Что случилось в Академии?

— Что бы это значило? Джонни встретился с цепким взглядом Ангелы, которая стояла перед ним, сложив руки на груди. — Ты о чем? Ангела вздохнула и сказала: — О Блейзе. Это вообще как? — Ах, это… — Джонни в умиротворяющем жесте сцепил руки, издав хлопок, — я навещал его. Сначала он отказался меня принимать, но потом я зашел сам и начал говорить. Знаешь, он же больной и ослабленный — не мог психовать и убегать, ему осталось только лежать и слушать… Так вот, сначала он пытался делать вид, что мои слова до него не долетают, но потом все же пошел на контакт. Так мы и договорились. Я сказал ему все то, что говорила ты, но без угроз. То есть, знаешь, я так же привел ему в пример студенческие общества… — Джонни, ты таракан, — усмехнулась Ангела. Майлз вопросительно посмотрел на нее, а она пояснила: — Везде пролезешь — буквально прижал бедного больного. Не ожидала! — Ой, Энджи!.. — начал было Джонни, но она, смеясь, сказала: — Хотя аптекарем ты уже был, еще тогда следовало понять — не мужчина, а сюрприз. — Сама ты сюрприз, — отмахнулся Джонни, не подавая вида того, что на самом деле он был смущен. — Ты не подумал посоветоваться с нами? — вдруг с напором спросила Ангела. — Нет, это хорошо, что ты помирился с Дэвисом, но зачем сразу приглашать его к нам в пятницу? — Энджи, пойми… — Он назвал Гарфилда canoem! — Caenum! — поправил ее Джонни. — Не я тут латынь учу! — Так вот, понимаешь… — он продолжил, подводя Ангелу к окну, — в пятницу все равно общая встреча — будет Мардж, Кристиан, Ричард… — Я понимаю, ты собрался пригласить весь историко-филологический из колледжа, но Дэвис! — Да что Дэвис? Он не обижается на вас. — Это мы на него обижаемся! Джонни улыбнулся. — Энджи, я не думаю, что в этом есть что-то плохое. Мы повеселимся. — Он не умеет веселиться, — сказала Ангела. — И все же, откройся новому! — Да Майлз! Ты не понимаешь, я ему не доверяю. — Но он же не пошел в полицию, не пожаловался родителям. Все, у меня латынь, я побежал. Alea jacta est! — и он направился к лестнице. — Да ничего не брошено, — закатила глаза она. — Брошено-брошено, dulcis amicus. Если что, я назвал тебя «милой подругой» — видишь, я не сержусь, хотя ты пытаешься командовать. Пока! — сказал он уже в проеме и побежал на верхний этаж сломя голову. Ангеле захотелось топнуть ногой — ей казалось это несправедливым. Блейз заставил ее побегать за собой, и это было неприятно. Она подумала не прийти на встречу в пятницу в знак протеста, но тут же отмела эту мысль — ей хотелось пойти, она ждала эту пятницу и планировала. Свои желания она ставила выше глупых акций. И что теперь делать? Иногда Майлз мог быть таким упрямым! — Энджи, нам сказали отправляться на физические факультативы, окно заполняют. — К Ангеле вдруг подошла одноклассница и исчезла так же внезапно, как и возникла, так что Ангела ничего не успела ответить — лишь вздохнула. Она не любила свое сокращенное имя. «Энджи» неприятно жевала ярко розовую жвачку, делала неряшливый начес и зажималась с футболистами или байкерами; «Ангела» же одевалась у Валентино Гаравани, обедала устрицами и восхищалась кинематографом тридцатых. Первая была официанткой «Данкин Донатс», в то время как вторая — политиком. Впрочем она не так уж и злилась на это «Энджи» — было в этом сокращении что-то милое. Переодевшись в форму жокея, Ангела выводила Сириуса из стойла, гладила его темную шикарную гриву. С недавних пор она полюбила этот факультатив, потому что в него включили верховую езду (первое время лошадей пробовали как внеклассное, дополнительное занятие, но когда они заимели успех, руководство решило их добавить в учебную программу и поднять учителю ставку). У Ангелы ничего не получалось в спорте, а теперь ей наконец-то не пришлось сидеть в последних рядах и невольно испытывать стыд полной неудачницы. Она повязала волосы белой лентой, как всегда это делала, надела шлем и легко взобралась на коня, направив его вперед тихим шагом. Над частью дороги нависали голые ветви ясеневых деревьев, напоминающих стражей, что выстроились в ряд. Ангела представила себя английской королевой, важно проходящей мимо этих забавных солдатиков в черных шапках. Она вдохнула по-настоящему весенний воздух и как будто оживилась. Все равно было на Блейза — стоило только представить, как она, надев свое новое летящее платье, распустив сияющие в закатном солнце волосы, окажется посреди лесной поляны, где янтарные лучи будут отчаянно пробираться через сетку возрожденных мартом деревьев, стремясь ее осветить, будет пить холодное ягодное шампанское из старомодных, но таких красивых креманок… Да, Ангела определенно ждала пятницы. Признаться честно, иногда Ангела была недовольна встречами, и все из-за Джонни. Он мог напоминать того самого, богатого, избалованного жизнью человека, который, перепробовав все развлечения, начинает играть людьми, делая из себя отголосок байронической эпохи на заре двадцатого столетия; напоминать наркомана, который постепенно переходит к самому страшному — ему все мало. Вот и Джонни всегда было мало. Ему нужно было еще, еще и еще: он не мог наслаждаться обсуждением супруг Шелли и их компанией, рецензиями на Бетховена и Баха — ему постоянно следовало испытывать что-то новое. Ведь он придумал лесное празднество, его идеей было взобраться на крышу одной ноябрьской ночью и пить там ирландское пиво с пончиками, разглагольствуя о материализме, и много чего еще. Джонни стремился к риску, к новым путям к веселью, и Ангеле это в какой-то степени нравилось, но обычно она переживала, как бы Майлз не устроил им всем неприятности. Вдруг она снова подумала о Блейзе. О том, как уверенно и достойно он держался, словно ничего не было, словно ему вообще все равно на былые обиды — он выше них и проступков своих знакомых — всепрощающий и прекрасный. Как бы не так! Ангела сразу его раскусила. Как Шерлок Холмс, она мгновенно остановила тогда свой взгляд на его чуть поджатых губах, на примятом от нервов рукаве и на том, как он сжимал свои пальцы, пока говорил. «Знаем, проходили!» Блейз всеми силами старался показать независимость, безразличие и неуязвимое собственное достоинство, и Ангелу это заставило улыбнуться. О да, она была знакома с подобными штучками. Из кожи вон лезешь, чтобы никто вдруг не подумал, что ты недостойна, и у Дэвиса вот даже приемчики те же. С тринадцати она носила на себе уверенность, как кружевную бальную маску, пока окончательно с ней не срослась. Может и у Блейза получится когда-то, но пока он такой новичок. Верховая езда успокаивала. Ангела чувствовала лошадь и понимала, а от того и себя ощущала почти кентавром. Сириус в ее руках становился невероятно покладистым, и это было так удивительно — обычно животные Ангелу не переносили, хотя она их очень любила. Но кошки шипели и вырывались из ее рук, собаки нервничали, глядя на нее, — это просто обидно! Конь правда был очень живым, подвижным, активным, и слушался ее больше, чем остальных — подумать только! — Ну и как дела? Совсем забыл меня? — спросила Ангела, став перед Гарфилдом у входа в столовую. Ее волосы, по сравнению с утренней гладкой укладкой, приняли не то, чтобы помятый — взволнованный вид, и во всем вина шлема. Вопрос был понятен — утром они даже не увиделись, потому что Гарфилд проспал. А что касается прошедшего занятия, он выбрал теннис в качестве факультатива — там была красивая и, что главное, легкая форма (а не обмундирование, которое надевала каждое занятие Ангела), учитель выбирал себе наиболее способных любимчиков и тренировал только их, а Гарфилд же мог спокойно сидеть на скамье «запасных» и заниматься своими делами. В то время как у конников он должен был бы возиться с Пчелкой, переодеваться в форму, пытаться удержаться в седле… Уж лучше потихоньку начинать, пару раз в неделю после уроков, ради чистой эстетики. — Кто ты? — спросил он, и Ангела улыбнулась. — Где снова носится Саяна! — вздохнула она, садясь за стол. И не успела она договорить, на горизонте появилась пропащая подруга, чуть ли не под руку с девочкой-Дэвис. — Мы сейчас такой зачет написали, — сказала Саяна, своими абсолютно изящными, аккуратными движениями доставая бутылочку шпинатового коктейля из своего кожаного, «офисного» портфеля в стиле пятидесятых (к слову, некоторые думали, посмеиваясь, что она там носит, как минимум, банки с мышьяком или жабьи тельца, а как максимум — какую-нибудь часть тела — так этот портфель выбивался среди кислотных рюкзаков и лакированных сумочек, что делал из Саяны, вкупе с привычной для нее внешней хмуростью, почти женскую версию Виктора Франкенштейна. Хотя и смотрелся очень красиво), — хорошо, что я выучила все утром. — Ой, я тоже утром повторяла ганнибальские принципы ведения войны, когда готовила. Кстати, угощайтесь. — Она предложила приготовленные ей же пару часов назад клюквенные палочки, завернутые в примятый пергамент, а сама открыла свой злаковый йогурт. — Я сегодня встала в пять часов — я вообще мало сплю… — начала Марша. — Завидую! — вставила слово Ангела. — …Бегала вокруг школы, вот. А потом ерундой какой-то занималась. — Я проснулся час назад, — пробормотал Гарфилд, захватывая себе сразу четыре палочки из конверта. — Ангела, это чудесно! — Спасибо-спасибо, — ответила она. — Ну когда ты начнешь вовремя ложиться? — спросила Саяна. — Саяна, я проспал десять часов, куда еще раньше? — Иди к врачу, почему ты ничего не делаешь? — сказала Ангела. Гарфилд закатил глаза и сказал: — Вы ведете себя как мамочки, хватит. — Ну да, я же Гарфилд Гейсек, вот так мне на всех все равно и на все наплевать, вот такой я безразличный, что хочу, то и делаю. — Ангела начала кривляться, и Гарфилд с Саяной улыбнулись, а Марша задумалась. — Что у тебя за фамилия? — спросила она. — Я имею в виду, славянская какая-то? — А, это, — сказал Гарфилд. — Мой дед сбежал из Чехословакии лет сорок назад, незадолго до пражской весны. — Сбежал в ФРГ, а оттуда в Техас, — добавила Ангела. — На родину моей бабушки, на деньги моей бабушки, которая тогда училась в Мюнхенской академии чего-то там, — дополнил Гарфилд, — они поженились через два месяца после встречи, и я до сих пор не пойму — как? Бабуля такая строгая, она никого к себе не подпускала. Знаешь, за ней ухлестывал сынок какого-то миллионера, так она отказала, из-за того, что он, видите ли, недостаточно разумный и серьезный. А он года два за ней увивался! — Это его травма, — усмехнулась Саяна, обращаясь к Марше. — Все оплакивает утраченные итальянские виллы и личный самолет, — сказала Форд. — Интересный он мужчина, наверное, — сказала Марша, явно впечатлившаяся похождениями дедули. — Ой, Марша, он стервец, — покачал головой Гарфилд. Уголки губ Марши опустились, и Ангела это заметила. У Дэвис была очень подвижная мимика, и это не раздражало. Если Джонни постоянно жестикулировал (иногда настолько, что это зрелище можно было принять за начало какого-нибудь танца из индийских драм семидесятых) и от того создавал вокруг себя настроение живости, легкости, то Марша же отменно владела своим лицом, при том, это умение нельзя было назвать ужимками. Она широко улыбалась, непосредственно подмигивала, что получалось, как Ангела считала, мало у кого — обычно этот жест смотрелся пошло, либо искусственно; Марша высоко поднимала свои брови, когда была удивлена, выпучивала свои и без того круглые глаза, когда напугана, громко смеялась, если хотела смеяться, и явно хмурилась, если была недовольна. Каждая ее эмоция читалась на лице, и Ангела поражалась этой милой, беззаботной простоте, ведь ее же собственное лицо часто походило на каменную, хоть и симпатичную маску — она не всем показывала свои чувства. Да, Марша была приятной девушкой, и это замечали все. Но что случилось с той, доканикульной Маршей? Синяки под глазами, нечесаные волосы, мятая одежда — она выглядела воплощением печали. Не романтизированной, с ее театральными струйками туши на алых щеках, драматичными стихами Бодлера, живописной грозой, а настоящей — той самой, с подачи которой ты не в состоянии налить себе воды, заснуть и вообще не в состоянии жить. Та Марша как будто испарилась и явила на месте себя другую — очаровательный беспорядок, современную Твигги. — Марша, а кто из вас старше? Ты или Блейз? — спросила Ангела. Ее давно это интересовало. — Блейз, он родился в июле, а я — в марте, — ответила Марша. Ангела прикинула в уме, так как разница между родными братом и сестрой показалась ей такой маленькой. Всего девять месяцев, плюс-минус! Это что же, только из роддома и бегом беременнеть? «Не миссис Дэвис, а чудо-женщина, покровительница плодородия, » — подумала Ангела, и сказала: — Очень, конечно, скоро. — Ой, да я приемная, — объявила Марша так, словно рассказала, что ела на завтрак овсянку с клубникой. Все трое удивились. Ангела хотела было начать расспрос, но тут услышала голос Блейза: — Марша, не дури. — М? — она посмотрела наверх. Блейз стоял рядом с ней вместе с Блейзом. — Привет, — кивнул он сидящим. — У Марши глупые шутки, не берите в голову. Они особенно поглупели после того, как мама запретила ей не поступать в колледж через год и начать познавать себя и мир. — Я могла бы накопить денег и снять квартиру в Нью-Йорке, пару лет заниматься собой… — пожала плечами Марша. — Это отлично звучит, между прочим! — вклинился Джонни. — И тем не менее, мы роднее родных, а Марша шутит свои шуточки на каждом семейном вечере, — заключил Блейз. Младшая Дэвис расхохоталась. — Ладно, нам нужно с Маршей идти, мисс Чемберлен сказала, что это по поводу общежития — вы и сами знаете, въехали не к спеху, — сказал он же. — А, да? Уже бегу, — сказала Марша, взяла еще одну клюквенную палочку, свою мешковатую сумку, вскочила с места и ушла вместе с Блейзом. — Что это ты такое творишь? — тихо, чуть ли не шипя, сказал Блейз. — Прости, я сама не знаю, что на меня нашло, — проговорила Марша. — Ты не знаешь, а о нас будут ходить слухи. Можно же было сказать, что я старше на год, и все! Много кто идет в школу раньше или позже положенного, — продолжал Блейз. Если он вдруг заведется, его было не остановить, и Марша это знала. — Ты поступаешь опрометчиво, ну неужели можно так делать? — Ну… — Теперь этот клубок змеиный, честное слово, перемывает нам кости! — Но ты же помирился… — Да какая тут разница? Нужно думать, Марша, что ты говоришь! Марша помолчала, она была в растерянности, и сейчас вдруг воскликнула: — А чего это ты меня отчитываешь? А, Блейз? Какая вообще разница, знают они или не знают? Все равно все вокруг Дэвисов знают, что мы не их родные дети, та же Саяна была с матерью у нас в доме. Это ты не помнишь? Или настолько хочется строить из себя породистого жеребца с идеальной родословной? Всем все равно! На Блейза словно сорвался ураган, но его это не выбило из строя. — Это портит репутацию, как ты не поймешь? — Блейз, еще глупее смотрится то, как ты настраиваешь эти иллюзии, в то время как мать Саяны — чуть ли не лучшая подружка Памеллы, а поэтому, получается, весь «змеиный клубок» сто лет как нам перемыл все кости. А ты только подбавляешь смеха своими выдумками, потому что правда по-любому всем давно известна! — сказала Марша, развернулась и направилась в другую сторону. — Марша, стой! — Да что надо? — раздраженно спросила она. — Все равно, не афишируй, всегда есть вероятность, — вздохнув на манер дыхательной практики, сказал Блейз. — Вероятность чего вообще? Того, что… — но она не успела договорить — из-за угла вышла мисс Чемберлен. — И где вы ходите? Я жду уже десять минут, Дэвисы! Пойдемте, — сказала она и строго зашагала, стуча каблуками, к своему кабинету. — Так это правда? — шепнула Марша. Блейз кивнул.

***

-…Подписать бумаги здесь — не тут, Марша! внимательнее, пожалуйста! — прочитайте вот это и еще… — Мисс Чемберлен суетилась, наклонившись над письменным столом. Ее тусклые — серо-черные волосы были собраны в аккуратный пучок, что придавало ей еще лет пять сверху ее тридцати семи. Впрочем, судя по перламутровой яркой розовой помаде и модным серьгам-кольцам было видно, что она пытается молодиться, только не умеет. Марша сидела растерянная от ее напора («тут не пиши, туда не смотри!») и поплохевшая от ее парфюма — чего-то едкого, сочетающего стойкий цветочный аромат безвкусной кокетки и мужской одеколон, приправленного отдушкой выпитого минут десять назад крепкого кофе с молоком. Сама Марша любила горьковатый запах полыни и нежно-весенний — гиацинта; на минувшее восьмое марта Памелла прислала ей маленький стеклянный пузырек причудливой формы с серебристой надписью «Fate», книжку Луизы Мэй Олкотт и записку, на которой означалось «в честь восстания двадцати тысяч!» Марша удивилась — она была уверена, что Памела не знает о таком дне и вообще не отмечает ничего из тех праздников, в честь которых нельзя засветиться в красивом платье на страницах светской хроники. Да и откуда бы ей про него знать? Памелла была, есть и будет закоренелой капиталисткой — пусть она и не разбирается в политике, «капиталистический» стиль мышления и жизни видно за километр. Так что, Марша пришла к выводу, что новая мама просто читала «Richmond Times-Dispatch» в ожидании фотографий с какой-нибудь пышной свадьбой, на которую ее не позвали, наткнулась на феминистическую или политическую статью и решила умаслить нового ребенка, зная, что она, Марша, немного увлекается «всяким таким». Памелла вообще часто промышляла подобным — подарила опаловую подвеску, сережки из дорогущего бисера, музыкальные пластинки, как-то раз прислала китайские «моти» — эти странные, но вкусные рисово-фасолевые пирожные. Впрочем, Марша не жаловалась — она понимала, что Памелла хочет помочь ей в ее недуге, да и подарки были просто отпад (особенно полыневые «Fate»!) Единственное, что не нравилось Марше, было то, что она из-за такого милого отношения приемной матери к себе просто не могла отказать ей в ее просьбах, ведь они были такие незначительные, хотя и не очень приятные. Например, сейчас Чемберлен вызвала их подписывать договор о продлении общежития, а перед этим еще и сказала, что родители заберут ее и Блейза к себе в следующий понедельник на несколько дней. Памелла откровенно наврала, что у них умерла какая-то троюродная тетка, очень дальняя, но горячо всеми любимая родственница. Марша абсолютно точно знала — дело в каком-нибудь благотворительном вечере, на котором будет очень кстати появиться с новыми подопечными. Это было очень хорошим бонусом для морального вида четы, а еще Памелла считала Блейза и Маршу чуть ли не Аполлоном и Артемидой, так что двое симпатичных тинейджеров в красивых нарядах были еще и очень приятным аксессуаром, вроде нового дизайнерского клатча, как бы цинично это не звучало. Блейз просто засветился от счастья — щеголять в обществе вместо долгих уроков, порядком ему поднадоевших под середину второго семестра, но Марша же просто разозлилась — что за толк в отрывании их от занятий ради такой мелочи? Да и еще какой мелочи! Марша была далеко не в восторге от напыщенных людей, светского общества и вообще любила считать себя воплощением гранжа. А теперь снова рядиться в шелка цвета дымчатой розы или бедра испуганной нимфы, зачесывать волосы на манер Ангелы Форд и вообще выглядеть самой гламурной штучкой в городе. Она правда этого не хотела. К тому же, последнюю неделю Марша ощущала такую тягучую слабость, сравнимую с июльским полуднем, сонливость, долго засыпала… — она поняла, что вновь угасает. Тем временем, пока брат и сестра подписывали документы, Чемберлен смотрела в окно. Марша подумала просто и без обиняков — какая же эта женщина старая. Глаза выглядели ввалившимися, овал лица — размытым, щеки были очень худые, но совсем не обрисовывали скулы, среди тусклых волос просвечивалась седина. У Чемберлен не было детей, но всю свою жизнь она работала, работала и работала… А еще, кажется, заботилась о больных родителях, но этого Марша не знала наверняка. Чемберлен, несмотря на некоторые детали своей внешности, была очень осанистой, как тростинка (правда, на взгляд Марши, ей больше подошел бы горб — такой уставшей и злой была эта женщина). Ее грозно сдвинутые брови имели форму галочки — по моде! — и от этого делались еще агрессивнее. Высокомерная, требовательная гримаса постоянно красовалась на ее лице, однако сейчас, когда Чемберлен уже три минуты кряду глядела в окно, она куда-то исчезла. Замдиректора казалась такой расслабленной — даже веселой, как кот, наблюдающий за беспрерывным ливнем. И что она там увидела? — Мы подписали, — вежливо сказал Блейз, аккуратно складывая ручки в канцелярский стаканчик. — Хорошо. — Умиротворенный вид Чемберлен тут же испарился. — Надеюсь, вы помните о понедельнике. После выходных не возвращаетесь. «Нет, мы забудем и поедем в школу за знаниями!» — пронеслось в голове у Марши. Ну серьезно, зачем напоминать? Чтобы еще раз продемонстрировать свою строгость, точность и пунктуальность? Вот же мымра! — Хорошо, до свидания, — снова вежливо проговорил Блейз. Когда Марше просто хотелось закатить глаза и высказать все, что она думала о человеке, Блейз лишь выглядел самым приятным человеком на Земле. Оба вышли из кабинета. — Интересно, как это нас поселили вместе? — вдруг спросила Марша. Блейз вопросительно посмотрел, а она поспешила дополнить: — Мы разного пола. Пусть и «брат с сестрой», такого нигде не делают. Особенно, если над всем надзирают мымра и тиран. — Она говорила о строгой Чемберлен и, казалось, ужасно патриархальном Эйбрамсоне. — Деньги Кита, вот и все. Он хотел, чтобы я за тобой присматривал. Ты можешь не отдавать отчет некоторым своим действиям, — сказал Блейз. — Ах, Блейз, вы очень галантны, но я просто не дружу с головой! — едва не пропела Марша. Блейз поджал губы. — Интересно, что нас ждет за вечер такой? Быстрее бы понедельник. Может они увезут нас в Париж? Скорее всего — да, иначе забирать нас на столько дней незачем. Если это коктейль, я смогу наконец-то надеть свой новый костюм. — Какой же ты денди, Блейз, — усмехнулась Марша, и тут же воскликнула: — Да как ты разбираешься в этих коктейлях, галстуках? Голову сломать можно! — О, это женщинам голову сломать можно. Для мужчин везде все одинаково скучно. Это глупо, я хочу носить цветастый костюм куда-нибудь, кроме вечеринок Джонни. Да даже там это неуместно! — В любом случае, рядом с Гарфилдом ты выглядишь как воробей рядом с волнистым попугайчиком, так что не переживай об уместности! — Марша хотела его подбодрить, мол «не бойся выглядеть глупо в своей красочной красивой одежде — есть те, у кого стиль еще экстравагантнее, и все нормально! Спину никто не оплевал, » но Блейз секундно сморщил нос, как он это обычно делал, когда был разочарован, растерян или просто не в духе. Ему хотелось быть денди, и это даже не смешно! Что в этом такого? Но Марша буквально сказала сейчас, что Гейсек одевается в разы симпатичнее. Блейз часто отдавал должное вкусу и поведению Гарфилда — был настоящим Бирмом с его «Несравненной красотой современного платья», посвященным Уайльду, но подумать только! — их сравнили, причем не в его, Блейза, пользу. Гарфилд и все его штучки теперь катализировали в Блейзе лишь злость. Ничего, они еще потягаются. — Блейз, я не имела в виду, что ты одеваешься блекло! — сказала Марша, помня о его поражающем драматическом таланте. — Я только хотела сказать… — Ладно, я понял. — Блейз сказал это, совсем не принимая во внимание ни одно из ее слов. — Мне порядком надоела эта школа. — Тебе же нравится история, — пожала плечами Марша. — История, но Лео… Он чудовище под милой личиной. Дает гладить кота, печет тортики, рассказывает классные истории и никогда не кричит, но ты бы знала, что он творит на зачетах! Просто псих. Писали тест позавчера, так вот он составил его таким образом, чтобы ответы были все на одну букву. Я лишний час сидел, голову ломал — везде «а-а-а-а…», это просто подозрительно! Все вопросы прошерстил. А ответы (на штук тридцать вопросов!) и правда все были на «а». Марша засмеялась. — Нет, ну раз такое дело, тебе нужно реабилитироваться на Ямайке, — сказала она. — Лео летит на ямайку этим летом, вот же… — Но договорить он не успел, так как его перехватил гвоздь программы — Лео, оказывается, стоял в конце коридора и разбирал старые книги для нового общего стеллажа, напевая «Наш славный синий флаг» времен Конфедерации (что было странным — он из Британии!) — Да, Блейз, Ямайка будет в июле, а пока мы с тобой летим расставлять Брэдбери и Фицджеральда по полочкам, — улыбаясь наискось — как бы с подшучиванием, заявил он. — О нет, — пробормотал Блейз. — О да, ты все равно слоняешься по школе без дела. Не пойдешь же ты на естествоведение, верно? Блейз намек понял — быть пойманным с поличным и отправленным на этот бесполезный урок ему уж совсем не хотелось. Он подошел к стеллажу, а Марша лишь захихикала и убежала подальше, чтобы и ей от Пайнса не досталось. Она зашла в библиотеку, встреченная огромными стеллажами вместо книжной сплетницы, чему была очень рада — библиотекарша обязательно бы напомнила ей о несданных уже вторую неделю книгах. Эта женщина по приставучести могла сравниться с Чемберлен. Марша быстро прокралась вглубь зала, стараясь не задерживаться в «парадной», чтобы не наткнуться на библиотекаршу. Библиотека, навевающая на нее одну лишь скуку в маниакальный период, сейчас окутала Маршу таким спокойствием, милой тишиной и умиротворением, что стало страшно. «О нет, только не это!» Марша не хотела впадать в спячку, когда начинался разгар весны — ее любимого времени! «Лишь бы фаза не была острой, лишь бы не была!» От этих мыслей, по спине пробежал холод — такой колкий и неприятный, как будто она очутилась на улице. Марша повернулась, чтобы пройти в свою любимую секцию и поняла, что этот холод был несколько иного рода. — Бу! Джонни, сидевший в абсолютной прострации, высунувшись в распахнутое настежь окно, дернулся, чуть не покатился вниз со стула, на котором расположился как птица на проводе, и закашлялся. Марша слегка зарделась и успела пожалеть, что подкралась к Джонни. Во-первых, ей было жалко смотреть на беднягу Майлза — она ему, кажется, в чем-то помешала, а во-вторых до Марши наконец-то дошли последствия ее шалости — Джонни прилипнет как минимум до конца этого урока, а ей хотелось посидеть в тишине. — Как тебе не стыдно? — широко улыбнулся Джонни. Марша лишь подумала: «Началось…» — А как тебе не стыдно дуть в школьной библиотеке? — Марша обладала отличной реакцией и была этим довольна — косяк в руке Джонни она заметила секунду назад. Майлз на немного замешкался, но тут же сказал: — Угостишься? — Мне не понравилось. И своих проблем хватает. Ты вообще знал, что марихуана вызывает психоз? — Она сложила руки на груди. — Не знал, но я знаю как ее выращивать. Это, кстати, не марихуана. Ничего запрещенного! — Балуешься самодельной дурью, — проконстатировала Марша. — А Блейзу понравилось, — безмятежно сказал Джонни. Марша уже второй раз за день выпучила свои круглые глаза, а Джонни добавил: — Это когда он болел. Знаешь, в девятнадцатом веке больные лечились опиумом… — Ты не в девятнадцатом веке, а Блейз болел не раком! — У него был озноб, ты сама-то, Марша, давно болела? Это очень-очень сложно, — деловито сказал Джонни, выкидывая между тем свое курение в окно. Марша, улучив момент, когда он сник, увернулась за стеллаж и уселась за другой столик у другого высокого окна. На столе лежала книга Кафки. Марша оглянулась на окружающие ее полки и поняла, что удачно попала в кружок писателей-модернистов, которые ей так нравились. Правда, читала она их очень мало. В фазу печали, как она ее звала, вообще ничего не хотелось делать, а в фазу зажигалки не хватало усидчивости для такого сложного и умного чтива. Но Марша все равно старалась, хотя в основном, большую часть времени, ее главными книгами были мифы. Они позволяли сбежать в Асгард или Олимп, или куда-то там еще. Обычно, межфазовый промежуток, когда Марша не лишалась всех сил, но и не бегала как заведенная, был лучшим для того, чтобы заняться чтением. Несмотря на набирающий обороты период «между», содержимое книги абсолютно не соприкасалось с головой Марши. Слова только вертелись и вертелись вокруг языка (Марша всегда проговаривала слова, когда читала; Блейз, которому тоже сложно давалось чтение, как-то сказал, что так намного легче), не отправляясь никуда дальше. В метре от нее сидел Майлз и делал своим присутствием обстановку некомфортной. Наверное, из-за него Марша не могла сосредоточиться. В присутствии Джонни она не ощущала себя комфортно, так как попала в ряд девушек, которых он одаривал своим вниманием. Может и не было никакого «ряда», но по крайней мере, из-за того, что Джонни со всеми общался, словно флиртуя, это казалось так. А еще рядом с ним Марша вспоминала, как он опоил ее названного брата и просто его пугалась. Он ей казался странным типом, хотя и симпатичным. Марша повернулась лицом к заднему стеллажу, забравшись на скамью с ногами. Отодвинула парочку книг и уставилась на Джонни. Она не знала, зачем за ним подглядывает. Ей просто скучно, а идти на урок она решительно не собирается. Джонни же сидел хмурый и бледный, как февральский день, нервно стучал по столу пальцами. «Да что с ним происходит?» — пронеслось в голове у Марши. Она встала со скамьи и вышла из «ниши». — Ты чего прогуливаешь? — произнесла Дэвис, остановившись напротив Джонни. Она поразилась сама себе: ну как можно еще пару минут назад злиться от присутствия Майлза, а сейчас самостоятельно лезть на рожон, особенно в этот редчайший момент, когда он сидит притихший и почти не доставучий? Впрочем, Марше было без разницы на это сейчас — ее настроение поменялось, и никак уже не пугало навязчивое внимание Джонни. — За тобой слежу, — мгновенно натянув улыбку, сказал он. — Не смешно, Джонни, — поежилась Марша. Она уселась напротив него и решила рассмотреть книги, лежащие на столе. — Ну понятно, английские романисты, — сказала Дэвис. — Ты увлекаешься литературой? — Да нет, прочитала, — пожала плечами Марша и указала взглядом на большую книгу в стороне, на которой это было написано большими витиеватыми буквами. Они молчали некоторое время, и Марша уже подумывала уйти. Ну правда, с какой стати она сюда вообще залезла? Сейчас смоется потихоньку, а Майлз закинется чем-нибудь разок-другой, наркоман дурной… — Ну почему все так, а! — вдруг воскликнул Джонни. — Чего? — обернулась Марша. — Марша, я уже так ну не могу, он меня достал! — Он захныкал, и Марше стало в высшей степени некомфортно. Ну что ее сюда потянуло, и почему он свалился на ее голову со своими проблемами? Она ненавидела, когда люди рядом с ней плачут, расстраиваются, выбиваются из колеи или что-то в этом духе, потому что совсем не знала, что ей делать, и сама была готова заистерить от растерянности. Но Джонни, к счастью, плакать не думал. — Прилип ко мне, как верблюжья колючка, это невыносимо! — Джонни имел сейчас крайне грозный и почти отчаянный вид. Он сжал руку в кулак и стукнул ей по дубовому столу, и тут же взвыл. Марша в недоумении на него посмотрела. — У меня сильный удар и низкий болевой порог, я забыл про это… — он пояснил, но Марша все еще чувствовала себя мышью в клетке. «Ну и что он от меня хочет?» — подумала она, но при этом сказала: — Джонни, что случилось? Маршу учили быть вежливой все детство, она не могла просто взять и сбежать, хотя очень хотела. Она думала, когда заходила в эту секцию английского романтизма, что Джонни отпустит какую-нибудь шутку или какой-нибудь свой обычный фокус, как он всегда это делает, но никак не разноется! Майлз тем временем молчал, словно собирался с мыслями. — Мой старый друг кое-что от меня хочет, и отец прибьет меня, если узнает, ты не представляешь, какие тут масштабы! «Ах, ну понятно, вляпался во что-то и боится папочки!» Марша решила, что сейчас следовало бы уйти, но снова сказала то, что не очень-то хотела: — И тебе совсем некому помочь? Вид Майлза был действительно не очень, и «нельзя быть такой циничной!» Вдруг она сейчас ему не поможет, а завтра он упадет с третьего этажа? К тому же, она помнила, как Джонни куда-то уезжал на красивой машине посреди школьного дня, как находила его, какого-то потерянного, в оранжерее, как он сидел под лестницей, когда она шла домой с художественного факультатива… Странный он какой-то, и тут точно что-то не так. — Есть, Кристиан, он… Ему нельзя вмешиваться, иначе выпрут из «Плюща», хотя он и старается… Марша была озадачена. Тут что, замешаны высшие инстанции? В какую ерундовину она вообще впутывается? Дэвис ощущала себя словно с водой во рту, ей было сложно что-то проговорить, но она все же набралась решимости и неуверенно сказала: — Джонни, мне жаль, что с тобой это происходит… — Она дотронулась рукой до его запястья. Джонни, сидевший до этого с опущенным взглядом, через пару секунд очнулся и посмотрел на нее. Марша посмотрела на его лицо, как будто находясь в ступоре, и через несколько мгновений убрала свою руку. «О, нет!» — подумала она. Выглядит так, словно она одна из тех безумных, но нежных девушек, чудачек, всегда готовых открыть главному герою «новый» мир, вылечить все его травмы и утешить противоречия. Ну да, он такой сейчас потерянный, злой и нравится девочкам, а она слушает рок семидесятых, стрижется под «маллет» и, что главное, всегда готова помочь — ну прямо парочка! Марша часто встречала подобные линии в книгах, фильмах и вместе с ними таких вот странных и милых героинь — право, им нужно выделить отдельный архетип, вроде «трикстера» или «роковой женщины», настолько эти героини похожие между собой. Она не любила их — таких картонных, удобных, как сшитый под героя костюм, — но сейчас выглядела такой же! От этого стало еще некомфортнее, книжные стеллажи начали на нее давить, стало жарко, и создалось впечатление, что Майлз дышал ей в лицо, хотя он сидел на противоположной скамье и лишь внимательно на нее смотрел. Марша вскочила с сиденья и, несмотря на то, что ей хотелось воскликнуть: «не хочу я быть киношной парочкой, Джонни!» произнесла: — Ладно, мне нужно бежать, там наш ботаник… как там его имя?.. ждет мой гербарий! Она устремилась к выходу, мимоходом думая, что киношной парочкой им и правда не быть — ну совсем у Джонни не получается быть брутальным.

***

Ведомые аккуратным и точным движением, лезвия ножниц сделали длинный надрез на свежем листе бумаги, издав хрустящий умиротворяющий звук. После еще раз, и еще, а потом в комнате раздались ноты торжественного духового оркестра пятидесятилетней давности. На экране небольшого телевизора, слегка подрагивая вначале, возникла черно-белая картинка, и «20th century fox» начал свой показ, окончательно заглушив своим чересчур громким, звучным вступлением умиротворяющий звук бумаги и ножниц. Ангела, удостоверившись в исправной работе прибора, присела на кровать. — Хорошо, все-таки, что ты его притащила, — сказала она, указывая на телевизор. Саяна чуть отрешенно, но подтверждающе хмыкнула. Она была занята созданием бумажных журавликов и бабочек и совсем не являлась Цезарем — если уж за что-то садилась, то садилась наверняка и полностью поглощалась делом. Саяна совсем недавно привезла от дедушки староватый телевизор с приемником для кассет. Ангела была этому очень рада, ведь уже почти полгода комната простаивала без него, и ее с Саяной негласный обычай — просмотр старых-старых, мало кому интересных в эпоху «Бэтмена» фильмов — нарушался. Они смотрели и добрую часть картин Чарли Чаплина, и «Унесенные ветром» (несколько раз!), и почти все фильмы с Марлоном Брандо… Сейчас же они поставили на тумбу тарелку с ирисом и включили «Как зелена была моя долина». Фильм шел, и Саяна уже не так сосредоточенно резала бумажные финтифлюшки — они нужны были для завтрашней встречи, как украшение. У нее было столько канцелярских приспособлений, блесток, скотчей, бусин, клея, что через пару часов изделия совсем не будут казаться поделками первоклассника — приобретут вид прикрас бального зала, неиначе. Ангела же ходила по комнате, посматривая на телевизор. В ее руке, которой она плавно размахивала, была палочка благовония. Тонкие ленты сладкого «лотосного» дыма следовали за ней. — Меня раздражает Блейз. — Ангела заявила, а Саяна лишь усмехнулась тому, что благовония и конфеты с лавандовым чаем совсем не действуют на Форд умиротворяюще — она напротив казалась еще более распаленной, чем с утра. — Почему? — спокойно спросила Саяна. — Что? — Ангела ответила недоумением. — Почему он тебя раздражает? Бывает так, что человек долго злится, а потом просто не может ответить на этот вопрос, потому что злится по инерции и привычке. Подумай над этим. — Ой отстань, Саяна, — отмахнулась Ангела и принялась еще сильнее размахивать палочкой, попутно осознавая, что злилась «по инерции» очень много раз. Саяна лишь пожала плечами и произнесла: — Я позову Маршу. — Понятно, кто-то хочет собрать целый комплект Дэвисов. Ну полный «Киндер-сюрприз»! — сказала Форд, убирая волосы назад. — Тебе же нравилась Марша, — продолжила Саяна невозмутимо. — Я не против Марши. Но ты не забывай, что она нравится еще и Джонни, — сказала Ангела. Саяна вопросительно на нее посмотрела. — Марша очень интересная, не удивительно, что она нравится нам обоим и еще многим людям. — Как все отлично, ты можешь позвать их обоих на чай с печеньем и не переживать о неловких паузах, ведь все друг другу нравятся. Не придуривайся, Саяна! — она всплеснула руками, а Саяна нахмурилась. — О чем ты? — О Джонни. — Мне нет дела до Джонни. Две пары глаз — безразличные зеленые и цепкие серые — остановились друг на друге на несколько секунд. Одна словно пыталась угадать следующий ход другой в этом маленьком словесном сражении. — Это особенно было заметно, когда ты всю зиму проходила на баскетбол, где он постоянно околачивался, хотя ты терпеть не можешь спортивные игры. — На ноябрьских выходных отец поменял мое мнение — мы ездили на игру в Исландию, потом я посмотрела документальный фильм о пользе баскетбола для ножных мышц, а еще оказалось, что я достаточно высокая для этой игры. — Но в этом месяце Джонни ушел, потому что вновь можно без препятствий играть в гольф. А ты? — Ангела, до конца учебного года всего ничего… — Только середина марта! -…Поэтому мне нужно время для подготовки к экзаменам. Ты же знаешь, что я хочу попасть в лабораторию, которая в Восточной Англии. Нужно учиться, а не бегать, как антилопа. Ангела молча смотрела на нее. Саяна подняла брови, как бы придавая еще большей вразумительности своим словам. Ангела не выдержала и вздохнула, качнув головой: — Паршивая роботесса! — О чем ты? — спросила Саяна, возвращаясь к оригами. — Все равно ты меня не обкрутишь. Не пытайся сделать из меня дуру, я знаю твои приемчики! — Она плюхнулась на кровать и закинула себе в рот пару круглых ирисок. — Совсем ничего не понимаю. — Саяна пожала плечами, скрывая улыбку. Тем временем небольшой экран показывал не очень-то живописные виды угольного бассейна в Южном Уэльсе и какую-то больно драматичную сцену. Вдруг в дверь постучали. Ангела не успела обернуться (Саяна этого делать даже не думала), как дверь отворилась, и на пороге появился Джонни. Ну еще бы! — Мое почтение, — проговорил он, заваливаясь в комнату. — Сними кроссовки и надень тапочки! — воскликнула Ангела. Джонни послушно выполнил и уселся на кровать перед Саяной. — О, ириски! — Он захватил ладонью сразу штук пять и разделался с ними за несколько секунд. — Ты вообще их жуешь? — усмехнулась Саяна, не отрываясь от оригами. — Пожили бы вы с моим отцом, научились бы есть за секунду. Он хоть и доктор, но армия по нему плачет, — сказал он. Через несколько мгновений молчания, Джонни понял, что обращать на него внимание никто не собирается, и сказал: — Что это вы такое смотрите? Ангела кинула ему коробку из-под кассеты. — Так-так… Серьезно, что ли? — хмыкнул он, рассматривая коробку. — Не обижайтесь, девочки, но смотреть, как сохнет краска и то интереснее! Ангела и Саяна почти синхронно закатили глаза. — Серьезно, тут даже описание скучное: «Угледобывающий район в Южном Уэльсе… Тяжелый труд шахтеров и жизнь их семей глазами Хью, младшего из семи детей семьи во главе с суровым отцом и любящей матерью…» Ну вам же не семьдесят! — Джонни, сейчас же заглохни, — проговорила Ангела. Саяна все так же не отрывалась от экрана. — Ладно-ладно, — ответил Джонни подозрительно мило — в другом бы случае он ответил бы на грубость чем-то смешным и колючим или как ни в чем не бывало продолжил бы свою тему разговора. Майлз сидел на кровати, болтая ногами и поедая ириски пригоршнями, он чувствовал, как ему чуть ли не физически плохеет от нудной картинки на телеэкране. Выждав минут пять, он добавил: — Энджи, дорогуша, не одолжишь ли ты мне на завтрашний вечер свой шелковый шарф какой-нибудь? — Причина милой покорность сразу же прояснилась. — У Гарфилда попроси, — сказала она, уже предвидя затяжки и пятна на своем чудном тонком шелке. — Ну нет, — возразил он. — Вы живете в одной комнате, в чем проблема? — Понимаешь ли, — откашлявшись, сказал Джонни, а потом наклонился к ее уху и продолжил тихо: — только между нами, у Гарфилда такой странный вкус. Это не шарф как будто, а промокашка для рисования. То ли дело ты — сама элегантность! Поэтому… — Ах ты зараза, Джонни, ты буквально день назад наплел Гарфилду, что моя одежда слишком чопорная! — вспыхнула Ангела от такого неприкрытого двурушничества. — Вот он крысеныш, растрепал! — произнес про себя Джонни, а вслух сказал: — Ну мне нужны были заниженные джинсы, а у тебя таких не водится, да и ты слишком мелкая… Ты пойми, я вчера тусовался у Тиффани, и она показала мне журнал, там парни были в спортивных костюмах и в шелковых платках, токсичная маскулинность больше не в моде, и я… — Убирайся из моей комнаты, я и слушать не желаю! — воскликнула Ангела и встала с кровати, подгоняя его. — Все, вон! — Да нет… — Джонни пытался возразить, но Ангела стукнула его коробкой из-под кассеты. Когда дверь за ним захлопнулась, она со злостью выдохнула и сказала: — Он назвал меня мелкой! — Ну ты и правда небольшая, — краем губ улыбнулась Саяна. — Какой у нас тут завелся модник! Он ведь и стащить может, не нужно его недооценивать, — не обращая внимание на замечание Саяны, продолжила Ангела. — Нет, я против токсичной маскулинности, но лучше бы он смотрел фильмы с Брюсом Ли, а не журналы — хотя бы шарфы были целы! — Как цинично. — Саяна зевнула. — Что ты завтра наденешь? — спросила вдруг Ангела, которая уже совсем не была в настроении для фильма. — Когда была дома, купила длинное синие платье, оно тонкой вязки, с длинными рукавами, очень красивое, — ответила Саяна. — Покажешь? — Оно сохнет после стирки. — А я надену кремовое платье с высоким воротником, ты его тоже пока не видела. Все будет так красиво! — Ты не задумывалась, зачем нам это? — помолчав немного, спросила Саяна. — О чем ты? — Мы уже полгода бегаем по всяким разукрашенным подсобкам, складываемся на съемные апартаменты, тащимся посреди зимы в лес, идем в лес завтра… — Саяна перечисляла, и Ангела подумала, что со стороны их приключения действительно смотрелись чем-то диким и смешным. — Ну, посреди зимы было совсем не холодно — плюсовая температура, и костер очень сильно согревал, мне было жарко… — Но мы массово нарушили правила — потащились в лес ночью, и если это не обоснованно, то странно! Вот лично ты для чего этим занимаешься? — Ну, — протянула Ангела, — это интересно. Ну правда! Не жизнь, а книга английского романиста. На наших встречах я как будто переживаю свой собственный маленький Ренессанс, — и нет, Саяна, не на той, на которой Джонни начал обливаться пивом и угрожать самосожжением. Просто, это не обычные плебейские вечеринки, где все просто сходят с ума, напиваются и засыпают с головой в унитазе. На наших вечеринках я чувствую просто концентрацию прекрасного, но неизведанного, — окунаюсь в сказки Шарля Перро, можно сказать. — Хм, — произнесла Саяна. — Я не чувствую такого. — У твоей личности другая эстетика, — пожала плечами Ангела. — Ты не говорила с Гарфилдом об этом? Что он думает? — спросила Саяна. — Мне лень идти к нему в комнату… — Ему дико наскучивает школьная рутина. Постоянная учеба, общежитие-школа-общежитие. Ему скучно. — Серьезно? Я просто мечтала попасть в закрытую школу! Особенно в такую. Серьезно, она такая классная и недорогая, я упиваюсь жизнью в ней, — усмехнулась Саяна. — Мне тоже здесь нравится, правда я скучаю по дому, — сказала Ангела. Тут уж Саяна засмеялась. — Это точно не мой случай. Я счастлива не видеть мать и ее парня, — сказала она. — Когда мне исполнилось одиннадцать, она хотела запихнуть меня в какую-то гламурную школу в каком-то западном штате — если честно, уже даже не помню, где она находилась, но точно помню, что там больше заботятся не об учебе, а о цвете формы черлидерш, «мероприятиях» и о том, можно ли на них подавать «Маргариту» подросткам. А еще там учатся одни придурки — к ма приезжала ее подруга с сыном из этой школы, и он был просто жутким. Считал себя мачо! — Вовремя сбежала, хотя и на втором году обучения, — сказала Ангела. — И все равно, то, что мы шатаемся по лесу, так странно, — пожала плечами Саяна. — Помню, Джонни с Гарфилдом хотели мне что-то доказать, уже и не помню, что. — Отсталость академической системы. — Ах да, «академия». И все-таки вряд ли что-то может быть лучше, чем академическая система. Эксперимент, в любом случае, провален — наш интеллектуализм — это дополнение к обливанию пивом, а не сама суть. — Обливание пивом было только один раз и только с Джонни, — цокнула языком Ангела. — Нужно доделать украшения на завтра, мы повесим их на деревья. Может тебе помочь? Я могу наклеить жемчуг. — Не нужно, лучше займись коктейлями, — сказала Саяна. Ангела спустилась вниз, на кухню. Нужно было засахарить клюкву, чтобы завтра окунуть ее в лимонад, поставить в морозилку круглые формочки для льда, заморозить лепестки лаванды… Да, Ангела определенно была эстеткой. Старина Уайлд бы гордился ею! — Что ты тут делаешь? — вдруг произнесла Ангела с перепуганным видом. — Ангела… — Марша, до этого скрытая тьмой и холодильником, казалось, тоже испугалась от ее внезапного появления. — Я пришла к Джонни. Встретила его в дверях минут десять назад, он куда-то спешил и попросил подождать его на кухне. Мне нужно кое-что отдать. — Что отдать? — спросила Форд и тут же слегка закусила губу — ну слишком это прозвучало бестактно и грубо, особенно в сочетании с ее вечно неприветливым лицом. — Да тут такое дело. Я села с ним в библиотеке и машинально сунула в карман его в плеер. Может ты отдашь? — Марше было некомфортно находиться здесь, потому что начался период, когда ее нахальная уверенность начала медленно, но верно превращаться в стеснительность и совершенную недееспособность во внешнем мире. Она было протянула руку в карман за тем самым плеером, но Ангела ее остановила: — Он скоро вернется. Каждый вечер в это время убегает на четверть час, возвращается с конфетами. Не знаю, что уж он делает. — А, — протянула Марша. — Присядь. — Ангела хотела смотреться гостеприимно, но вместо этого приобрела такой вид, словно Марше сейчас влетит — фраза прозвучала слишком строго. Марша еще больше смутилась, а Ангела продолжила свои неуклюжие попытки провести разговор с такой малознакомой гостьей:  — Почему согласилась идти с нами завтра? — Она произнесла это и захотела просто дернуть себя за волосы — ну что за допрос с пристрастием! Вот он «плохой полицейский» во всем своем величии. До того, как Марша что-нибудь скажет, Ангела поспешила все исправить. Она улыбнулась и сказала: — я имею в виду, тебе не кажется это странным? Шастать по лесу в конце учебного дня. Саяна вот до сих пор не может с таким раскладом примириться. — Ах, это. Да нет, все нормально. На детские праздники я всегда наряжалась в эльфийку, — улыбнулась Марша. — А я была диснеевскими принцессами. Помню, запуталась в костюме Авроры — платье было огромное. Марша снова улыбнулась и вдруг сказала: — Мне понравилось на вашем прошлом лесном… празднике. Нигде такого не видела, кроме мифологических книг. Это что-то немного для психов, но зато со вкусом. — Да, наша фишка в эксклюзивности! — согласилась Ангела и внутренне сама над собой посмеялась от того, что звучала как одна большая реклама компании, организующей торжества. Дверь отворилась, и на ее пороге появился Джонни с полными карманами конфет, как и предсказывала Ангела. — О, девочки, привет, — он улыбнулся и не снимая обувь, пошел на кухню — Джонни, мне нужно отдать тебе плеер, я его случайно положила к себе, ты обыскался, наверное, — залепетала Марша, встав со стула. Ангела вдруг тоже встала со стула, сложив руки на груди. — От тебя воняет, — сказала она строго. Джонни рассмеялся: — Энджи, мы не в детском саду. Еще скажи, что я дырявый башмак! — Да нет, Джонни, от тебя на километр несет дымом, я тебе сколько про это говорила? Хватит курить, прыгать через костры, палить шины или чем ты там еще занимаешься! Я не могу дышать из-за этой вони, еще один раз, и ты будешь спать на улице, потому что я закрою дверь на замок, и весь дом будет на моей стороне. — С чего это ты взяла? — улыбнулся Джонни. — Гарфилд и Саяна не обсуждаются, а у девочек факультатив — история, и я очень хорошо могу писать исторические эссе. — Ангела тоже улыбнулась. Марша стояла между ними и чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке. — Ну ладно, Джонни, держи. Доброй ночи! — Она сунула плеер ему в руку и, кажется, произнесла это все слишком громко. Впрочем, уже в следующую минуту она была уже возле своего дома. Ангела, предварительно злобно взглянув на Джонни, тоже скрылась на лестнице. Она стояла в ванной перед зеркалом, смыв макияж. Серые глаза казались блеклыми. Ангела списала все на усталость. Она сложила губы в улыбку, и посмотрев на себя несколько секунд, закатила глаза. Выразительные брови делали ее, улыбающуюся, похожей на врага «Черного Плаща» — того, которого утром по воскресеньям показывают по ABC. Замечательно, она не выглядела милой или хотя бы чуть-чуть располагающей к себе, зато вот злобной уткой в желтом сюртучке — вполне! «Видимо, это моя судьба» — пронеслось в голове у Ангелы. Она вернула свое обычное выражение лица, и порадовалась тому, что является симпатичной, иначе бы просто отталкивала от себя всех, кого только можно. Ангела погасила свет и вышла из комнаты.