Что случилось в Академии?

— Убирайтесь, — спустя пару минут молчания проговорил Блейз. Перед этим была совершенно немая и неловкая сцена — он пытался отдышаться и как будто бы что-то обдумать, а Ангела и Гарфилд только и ждали того, чтобы он хоть что-нибудь сказал. — Блейз… — Внезапно в комнате нарисовалась Марша с подносом в руках. — Ты зачем их впустила? — Казалось, Блейз сейчас прямо-таки обрушится на нее. Он был уставший, промокший до нитки и, по началу казалось, мало что соображал. Но сейчас в его глазах начинали загораться искры, а его ноздри, как это всегда у Блейза бывало во время гнева, стали слегка комично раздуваться. — Да ты послушай, Блейз. Они… ну, Ангела и Гарфилд, то есть, простите, — хотят извиниться, — пролепетала Марша, умудрившаяся сбиться, ведь вспомнила наущения Памелы о том, что говорить в третьем лице о присутствующих людях неприлично. Блейз прыснул от не очень-то веселого смеха: — А меня бы тогда не сожгли в Средневековье. — Рыжих мужчин и не сжигали… — пробормотал Гарфилд, а Блейз вспыхнул: — Не делай из меня идиота! Блейз был зол — это его дом! А он даже не может толком выгнать непрошенных гостей. Благо, соседки разбежались кто куда — то ли в город, то ли к друзьям, и не видели этого жалкого театра и всего, что за ним может последовать. — Серьезно, еще чуть-чуть, и я вызову кого-нибудь из школы! — продолжил он. — Блейз, да успокойся. Давай сядем и обсудим. Я чай принесла, — проговорила Марша. — Шалфейный! — протянула Ангела, — люблю. — А я мелисовый больше, — сказал Гарфилд. Глаза Блейза бегали туда-сюда, он чувствовал себя последним дураком. Эти двое, совершенно без спроса, врываются в его дом, — и Марша их впускает! поджидают, не слушают его, игнорируют и обсуждают чай! — Убирайтесь, — вновь процедил Блейз. — Прекрати! Если хочешь, это мои гости, — сказала Марша. Он усмехнулся. — Ну тогда сиди, развлекай. Я лично в душ и спать. Дэвис круто развернулся и ушел. Все трое переглянулись. — Попьем чай, — всплеснула руками Марша и плюхнулась на винтажную софу напротив гостей. — Через полчаса вернется — после душа у него ужасное обезвоживание, литровую бутылку одним махом выпьет. Горячая вода жесткой струей била в спину Блейза. Он, как зачарованный, стоял под ней уже десять минут и ничего не делал. Им мало его мучить? Блейз не мог взять в толк — зачем они все к нему прицепились? И зачем Марша — наивная дура! — позволяет им продолжать этот уродливый цирк. Зачем? Он, кажется, почти реабилитирующийся, снова стал думать обо всем, что с ним было — думать и думать, и проецировать все эти гадкие вещи на сегодняшнего себя. Снова он был «утконосом», «недалеким», «идиотом», «рванью» и всеми мерзостями, которыми когда-то был, а точнее — которыми его нарекали. Он слышал это и слепо верил. «Ах, идиот-Дэвис, снова умничает!» «…от кого-то воняет помойкой…» «он вообще умывается?» «…да он только втихую книги… того самого… зацени чехольчик! ну, а кто с ним будет?» «…он питается из мусорки — по-любому гепатит!» «…вы видели эту походку? у него что, геморрой?» «…такая мерзкая грязная рожа…» «…я боюсь им стать…» От дрянных девиц в коротких юбках, от накачанных, с пивными животами, «бульдогов-зубров-тигров-львов» (о, эти оригинальные футбольные команды), от нахальных ребят из школьного совета — Блейз слышал гадости ото всех. Слышал и не мог заткнуть им рты или хотя бы себе — уши. Вылитые в унитаз завтраки, разорванные томики то Васильева, то Лакера, синяк под глазом были неизменными спутниками его жизни. Такие как Гарфилд, как Ангела — уверенные в себе, с пышными прическами, одетые в модные преппи-пиджаки и лаковые лоферы — обливали его безразборными смердящими помоями почти всю среднюю и старшую, до перевода сюда, школу. Недостаточно красивый, недостаточно хороший — он каждый раз перед выходом проводил четверть часа перед зеркалом, выискивая недостатки в своем отражении, каждый раз перед школьным ответом проговаривал этот самый ответ в голове. Да, в этой школе было модно учиться — никто и не думал стыдить его за исторические справочники, — и как будто бы все были нормальными. Но как он вообще мог подумать, что такие люди, как Ангела, Джонни, Гарфилд могут спокойно, неиронично принять его в свой круг? Какой же идиот. Правы они все были — абсолютно недалекий идиот. Блейз старался — правда старался! стать лучше. Он научился держать себя, вести разговор, не оставлять без внимания колкие фразы в его сторону, не позволять себе быть «подподошвенной грязью», как сам он себя называл. Но кто бы знал, с каким трудом ему дается каждая удачная беседа, каждая спокойно произнесенная шутка! а проведение политики «непозволения колких фраз в свою сторону» перегнуло палку — Блейз видел злость там, где ее совсем не было. Впрочем, сам себе он в это, наверное, никогда бы и не признался. Сейчас Дэвису казалось, что все его старания сошли на нет, и он снова тот незаметный, страшненький, грязный утенок. Блейз стал перед запотевшим зеркалом и протер его поверхность тыльной стороной ладони. На его лице, если всмотреться, можно было найти множество шрамов от «подростковой болезни» — темные рубцы, их ничем уже не убрать; маленькие порезы, оставленные бритвой и красные пятна вокруг них; неопрятный рыжий пушок на линии подбородка… Ему почему-то вспомнилась хорошая, гладкая, почти как у женщины, кожа Гарфилда, никогда, наверное, не знающая ни красных пятен, ни шрамов — во всем ему везло. Сам Блейз был слишком нескладным, заплывшим, сутулым. По кривым узким плечам были рассыпаны уродливые, как он считал всю свою жизнь, веснушки. Сейчас он казался себе отвратительным донельзя. Блейз с сильнейшим упорством не хотел замечать в себе что-нибудь хорошее. Вода капля за каплей стекала с его пальцев на цветастый кафель. Голова кружилась от пара и жара, темнело в глазах, и на секунду казалось, что Блейз сейчас свалится в обморок. Вскоре, не в силах выносить облик Квазимодо в отражении, он вышел из комнаты. Блейз хотел было подняться к себе, но остановился. Жажда. Через пару минут он стоял у кувшина с водой, в своем бордовом персидском халате и ловил на себе три взгляда. — Что вы здесь забыли? Двадцать минут как отбой прошел, — почти прошипел он. — А какая тебе разница? — ответила Ангела. Блейз закатил глаза, выпил воду и вдруг воскликнул: — Хорошо! Давайте, валяйте, и убирайтесь уже… — Отлично, — перебила его Марша. — Блейз, — чинно начала Ангела, совершенно спокойная. Можно было подумать, что ей совсем все равно, и тон ее голоса имеет оттенок высокомерия, если бы не теплый, чуть волнительный блеск в ее глазах. Блейз его, естественно, не заметил. — Я знаю, что мы поступили неправильно. Совсем. И правда, очень просим прощения. Это было свинство, но мы думали, что ты из… несколько другого разряда людей. — Из разряда «servi»? Да, Гейсек? — Блейз издал нервный смешок и посмотрел на Гарфилда с вызовом. — Да, я узнал, что это значит, caenum! Гарфилд озадачился, пытаясь запомнить слово, чтобы узнать значение у Джонни, а Ангела продолжила: — Например, Джонни был бы только рад такому случаю. Да и вспомни посвящения в колледжах — вот уж где мерзость! Не слышал? Впрочем, вот еще что. Мы извиняемся не из собственной выгоды. Можешь рассказывать кому хочешь — нам плевать. У нас есть связи, и ничего нам не сделают, да и ты ничего не докажешь. — Она блефовала. — Так что, Блейз. Главное то, что нам правда очень, очень жаль. — Да что ты, дорогуша? — Помолчав, произнес Блейз, сделав особенно ядовитым последнее слово, и не зря — Ангелу передернуло от этой вульгарной фамильярности. — А что тебе еще жаль? Может меня самого? Я же такой жалкий, Ангела! Марша опешила, Ангела и Гарфилд с недоумением переглянулись — никто не ожидал подобного всплеска. Блейза же словно охватила странная, не понятно откуда взявшаяся ярость. Он приближался к Ангеле, все повышая голос. — Интересно было понаблюдать за мной, да? Крысеныш под лупой! — Да что ты, Дэвис… — Что я? Родился уродом, может быть? Не хотите опустить мою голову в унитаз, а? Для этого не нужен тщательный план, так что вы, полагаю, старались зря — придумывали Сатурналию или еще хрен пойми что. Что, Ангела? Не нравится моя кожа? Лоска недостаточно? А ты, Гарфилд? Сними лоферы, пожалуйста, я хочу поцеловать тебе ноги. Извиниться за кофе! Как я посмел? Блейз рвал и метал. Если до этого он, Дэвис, был движим исключительно молчаливой, холодной, острой обидой — даже не злобой, то сейчас эти крики, размахивания руками, пылающие глаза были предметами человека, обуреваемого неподдельным, вполне праведным, но каким же ядовитым гневом. Обычно уступчивый, миролюбивый, угождающий Блейз, казалось, никак не мог говорить с таким вызовом. Ни Ангела, ни Гарфилд никак не могли ожидать подобного, но Марша — вполне. За все ее с Блейзом знакомство она смогла увидеть, каким он может быть гордым, уязвленным и сердитым на весь мир и, в первую очередь, на себя. Блейз почти ненавидел себя и при этом возносил свою персону на очень высокий пьедестал. Она знала это, но то, чего от него сейчас ожидать. Блейз мог кричать, бить вазы и размахивать кулаками (не вступая в драку при этом, к слову, так как в рукопашном бою, да и в любом другом, был тем еще профаном), но в каждую ситуацию, когда это случалось, его не задевали за живое. Сейчас же Марше казалось, что он, до глубины души пораженный, не просто опрокинет вазу, а разобьет ее уже о милые головы непрошенных гостей. Но Блейз, несмотря на прогнозы как мотылек напуганной Марши, остановился. Распыляясь, он становился все ближе и ближе к Ангеле, пока совсем над ней не навис, а потом вдруг замер, словно окаченный ледяной водой. Он сделал шаг назад, Ангела поморщилась — отвратительная сцена из бульварных чтив, только ни целовать Дэвиса, ни стрелять в него из револьвера она не собиралась — такое нарушение пространства было просто вопиющей наглостью, и Форд чувствовала себя сейчас без малого такой же оскорбленной, как Блейз. — А знаешь что, Марша, — удивительно спокойно, при этом как будто с одышкой, начал Блейз, приглаживая волосы, — в следующий раз лучше уж закажи у отца парочку атласных крыс, но этих (тут он небрежно кивнул головой в сторону пораженных Ангелы и Гарфилда) я в своем доме видеть не хочу. Реакция на эту высокомерную, полную презрения фразу оказалась незамедлительной. — Да кто ты такой? — вскричала Ангела. — Почему атласные, а не канавные? Сложно нами не восхищаться? — усмехнулся Гарфилд. — Что такое, Дэвис? Тебя отшили? В футболисты не приняли? Завтрак в третьем классе опрокинули? — Ее брови взлетели, а сама она напоминала разъяренную Фурию, которая вот-вот взорвется. Теперь уже Ангела надвигалась на Блейза. — Ты не смеешь разбрасываться словами! — А ты не смеешь опаивать меня и тащить в этот вшивый лес посреди зимы! У тебя все в порядке с ценностями, Форд? — Заглохни! Я извинилась, Гарфилд тоже, Майлз и вовсе до дыр вылизал твой зад, так что, мой хороший, не стоит так сильно обижаться на жизнь и отыгрываться на всех нас. Теперь уже в тебе проблема, Дэвис! Слышишь меня? Ангела, и без того обладавшая сильным голосом, сейчас стала почти ревущей полицейской сереной, так что Марше захотелось закрыть уши. Форд же все продолжала: — Ты просто не смеешь… — Ангела, тише, уже отбой, — проговорил Гарфилд, но та от него отмахнулась. — Да мне плевать! Я жалею, что моя нога ступила в этот дом и больше унижаться ни я, ни кто-либо из нас не собирается! Пошли! — Она схватила Гарфилда за руку и злющая вышла на улицу, даже не взяв свою накидку. Уже сидя в своей комнате, она продолжала возмущаться уже перед Гарфилдом и Саяной. — И я, я еще сожалела об этой ситуации! Он назвал нас крысами, Саяна. Саяна лежала на своей аккуратно заправленной, не примявшейся кажется даже под ее весом кровати и внимательно слушала. Комната Ангела и Саяны действовала на нее, Форд, успокаивающе, так как была особенно очаровательной: пышные цветы с острыми листьями и нежными бутонами, очень излюбленные Саяной, несмотря на ее склонность к анатомии, а не к ботанике, стояли в роскошных, подобранных Ангелой рококо-горшках и кашпо с античными мотивами; на одной стене висели наиболее яркие страницы из модных журналов, черно-белые фотографии знаменитостей старого Голливуда, портреты Наполеона и Елизаветы Тюдор, а на другой — большущая винтажная карта звездного неба и листы с изящными зарисовками; около стола стоял расшитый серебристыми нитями пуф; широкое окно было закрыто легкими занавесками лавандового оттенка, которые утром, пропуская сквозь себя первые солнечные лучи, озаряли комнату холодным, чарующим светом. Здесь всегда пахло дорогим парфюмом и благовониями, и в целом, главное слово, описывающее комнату, было элегантность. Сами владелицы ее обожали, ведь она словно сошла со страниц книг Дафны дю Морье, Гарфилд тоже был от нее без ума и завидовал, абсолютно этого не скрывая — для него, живущего с совершенно хаотичным растяпой-Джонни, содержание комнаты в чистоте, без грязных носков в углах и учебников на паласе, уже было большим успехом, об изысках вроде цветов или занавесок задумываться даже не получалось. — Атласными крысами! — добавил Гарфилд, казавшийся совершенно завлеченный лаконичными баночками и сосудами Саяны с кремами, сыворотками, витаминами и другим дорогущим содержимым. — Но, Ангела, мы посягнули на его неприкосновенность. Естественно, он не может все так просто забыть, — заметила Саяна. — Капитан Очевидность! — всплеснула руками Форд, — я знаю, Саяна, знаю. Но не кажется ли вам, что проблема не в нашем посягании? Он просто неуверенный в себе, злобный дурак. Он говорил нам о том, что мы две пустышки, что он урод и все в этом духе — ни слова про нарушение прав человека. Ощущение, что его всю жизнь травили. Только как его травить вообще можно с его-то папашей? Саяна села и задумалась. — Зачем мы вообще это сделали? Я сразу говорила, что затея идиотская, — произнесла она. — Именно поэтому ты химичила с Майлзом над коктейлем! — воскликнула Ангела. Саяна красноречиво промолчала, а Форд добавила: — как голубки на голубятне, сидят и сидят над книжками и тюбиками — каково! Саяна вновь ничего не стала отвечать — Ангела всегда ее отношения с Джонни понимала превратно и была уверена в том, что Майлз — мужчина саяниной мечты (несмотря на некоторую свою высокомерность она могла видеть достоинства, и Джонни действительно был очаровательным, так почему нет? Как бы он мог ее расшевелить!), а сама же Саяна это никак не комментировала. В прошлом году в школе был супер-модным какой-то психологический тест, он делил людей на типы. Саяна изучила все и сказала, что такой-то тип - просто самые привлекательные люди из всех. А потом появился Джонни и оказался именно им. Вот и зачем она это сказала? — Это было весело, — проговорил Гарфилд. — Сатурналия. — Но мы права не имели, — вздохнула Ангела. — Но может мы и не твари дрожащие, — пожала плечами Саяна. — Все мы дрожащие твари, только одни твари сильнее и сообразительнее других, — ответила Форд. Гарфилд непонимающе смотрел то на одну, то на вторую. — Достоевский, — пояснила Ангела. — Ты бы знал, если бы не пропускал факультативы по всемирной литературе. — Права мы может и не имели, но это было забавно и не разрушающе, ты сама это сказала, — произнес Гарфилд, обращаясь к Ангеле, — так в чем же проблема? Дэвис понял нас не так, вот и все. — Имели или не имели — откуда мне знать. Может мы здесь все закупориваемся, оторванные от остального мира, потому что обкладываемся напускным байронизмом и чем-нибудь ещё, что стирает моральные грани? Да может Дэвис — глоток свежести в нашем государстве с подмененным понятиями. Может мы как Людвиг Баварский с его Нойшванштайном, и свои у нас правила? Во всяком случае, я не хочу рассуждать и мне все равно, если это и так. Что сделано, то сделано, и никто не умер, не покалечился, не слетел с катушек. Мы извинились, дальше уж его проблемы. — Видимо ты и правда не тварь дрожащая, — усмехнулась Саяна. — Перестань, Саяна, я никого не убивала. — А может мы убили в нем личность? — с легкой иронией в голосе сказал Гарфилд. — Не надо быть таким слабым, — пожала плечами Ангела, — во мне бы это личность не убило. — У тебя иная история, — сказала Саяна. — «Имели мы право или нет», — протянул Гарфилд, воссоздавая совершенно недавнюю около философскую речь Ангелы, непонятно как за несколько минут превратившейся в отъявленного прагматика. — А может мы и имели право — в конце концов университетские общества имеют, и это романтично. А может мы и не имели, потому что можем его иметь только в зависимости от частного случая, — сказала Ангела. — Вы правильно сделали, что извинились, — произнесла Саяна, — можно сказать, ответственность снята. — А ты не хотела бы? — спросил Гарфилд. — А мне совсем плевать. Да и Дэвиса я слишком редко вижу, — безразлично ответила она и погрузилась в книги.

***

— «Они б не смели, не стали б; ведь это хуже убийства — так почтеньем пренебречь!..» В окне блеснула молния, загремел гром, и Блейз резко обернулся, испуганный. Тут же выдохнул. Он сидел один в цветастом голландском кресле, привезенном в общежитие по настоянию Памеллы, в заполненной темнотой гостиной, бормотал, постоянно прерываясь, слова Лира и точно не ожидал услышать грохот и заметить вспышку света. Это была первая гроза в этом году, необычно рано пришедшая — прежде Блейз замечал грозы не раньше апреля, и все здесь не так как надо! — так что Дэвис, начитавшись рецензий на шекспировские трагедии, ожидал скорее увидеть призрака мертвого отца, чем молнию. Он поспешил отсесть от окна, направился к софе, сел и вздрогнул — рука коснулась чего-то пушистого, и Блейз подумал, что опустился прямо на спящего кота, которого соседки грозились притащить в дом. Молния вновь блеснула, Блейз понял, что сел на забытую Ангелой, меховую накидку и фыркнул — от собственной тупости и трусости и воспоминания о малобюджетных «Череп и кости». От белесого подобия пелерины удушливо веяло жасмином, и Блейз в который раз пришел к выводу о том, насколько напыщенная эта Форд. О них он все же думать не хотел, поэтому вновь принялся за бормотание. Успеха оно ему не принесло — слова как будто бы вылетели из головы и дальше «почтеньем пренебречь» Дэвис решительно ничего не мог вспомнить. Он улегся головой на подушку и закинул руки за голову, совершенно не зная, что ему делать — только бы не идти спать. Несмотря на то, что часы показывали начало третьего, сна не было ни в одном глазу. «И эта лживая стерва играет Корделию!» — вдруг пронеслось у Блейза в голове. Впрочем, в анализе своей литературной дочери он силен не был, при разговоре о Корделии в его мыслях возникала лишь легендарная английская королева, а не опальная принцесса из пьесы, но он точно знал, что Корделия — абсолютно положительный персонаж, чье горе от собственной же искренности. Ангеле досталась ее роль, и Блейза последнее время чрезвычайно веселил этот факт. Дэвис перевернулся на другой бок и вздохнул. Ему было не по себе от инициированной им же, его личной «жакерии», случившейся пару часов назад. Днем о ней непременно узнает каждый! Кем теперь его, Блейза, будут считать? Тряпка и неудачник. Уж эти двое репутацию ему обеспечат. Каждая собака скоро будет знать о том, какой же Дэвис жалкий идиот и шарахаться от него, как от чумного. Конечно, ни Ангела, ни Гарфилд и не думали устраивать нечто подобное, но сейчас они рисовались Блейзу двумя подлыми и скользкими гадюками, Гонерильей и Реганой, напрочь лишенными принципов. Молния вновь осветила комнату, но грома не последовало. Потом еще, и еще. «Если молния далеко, тогда почему она случается так часто?» — думал Блейз, когда видел пятую вспышку. Ветер завывал, в доме было тепло, но Дэвису казалось, что холод окутывает его своими северными нитями — руки, ноги, змеей проползает по спине и цепко овивает шею. Пледа не было рядом, да Блейз и не собирался укрыться — лежал, словно в оцепенении от внезапно свалившейся на него усталости, которая накопилась за этот долгий день. Шея ныла ужасно. Продавившаяся под его весом софа казалась зыбкой, словно бы превратившейся в желе или мокрый песок. Вставать не хотелось, а холод все еще гулял по его телу. Вскоре вместе с ним, Блейз почувствовал еще и влагу — склизкую, ужасно противную, похожую на слюну, капающую с собачьего языка. Костлявая, почерневшая как у столетней старухи рука, вдруг оказалась на его животе, и Блейз захотел вскочить с софы и убежать, куда глаза глядят, но не смог — рука обрела вес свинцовой пластины. Он почувствовал накат паники и ничего не смог сделать — только лежал, придавленный к софе, а рука все медленно ползла вверх, добираясь до шеи, рта… — Блейз! Дэвис внезапно открыл глаза, и тут же получил по лицу подушкой. — Я бужу тебя десять минут! — воскликнула Марша. — Я заснул… — начал было Блейз, но понял, что совсем не знает, когда и как он заснул. Сначала был Шекспир, потом накидка, молния… Блейз почувствовал ужасную боль в горле. — Марша, я кажется буду сегодня дома, — проговорил он. Марша, как всегда резким движением, приложила руку к его лбу и тут же сказала: — Да ты весь горишь! Я позову медсестру, иди в постель. — И тут же убежала, захватив свою хипповую полосатую сумку с учебниками. Блейз тяжело вздохнул, подняв голову к потолку. Его взгляд остановился на окне — в нем виднелись ужасные щели. Теперь Блейзу стало понятно, откуда взялись эти северные нити. Он поплелся в свою комнату. В ней был как обычно полный беспорядок — ни Марша, ни он аккуратностью не отличались. Стараясь не наступить на разбросанные по всей комнате футболки, носки и тетради, Блейз плюхнулся на кровать. Его тошнило от себя и от всего, он ощущал себя грязным и помятым, от комнаты, в которой, ко всему прочему, пахло сладкими абрикосовыми духами, просто воротило. Блейз подумал сходить в душ, но тут же понял, что не может — ужасная, ужасная слабость сковала его тело — и зарылся лицом в подушку. Холодное мартовское солнце заботливо укутывалось платиновыми тучами, поэтому комната была наполнена таким серым, больничным светом, что захотелось взвыть. Когда дышать стало нечем, Блейз уселся, прислонившись спиной к стене, и уставился в пустоту. На сколько он заболел? Ничего не делать целыми днями, сидеть в этой тошнотворной комнатушке и… снова ничего не делать. Он мог протянуть так день, но что если он схватил воспаление легких? Может тогда его отправят домой? Заснуть не получится — это он знал точно, а мысли роились в его голове в крайнем беспорядке. Когда Блейз в очередной раз принялся мысленно сетовать на свое положение, его взгляд остановился на одном предмете. «Точно!» — и в его руках оказалось старое издание Шекспира — внушительное, размером с фолиант (разве что не такое тяжелое), в плотном изумрудно-зеленом переплете с нарисованными на нем алыми бутонами пионов на витиеватых, сплетающихся между собой черных стеблях, с вытисненой золотой фольгой именем великого поэта. Блейз взял эту книгу в библиотеке еще очень давно, как только объявили главную пьесу в театральном кружке, и до сих пор ни разу ее не открыл — положил на тумбу и забыл. Может поэтому престарелая мисс библиотека посылает ему такие злостные взгляды, когда замечает его в столовой? «Нужно послать Маршу продлить срок хранения, » — подумал он, ведь он точно начнет читать «Короля Лира» именно в этой прелестной книге — до этого Блейз читал лишь значительно сокращенный, адаптированный под школьную постановку текст пьесы. Потом может и до «Гамлета» руки дойдут. Он открыл книгу и увидел на первом листе замечательную гравюру — портрет самого Шекспира. На обратной стороне переплета, в левом верхнем углу, Блейз увидел печать — пышное сказочное дерево, обвитое лентой с написанными на ней буквами, которые складывались в незамысловатое, германское слово слово «Лидл». «Это, верно, ex libris, а Лидл — фамилия, » — определил он. В нижнем правом углу красовалась каллиграфическая, чрезвычайно аккуратная, словно напечатанная надпись «Милой Лидии». Перевернув страницу, Блейз заметил шелковую алую ленту — ляссе. С каждой минутой, в голове Дэвиса все сильнее закреплялась мысль, что эта книга — чье-то сокровище. Близкий сердцу предмет и при этом антиквариат — хотя книга и сохранилась очень хорошо, создавалось впечатление, что ей, по меньшей мере, лет восемьдесят — от нее веяло стариной, и Блейз, если честно, старался листать страницы очень медленно, как бы боясь, что она рассыпется. Но если книга настолько стара, она должна представлять для библиотеки большую важность, ведь так? Тогда почему ее ему выдали? Блейз решил, что узнает поточнее о правилах библиотеки у Марши — она зависала в ней целыми днями весь месяц кряду, а пока остановился на том, что эта старуха выпила слишком много кофеина и что-то напутала. А книга и впрямь казалась сокровищем и читалась словно по-другому, не так, как обычные книги. Блейз читал и читал, даже не думая завтракать и совершенно не замечая времени. Горло больше не так саднило, а жар не ощущался совсем. «Лир» в оригинале оказался куда интереснее, чем скудные распечатки реплик на белых листах. Получается, Лир, ослепленный раболепством перед своим титулом, полагал, что все от него без ума, ожидал преданности и любви когда бы то ни было и во что бы то ни стало? А когда вся позолота смылась старческим маразмом, он оказался на помойке. Блейз, читая, часто думал об этом. Так-то и с ним произошло, только в обратном порядке — ну Бенджамин Баттон! Из помойки в позолоту. Только сними позолоту — убери великолепного Кита Дэвиса за хилой спиной в пиджаке от «Армани», этот же самый пиджак и бесконечные байки о бесконечных путешествиях и друзьях — и вот ты снова на задворках жизни. Есть достойные люди, им не нужна позолота — у них внутри настоящий стержень из золота, но Блейз не причислялся к таким. Сам он был никем. Он не смог взять себя в руки и стать лучше, пока Дэвисы не взяли его под свое мидасово крыло. Получается, не будь у него этих наспех прилепленных дэвисовым золотом павлиньих перьев, он бы так и остался никем. Вылитый Лир. Ах, вся жизнь — театр!

***

— Caenum — грязь, нечистоты, — с умнейшим и важнейшим видом прочитал Джонни в своем карманном латинском словарике, сидя в столовой, окруженный Ангелой, Гарфилдом, Эдгаром и Саяной. На нем были квадратные очки для дальнозорких, украшенные прелестной жемчужной цепочкой, которая придавала им какой-то византийский флер (когда Джонни нашел очки на барахолке, он так и сказал: «Я Юстиниан первый!», а потом начал носить их с собой везде), что, кстати, смотрелось сейчас очень комично вместе с его мешковатым спортивным костюмом и неряшливо зашнурованными кроссовками — беднягу подловили вместе с Эдгаром сразу же после спортивного факультатива. — Он назвал меня фекалией! — всплеснул руками Гарфилд. Саяна засмеялась. — Он — это кто? — поинтересовался Джонни, поправив указательным пальцем очки на переносице. — Дэвис, — ответила Ангела. — Они ходили к нему вчера с дружеским визитом, — начала Саяна. — Видно, подружились, — проговорил Джонни. — Выгнал в шею, — сказала Джонсон. — Я сама ушла, а тебе сейчас дам подзатыльник! — сказала Ангела. — Ну-ну, — улыбнулась Саяна. — Майлз, мы его бойкотируем, — объявил Гарфилд. Но Джонни его, судя по всему, не услышал, ведь его взгляд был устремлен куда-то в сторону. В следующую секунду он поднялся с места и устремился в сторону, куда прежде смотрел. А смотрел он на взволнованную Маршу, спешащую куда-то. — Ах вот оно что, — закатила глаза Саяна. — Мне кажется, она интересная, — проговорил Гарфилд. — Марша? — спросила Ангела. Гарфилд кивнул. — Ты же считал ее мышью, — сказала она. — Она изменилась, мы же все это заметили. — Вообще-то мне тоже так кажется, — сказала Ангела. — Она любит Прокофьева и Боуи, одевается… необычно. И это красиво. И правда, ее небрежные черные волосы, напоминающие удлиненный «маллет», тонкая шея, увешанная разноцветными подвесками-минералами, простое длинное черное платье, с накинутой сверху огромной цветастой курткой, мешковатая полосатая сумка и алые, в контрасте с белой кожей почти лихорадочные, щеки так отличались от идеалов внешнего вида местного общества, восхваляющего Синди Кроуфорд и Клаудию Шиффер, что она выглядела словно из другой эпохи, или, как минимум, десятилетия — что-то в ней было от ненормальных семидесятых. Она казалась лесной волшебницей среди супер-моделей. — Пожалуйста, не вздумайте придумывать новые «кошки-мышки», чтобы потом за ней не бегать, — вздохнула Саяна. — Мы ни разу не думали! — сказал Гарфилд. Тем временем, Джонни подлетел к Марше со словами, произнесенными почти на всю столовую: — Марша, стой, подожди! Марша, услышав это, растерялась и разозлилась — она же спешит! — Привет, — сказал он, догнав ее. Джонни пытался отдышаться — за минувший час он выжался, как лимон, и новая пробежка явно не шла ему на пользу. — Джонни… привет, — проговорила Марша. — Марша, я хотел спросить… — Но марша не дала ему закончить, сказав: — Джонни, очень милые очки, я спешу. -…Где Блейз? — все же спросил он. — Я не видел его сегодня, а прошло уже три урока, и… — Он заболел, а я с самого утра не могу найти медсестру. Мне сказали, что она пошла к цветнику, так что я бегу за ней. — А чем заболел? — не унимался Майлз. Марша сжала кулаки в карманах куртки и не сдержалась: — Джонни, отстань! Джонни на секунду опешил, а она продолжила: — Я тебе сказала, что я занята, зачем ты мне мешаешься? — Ладно, я пойду с тобой. «Этого еще не хватало!» — пронеслось в голове у Марши, но она все же согласилась. Марша не доверяла Джонни. Признаться честно, он ее пугал. Что от него ожидать? Слишком навязчивый, подозрительно веселый — Марша даже знала, почему — он употребляет что-то, вероятно регулярно. Но кажется, если это так, никто больше об этом не знал — по крайней мере, это не было предано широкой огласке. Иначе бы поубавилось людей, стремящихся с ним водиться. В этой школе, да и во многих других, куда попадала Марша, были такие люди, и они не были всеми любимы — к ним относились настороженно и с пренебрежением. Несмотря на романтизируемый всеми «героиновый шик», никто не хотел близко общаться с наркошами. Они странные, глупые, противные — так считала Марша. Никогда не знаешь, как далеко они зашли и что вообще от них ожидать. Так и Майлз. Марша за ним наблюдала — постоянно навеселе и постоянно куда-то пропадает. Может у него какие-то другие проблемы, а может он просто ввязался в определенные дела, и ему совершенно нормально. Он постоянно увивался за ней, с самого приезда. Марша, не привыкшая к повышенному положительному вниманию к себе, была близка к тому, чтобы трактовать внимание Джонни в пугающем, мерзком свете. А Джонни, тем временем, лепетал: — Гарфилд и Ангела извинялись… да что это я говорю, это же происходило при тебе, наверное. Ну так, что с Блейзом такое? Серьезно, Марша, мне очень-очень стыдно, и мне нравится Блейз, я не хочу, чтобы все было вот так. Чем он заболел? Простуда, наверное. Я заходил к вам в том месяце, в последний мороз — такая холодина в вашей гостиной, и сквозняк. Почему вы не позовете Джо? Да, он дворник, но по сути еще и сантехник, и механик… Знаешь, у нас с Гарфилдом осенью тоже было что-то такое, я купил монтажную пену и пытался починить все сам — в итоге сломал очки Гарфилда, потому что упал на них, а пена все равно разошлась. Джо мне накостылял, так что, я тебе говорю, не пытайтесь сделать что-то — просто зовите Джо. Он говорил без умолку, сам отвечал на свои же вопросы. Обычно это раздражало Маршу — она тоже любила поболтать, а такие как Джонни говорили и говорили, и говорили. Но сейчас она себя чувствовала крайне отвлеченной от разговора, поэтому была только рада тому, что Джонни трансформировался в Толстого, а ей пришлась удобная роль японского болванчика — лишь кивать и совсем не пытаться вникнуть в то, о чем он там говорит. — Вот же она! — вдруг воскликнул Джонни, увидев вдалеке мисс Фигг, которая шла куда-то с мисс Чемберлен. — Мисс Фигг! Мисс Фигг! — произнесла Марша, пытаясь ее остановить. Женщины обернулись, мисс Чемберлен укоризненно посмотрела на такую голосистую особу, но Марша же этого совсем не заметила. — Мисс Фигг, Блейзу плохо, пойдемте к нам в дом, — сказала она.

***

Ангела зашла в аудиторию, залитую утренним светом, и зажмурила глаза. Здесь как обычно тихо звучал Вивальди (кажется, «Лето», которое было определенно любимым произведением Форд из его репертуара) — Пайнс часто ставил пластинки с классикой на свой новенький патефон, который выглядел как самый настоящий винтаж, имел вид коричневого кожаного кейса с декоративными потертостями, золотыми узорами-завитками и написанным изящными буковками лаконичным названием фирмы на углу крышки. «Что ж, — подумала Ангела, — эти «Schmidt» явно имеют претензию на академический вид. Может купить у них виниловую пластинку?» Она села на свой стул, достала алый ежедневник и начала делать пометки под очерченным заголовком «Марго Ченнинг» (так она, отсылая к известному голливудскому фильму, выделяла каждую страницу, где писала о театральном кружке и постановках). Ангела размышляла, не поступила ли Корделия глупо? Она более права, чем все остальные в этой книге, но что ей, с одной стороны, мешало сказать, как она любит отца? Она сказала бы чистую правду, ведь действительно любила очень сильно. Почему не показать свою любовь? Такая принципиальность, которая, к слову, натворила столько бед, казалась Ангеле глупой, но она не могла ее не уважать. Потому что с другой стороны можно было понять Корделию, участвовать в этом цирке льстецов-уродов было просто ниже ее достоинства. Лир тоже хорош! Неужели за столько лет нельзя было понять, кто его любит, а кто не любит (Ангела видела подобное предположение в какой-то рецензии и была абсолютно с ним согласна)? Конечно, может быть просто Лир не в своем уме на старости лет. И все же, Корделия поступила недальновидно… — Никогда не мог понять политики этой пьесы. Плечи Ангелы дрогнули — она не заметила, как Гарфилд вошел в аудиторию и оказался рядом с ней. — Ты о чем? — спросила она. — Лир делит государство между дочерями, при этом, среди претендентов на руки принцесс есть и короли. По сути, король просто уничтожает свою страну, присоединяя ее части к другим королевствам. Разве нет? — Король был только один, французский. Остальные герцоги, — поправила его Ангела. — И все равно, глупо. Даже если те две дочери, получившие герцогов, станут королевами своих уделов, это положит начало раздробленности! — Думаю, ты прав, — сказала Форд. — И вообще, — немного помолчав, продолжил Гарфилд, — не могу представить, что все происходит в Британии до Вильгельма Завоевателя. Это так смутно, я, когда читаю реплики, представляю какой-то готический дворец, даже парламент, но раннее Средневековье? Нет, вообще не могу представить Лира раньше двенадцатого века. Ненавижу все Средневековье, если честно, и изучать его не люблю. — А мне очень нравится. Ты вообще видел картины с ранним Средневековьем? Они такие сказочные! Я знаю, что Средневековье — это грязь, и я бы ни дня там не протянула, но все же, мне так интересно. Это зарождение нормального мира, чья прелесть не крутится вокруг Средиземноморья. — Нет, это просто грязь, — сказал Гарфилд, — я грязь не романтизирую! — Тебе так подходит роль Эдмунда, — сказала Ангела, — ты вообще видел, какой он хорошенький в самом начале? Такой обходительный и вежливый, вот плут. Гарфилд улыбнулся, а Ангела добавила: — Смотри, что про него пишет: «Хотя этот малый несколько нахально появился на свет Божий, раньше, чем его пригласили, но мать его была очень мила. Делать его мне доставило большое удовольствие, так что мне никак нельзя не признавать его.» Мне кажется, это звучит так пошло и неотесанно в рамках шестнадцатого века. — Может тоже Шекспира почитать, — пожал плечами Гарфилд. — Я думаю, ты не поймешь свою роль, если не прочитаешь пьесу. Давай! Я обожаю его трагедии. Гарфилд лишь ответил что-то маловразумительное — чтение было ну совсем не его, и Ангела отвернулась. Перевернув надушенную страницу ежедневника, она аккуратно, хотя и несколько размашисто, вывела: «Акрополь». Именно так она называла свои встречи с остальными, отсылая то ли к афинскому центру, то ли к греческому возвышению — более элитной, защищенной части города. Ангела вообще любила отсылки. Итак, она начала писать: «На следующей неделе древние римляне праздновали бы Новый год, изгнание зимы. Нарядились бы в красное, пили бы вино и гуляли по Риму. Рима у нас здесь нет, мое красное платье — единственное красное, что я взяла с собой — потускнело (да я и не язычница, в конце концов). Может, мы могли бы просто читать Овидия вслух?..» И принялась составлять списки всего того, что нужно было подготовить, кого позвать. Всегда было так — Ангела планировала, а Саяна осуществляла, потому что первая слишком ненавидела монотонность, второй было слишком сложно собрать себя и сесть за планировку, а остальные вообще ничего не умели и ни в чем не смыслили (кроме, разве что, Элизабет, но, казалось, Эдгар окончательно вскружил ей голову. Да, сама она виду не подавала, но Ангела-то видит все и знает поэтому). Иногда Форд эта самодельная «Академия» представлялась не больше, чем фарсом (тогда как все остальные, под влиянием Гарфилда и Джонни, отчаянно верили в то, что они достойны Еврипида), — пустым, самонадеянным и почти бесполезным, в практичном плане. Но каким красивым! Каждая их встреча — на лесной поляне, словно сошедшей с пасторального холста, в просторной комнате квартиры с приглушенным мягким светом, как будто бы сделанной из страниц Бальзака, в загадочной школьной кладовой, что навевала мысли о настоящих тайных студенческих обществах, — все было доверху наполнено эстетикой, во всем ее проявлении. Ангела очень любила ее, и из-за этого их общество ей иногда казалось обществом поклонников эстетизма, а не обществом прерафаэлитов, которыми изначально они решили быть. Впрочем, Форд старалась меньше задумываться об этом — какая разница? При всей любви Ангелы совать нос в чужие дела, идея оторваться от академических устоев принадлежала не ей, значит и проблемы были не ее. В эту пятницу они отправятся снова в лес — теперь там так тепло, хорошо и свежо — вовсе не придется жечь костры и разрушать озоновый слой (Ангела узнала об этом совсем недавно, когда из спонсирующего школу колледжа на урок литературы заявилась мисс, которая преподавала экологию), — и все пройдет просто отлично. Джонни обещал позвать своего брата — когда он только успевает мотаться сюда из своего «плюща»? — и, наверное, раз так, то много кого еще. Нужно тщательнее составить расписание — читать Овидия не подойдет, если будет по меньшей мере пятнадцать человек! Джонни был тем еще социальным мотыльком и никак не мог смириться с закрытыми (элитированными!) собраниями — ему обязательно нужно было позвать хотя бы раз в месяц других своих друзей и устроить шоу. В принципе, Ангела не возражала. Саяна только раздражалась. Ангела остановилась в написании списка, что означался «провизия» (иронично, ей было это слово смешно), потому что не знала, что написать дальше. Виноград, фета, сушеные сливы… — что дальше? «Как хорошо, что о Дэвисе ни слуху ни духу» — вдруг подумала она, разминая кисти. Блейз болел уже вторую неделю, и как после смерти Джея Гэтсби нью-йоркское общество пустилось в пляс жизни своим привычным чередом, так и общество Ангелы поступило подобно. Даже больше — вздохнуло с облегчением. Гарфилду даже казалось, что раз Блейза не видно, значит и проблемы нет — его паранойя была спокойна. Исключение составлял Джонни — Ангеле он даже казался милым в своем самобичевании и легком стыде, хотя она и не могла понять, почему Майлз так пекся об этом. Неужели они сдружились настолько? В любом случае, жилось всем отлично. После истории, Ангела вместе с Гарфилдом пришла в столовую, потеряв Саяну на анатомии, как обычно бывало в последнем месяце, и поняла что все хорошее очень быстро кончается — жилось всем отлично до поры, до времени. Форд и Гейсек сели за стол, достали по бутылке диетической колы и заметили вдалеке светящегося Джонни, который обнимал за шею Блейза. — Ребята, угадайте что! — заявил Джонни, подойдя к ним. Оба вопросительно посмотрели, подняв брови почти одинаково. — Мы помирились! — воскликнул он. — Да, все нормально, — кивнул Блейз с улыбкой. — Кстати, в пятницу он с нами, — добавил Джонни. — Ладно, садимся, я тут взял арахис в паприке… Дэвис, словно начитавшись предварительно Маргарет Митчелл, чья Скарлетт желала делать визит не «просительницей, а королевой, раздающей милости», выглядел изумительно. В своём новом пиджаке (когда только успел купить?), с золотыми запонками и уложенными волосами, он надеялся смотреться непоколебимо, как будто его не преследовало никакое унижение — только лоск, вероятно; надеялся заставить всех считать именно так. И ему это удалось! Он казался элегантным, достойным, совсем не смущенным, как мужская версия принцессы Дианы. Только Ангела сразу поняла, что к чему.