не думал за нее переживать. Ангела никогда не была сильна в спорте, но верховая езда ее просто захватила. Единственным досадным обстоятельством являлся Гарфилд. Как бы Ангела его не упрашивала, не настаивала, он наотрез отказывался ходить на занятия. Когда Ангела, взбудораженная и довольная, вернулась в общежитие после первого занятия и начала рассказывать Гарфилду, как все хорошо прошло, он смотрел на нее крайне скептическим взглядом, заваривая арабский кофе в сотейнике. — Ты только попробуй! Ну, хотя бы попробуй. Вдруг тебе понравится, — сказала она, откидываясь на мягкую спинку стула. — Я и близко к этим кобылам не подойду, — решительно заявил Гейсек. Причина была в ужасном страхе оказаться сброшенным, сломать спину или свернуть шею, или еще чего-нибудь. После долгих убеждений Ангелы в том, что лошади обученные, хорошие, послушные, что все под контролем, что сбрасывают только чересчур самоуверенных ездоков, Гарфилд, так и быть, согласился. Первая встреча с лошадью была необычной — он испытывал кучу эмоций прежде чем взобраться на нее, но в конечном счете сделал это. Молодая подласая лошадь его приняла, держалась невероятно спокойно, шагала по ипподрому вальяжно и даже лениво. Она пришлась Гарфилду по нраву — красавица с белыми отметинами, так еще и ни капли не похожая на этого немного своенравного, но, как казалось Гарфилду, просто бешеного темно-гнедого жеребца Ангелы. Он даже мог сказать, что он и Пчелка (так все звали лошадь, хотя имя ее было Паллада) в каком-то смысле родственные души, если бы она не лизнула противнейшим образом руку. В итоге, не смотря на едва не проглоченный фамильный перстень, Гарфилд заинтересовался и ходил на занятия уже целый месяц. Строго по расписанию, не более (под «более» имеется в виду возможность приходить на ипподром вне урочного времени, покататься для тренировки или удовольствия), так что сегодняшнее предложение очень Ангелу осчастливило. И вот, они оседлали лошадей, которые спокойным шагом понесли их вперёд. Рядом с ними (точнее, рядом с немного шатающимся Гарфилдом, руки которого временами пробивала дрожь) шагал инструктор — мистер Бэйл. К слову, Питер Бэйл был невысокий молодой мужчина с собранными в хвостик русыми волосами. За два месяца его прибывания здесь все поняли, что Бэйл очень веселый, заботливый, а ещё вряд ли когда-нибудь сможет сидеть с Лео за одним столом. Между этими двумя с первой же их встречи возникла какая-то прохладная пропасть. Да и сама первая встреча была безобразной: Лео — обычно спокойный Лео — взял и накричал на Питера, перепутав с учеником, за то, что тот сидел, приминая посаженные лично Пайнсом цветы, которые каждый человек в этой школе, по своей воле или нет, наровился как-нибудь испортить. Конечно, Лео извинился, но в итоге Бэйл считал Пайнса высокомерным и напыщенным, а Пайнс Бэйла — инфантильным растяпой, каких поискать. Итак, Питер шёл рядом с ними, и Ангеле с Гарфилдом было неудобно. Он мог услышать разговор! Так продолжалось минут десять, за которые Гарфилд успел похвалить изумрудный пиджак подруги, поговорить о погоде, обсудить исторические термины — что угодно, только не то, о чем хотелось поговорить им обоим. В итоге, Гарфилд спешился — ему надоел Бэйл, и надоела постоянная тряска. Питер попросил Гарфилда «выгулять» лошадь (то ли у него были более важные дела, чем вести её к стойлу, то ли Пчелке и правда нужно было размять копыта, что очень маловероятно, ведь такой лентяйки просто свет не видывал), а сам удалился, так как до этого был с ними только из-за наличия Гарфилда в седле. За Ангелу он не волновался. Итак, Ангелу неспешно вез ее Сириус, то и дело нетерпеливо дергаясь, словно порываясь рвануть вперед. Гарфилд шел рядом, ведя за поводья безразличную Пчелку. — И как тебе не страшно на нем ездить, — проговорил Гарфилд. — Вообще-то он послушный мальчик, просто активный. Вот поучусь еще немного, и будем мы скакать галопом! А еще я так хочу разучить с ним пассаж… Гарфилд поднял брови и скептически улыбнулся — Ангела, крайне любившая свою жизнь (о, она часто поздними вечерами рассуждала о том, какое это счастье — жить) и очень сильно ее оберегавшая, вдруг вздумала «скакать галопом», так еще и на этом буйном дураке — ну не сюрреализм ли! — Ну что ты смотришь так! Надеешься, что бинты на моей шее будут такими же изящными, как мои пассажи? Это ты сказать хочешь? — воскликнула Ангела. — Это просто забавно, и ты сама это отлично знаешь, — ответил он. — Знаю, — усмехнулась Форд. Время близилось к шести часам вечера, но на улице было поразительно тепло — природа показывала, что зима становится все дальше и дальше. На закрывающемся в семь ипподроме было совсем немного людей. И те находились возле стойл. Некоторое время Ангела и Гарфилд двигались молча, пока Ангела вдруг не произнесла с остановкой: — Мне… некомфортно из-за Дэвиса. — Что? — переспросил Гарфилд. — Дэвис. Мне кажется, мы переиграли. Ты видел как он изменился? — Она явно указывала на действительно произошедшую в Блейзе перемену: если раньше он был словно сияющим изнутри теплым светом, то сейчас на его лице была натянутая неизменная улыбка уверенности и некоторого превосходства. Гарфилд, достаточно активно интересующийся психологией, сделал вывод, что дело в тщательно скрываемом душевном неспокойстве. И не прогадал. — Да, — сказал он. — Это потому что мы все ужасные эгоисты, а я еще и аморал. — Да прекратишь ты себя так называть или нет? — засмеялась Ангела. Гарфилд улыбнулся, а она продолжила: — просто я думаю о том, что может произойти. Вдруг у него будет нервный срыв, и из-за него он пойдет в полицию или загремит в психушку по нашей вине! Все отвратительно. — Испечем ему кексы? — спросил Гарфилд, а потом проговорил, словно что-то прикидывая в уме: — «П-Р-О-С-Т-И Н-А-С» — девять кексов! — Ага, и рисунок мелками под окном: Дэвис, и мы по бокам, за руки его держим, по ромашковому полю шагаем. — Я не знаю, что тогда. Почему-то, когда мы это делали, я об этом не думал в таком ключе. Я и сейчас не совсем понимаю, почему он обиделся. Нет, я понимаю и, знаешь, иногда думаю об этом, беру всю вину на себя… Но не в этом суть. Ты вспомни многовековые традиции в университетах! — Да! — подхватила Ангела, — так, а ты еще подумай о плебейских университетских традициях, в этих занюханных колледжах для тупиц. Я слышала, что они заставляют заниматься сексом под кабинетом директора, или пить виски там, где с большей вероятностью тебя могут увидеть… — Мерзость! — сказал Гарфилд, а потом добавил: — получается, мы не очень-то и виноваты. Так? — Нет… — Да. — Я не знаю. Чувствую себя персонажем Достоевского, хотя мы не поступили гадко — только некрасиво. Небо было серым, усилился ветер. Гарфилд задумался. Он попросту не понимал, что именно он чувствует. Стыд? Нет, только не его — совсем уж чужое ему чувство. Безразличие? Тоже нет — не отводил бы он тогда глаза от колкого взгляда Дэвиса. Совесть? Но ведь он не сделал ничего дурного! Или сделал? Моральные ориентиры Гарфилда действительно были слегка сбиты, и он не гордился этим. Он никогда не плакал не из-за кого, кроме себя самого, ни о чем не беспокоился, не отдавал себе отчет в некоторых поступках (увести чью-то пассию прямо из-под носа — без проблем), и жил словно бы в формалине. От глупых дерзостей и откровенного безрассудства его спасали только наилучшее воспитание и некоторая нерешительность нрава. Ангела же наоборот была в некотором смысле самодуркой: громкой, порывистой, импульсивной. При этом она обладала большой долей здравого смысла и была более сострадательна к людям, чем он. Гарфилд усмехнулся — подумал, что если совместить его и Ангелу, получились бы или милейшее создание, или худший человек из всех, кого он знал. — Если ты так переживаешь из-за этого, почему не подумала наперед? Еще когда я предложил, — после некоторых раздумий произнёс Гарфилд. — Я не видела, как это может повлиять на него да и на кого-либо еще на его месте. Если бы мы провернули такое с Джонни — он был бы только рад… — Ну, он и своему посвящению очень даже обрадовался, — улыбнувшись, перебил её Гарфилд. — Те книги пошли ему на пользу, — согласилась Ангела. Случай с Джонни произошёл в начале года, после обеления его репутации. На самом деле, Гарфилд, Ангела и Саяна еще очень давно порывались создать подобие закрытого клуба. Джонни им очень приглянулся, но просто предложить ему дружбу? Нет уж, бывайте! Куда лучше придумать маленькое испытание. Хотя и идеи для самого общества ни у кого не было, все трое точно знали, что хотят создать что-то элегантное и немного дерзкое. Потому и сказали, казалось бы, бедному Майлзу поменять книги Пайнса и Боула местами, при этом подложить в них, как гербарий, что-нибудь очень похожее на марихуану — ботаник, как-никак! «Бедный» Майлз был только рад. В итоге все было сделано, и мистер Эйбрамсон в один день, куда более злой, чем обычно (если это, конечно, возможно) объявился на большом перерыве в столовой, зачитывая свои нотации о подобных проказах — да такие долгие, что даже Пайнс и Боул сами были не рады, что решили ему о проишествии сообщить. А Джонни все не по чем — подкладывая траву, он вчитался в несколько строк и так заинтересовался, что пошел в библиотеку и взял несколько книг, таких же, как у учителей. — Пора в общежитие, — сказала Ангела, — солнце почти село. Они развернули лошадей и направились к выходу.

***

Блейз возвращался от Лилиан в свой дом совсем незадолго до отбоя. Лилиан, давно находящаяся в драмкружке, вызвалась дать Блейзу несколько «уроков свободы», как она сама и выразилась. Быть спокойным на сцене, не теребить пуговицы, не поправлять галстук, не приглаживать все время волосы и не срывать голос. Лилиан показалась Блейзу очень милой. Ее комната была увешана попсовыми постерами и журнальными вырезками, на одном из постеров красовался какой-то актёр, популярный в начале восьмидесятых — Блейз точно видел его где-то, но не мог понять где. Она приготовила липовый чай, а ее голос был такой милый и спокойный, что Блейз почувствовал себя как дома. Лилиан очень располагала к себе — была веселой, лёгкой, хорошенькой. Дэвис невольно вспомнил «отзыв» Гарфилда и Ангелы о ней и фыркнул. «Проблемы в них самих, значит!» — ядовито подумал он. Было совсем уже темно — так его умаслили ароматный чай, цветочный парфюм Лилиан и теплого свечения гирлянда, что он засиделся. Теперь же, закрывая лицо от ветра, он в почти кромешной темноте пробирался домой, как вор. Свет не горел в большинстве окошек — ко второму семестру все же обычно приходит осознание важности режима сна и важности сна, в целом. Начал накрапывать дождь. Блейз вздрогнул. Он просто ненавидел дождь, на нем не было плаща — один легкий кашемировый свитер (ну, а что кутаться? все равно здесь пару метров пробежать), а до конечной цели оставалось полдюжины домов по «переулкам». Сейчас Блейз злился куда сильнее, чем всю прошедшую неделю. Ему казалось, что Гарфилд и Ангела смеялись над ним во время репетиции, более того — после случившегося Дэвис думал, что вся школа его осуждает и обсуждает. Но никто не мог знать, а если бы и узнал — Блейз не виноват! Но он все думал и думал, и думал. Думал, что ему надо было быть осмотрительнее, внимательнее, проворнее… Не быть наивным растяпой! Больше всего сейчас он испытывал отвращение к этой «высокосветской» шайке и не хотел видеть их ни завтра (Блейз даже подумывал о том, чтобы притвориться больным на пару дней), ни когда-либо еще, пожалуй. Каково же было его удивление, перерастающее в истерический смех от всех этих превратностей судьбы, когда, наконец-то зайдя в дом, он, промокший, озябший и растрепанный, увидел восседающих на зеленом диване, словно величественные сиамские кошки, идеально причесанных и одетых Ангелу и Гарфилда. Они явно ждали его.