Strangers to Ourselves

Если бы он был хоть чуточку удачлив, то непременно родился бы сорокопутом. Если бы он был удачлив, то мог бы родиться ястребом или чёрной базой — такой вот незаметной, маленькой хищной птицей, которая бы порхала то тут, то там, клевала бы жуков и нанизывала бы крыс на острые шипы терновника, ожидая пока те истекут кровью, чтобы наконец полакомиться их сочным мясом. Если бы ему и с этим не повезло, то он мог родиться хотя бы красноголовым канюком. Но Ци Жун был неудачником, а потому родился принцем. (Ну. Вроде как.)

***

Комната Ци Жуна была очень мягкой: стены, увешанные гобеленами, бархатные покрывала, мягкий и пушистый ковёр, который согревал его бледные, белые ноги. Временами эта комната наводила на него впечатление, будто она являлась драгоценным украшением для волос в шкатулке ювелира; чем-то дорогим, любимым, невыразимо ценным, безоговорочно превосходным, но в данный момент он ощущал, как задыхается в ней. Он уперся обеими руками в туалетный столик, выгнул спину словно рассерженная кошка. Туалетный столик был великолепным, лакированным антиквариатом. Стоить он мог, скорее всего, ничуть не меньше приличного состояния — сделанный из высококачественного красного падука, отделанный перламутром, с расписанными вручную золотыми силуэтами тополей и ласточкиных деревьев. Зеркало в форме ракушки идеально ему подходило. Самое лучшее зеркало, которое только можно купить за деньги. Всё, чем владел Ци Жун было самым лучшим. Он уставился на своё отражение с ощущением разъедающего его изнутри протеста, волосы грациозно ниспадали на его плечи. Чернила и грязь красовались на краю его парчового сине-зелёного одеяния. На щеке виднелась маленькая, полу-зажившая ранка. Он заработал её когда разбил окно, примерно… Когда же это случилось? Дня три назад? Он уже не помнил. Да и вряд ли сейчас это было важно. Окно давно заменили; стекло протёрли, а слёзы высохли. Двое посмевших его оскорбить слуг были тут же уволены. В отражении он также видел свою тётю, находившуюся чуть выше его правого плеча. Она стояла в дверном проёме, может быть где-то в трёх шагах от своего любимого и единственного племянника. Она была холодна и безупречна в своих одеждах с перекрёстными воротниками — окутанная от горла до лодыжек многослойным шёлком; бледно-голубым, с узорами камелий. Её руки были чинно сложены вместе. Глаза полны осторожности. — Нет, — сказал Ци Жун зеркалу, а если быть точнее, своей тетё, которая в нём отражалась. — Нет. Нет! Не хочу я, блять, жениться! Тётушка вздохнула. Это был медленный, долгий, осуждающий вздох. Тот, с каким Ци Жун был очень близко знаком. — Ты так говоришь, — сказала она, — хотя ещё даже не слышал что за предложение нам сделал Юн Ань. Если бы ты его услышал, то нашёл бы его очень разумным и даже выгодным. — Выгодным? Так, блять, минуточку — выгодным для тебя, может быть?! — Ци Жун, — прервала она его. — Ты ведь уже взрослый мальчик, не так ли. Неужели, мы не можем провести этот разговор спокойно, без лишних эмоций? Ци Жун потянулся за ближайшим предметом, который можно было швырнуть. Пальцами он нащупал роскошную черепаховую расческу, развернулся и, не глядя, метнул вещицу в её сторону. Этот бросок не был целенаправленным, его и хорошим-то назвать было трудно — расческа пролетела мимо. Женщина даже не моргнула, хотя внимательно проследила за ней, когда та со свистом вылетела в коридор. — Оох, — в очередной раз вздохнула она. Звук этот задел его чувства, поднимая со дна сердца не слишком приятные эмоции: гнев, боль и унижение. — Очевидно, что нет. — Слушай, я уже это говорил и… И я, мать твою, скажу это снова: Я! Не! Хочу! Блять! Жениться! Тем более на каком-то бесящем, сука, принце, которого я в жизни ни разу не видел! — Видел, дорогой. Пять лет назад, на официальном приёме в честь Нового Года. Ци Жун рассмеялся — то был странный, резкий, неприятный звук, будто музыка из сломанной игрушки. — Да, точно. Конечно. Будто я помню какого-то там ребёнка, которого в последний раз видел, когда мне было одиннадцать! Чёрт возьми, тётушка — ты правда хочешь женить меня на отпрыске из Юн Аня? Из, грёбанного, блять, Юн Аня? Ты надо мной издеваешься, что ли? Взгляд его тёти мгновенно похолодел и стал суровым, улыбка медленно сползла с её лица. — Отношения между Сянь Лэ и Юн Анем находились в застое в течение многих лет, — медленно заговорила она ровным, бесстрастным тоном. Холод этих слов пробрал Ци Жуна до самых костей. — Учитывая растущую напряжённость на западной границе, официальный союз смог бы принести пользу обеим странам. Лан Цянь Цю происходит из знатной семьи, и вы оба примерно одного возраста. А ещё он довольно красив, если тебе от этого станет легче. — Мне плевать, как он выглядит, — рявкнул Ци Жун. — Срал я на то, из какой он семьи. Тётушка, я его, блять, не знаю. Я ни хера о нём не знаю. Я… — взгляд его упал вниз, на свои руки. Они довольно сильно дрожали, непроизвольно стуча по туалетному столику. Под его мелкими ногтями скопилась вчерашняя грязь. Под ладонями, деревянная консоль туалетного столика была усеяна брошками, лентами и опаловыми заколками. — Тётушка, я не могу. Я правда… Я не могу. — Можешь, — она сделала шаг навстречу. Шаги её были тихими, невесомыми; словно птичка порхала она на своих ногах. — И я думаю, ты должен. В конце концов, именно на такой брак и должен рассчитывать каждый принц. Ци Жун ощетинился. — Что, простите? Ещё один шаг. Она положила руки на его плечи, прямо в то место между одеянием и оголёнными ключицами. Они были холоднее мрамора, холоднее льда. Чересчур холодные. Обжигающе, ошпаривающе холодные. — Я не со зла это говорю, Ци Жун, — голос её был мягок, как шёлк, — но ты мало что делаешь для того, чтобы понравиться свахам. Неизвестно, когда нам поступит ещё одно такое предложение, и поступит ли вообще. «Никому ты больше не нужен», — имела в виду она. Ци Жун, блять, прекрасно читал между строк. Он вырвался из её захвата и, спотыкаясь, пересёк комнату, уперевшись одной рукой о стену. Сотканный челноком гобелен был немного грубым под его пальцами, но он был тёплым. — Я, — он вдруг сердито оборвал себя, бросив взгляд вниз на покрытый ковром пол. Его маленькие, белые как жемчуг, ножки мелькнули перед ним, невероятно белоснежные на фоне красного бархата. Внезапно эта деталь показалась ему настолько абсурдной, что он, ни с того ни с сего, пожалел, что не надел носки. — Мне всё равно, тётушка. Мне всё равно. Мне правда, блять, поебать! Ну, то есть, зачем мне вообще жениться? — он закрыл лицо рукой, пряча судорожный, по-настоящему неприятный смех в своей ладони. — Хахаха, почему бы мне просто не жениться на себе? Или пообещать себя небесам, как это сделал мой царственный брат? Или, или… Чёрт, я не знаю! Просто дайте мне, блять, умереть старой девой. Серьёзно. Мне не нужен какой-то, сука, муж, который будет диктовать, что мне надо делать, а что не надо. Мне не… Его ногти прошлись по гобелену с приглушённым, будто бы кошачьим скрежетом. Во рту всё пересохло. Голова закружилась, ошеломлённая одним простым пониманием. Женить! Его! Сделать собственностью какого-то там Юн Аньского сутенёра, заточённой в столице чужой страны. Эта мысль была ужасающей. Неужели они утопят его тощую фигуру в красном свадебном наряде, выдернут все колтуны из волос? Намажут его бедное, девственное тело жасминовым маслом? Закрепят верхушку украшения для волос яшмовой короной феникса? Будет ли свадебное вино сладким? Или оно будет кислым? Поцелует ли он ноги своего мужа? Его руки? Его жадные губы? Будет ли его муж нежным или… Или… Пальцы Ци Жуна сжались в кулаки. Его всего скрючило пополам, почти заставляя содержимое внутренностей вылезти наружу в невыносимом приступе рвоты от мысли, что какие-то странные, незнакомые руки будут исследовать его вдоль и поперёк, длину его рук и ног, его тело, шрамы и всё остальное. Руки на его узкой талии. Руки, скользящие вниз, вниз к его бёдрам. Руки — развратные, потные — путешествуют по стройным линиям его икр, встречаясь с изгибом его бёдер. Руки, настойчиво раздвигающие его ноги. Ци Жун прижал тыльную часть своей ладони ко рту, поражённый ужасом. Страшно, страшно, страшно. Отвратительно и страшно. — А-Жун, — произнесла его тётя. — Ты — принц царства Сянь Лэ. Твоё положение предполагает соблюдения определенных обязанностей. Неужели, ты этого не понимаешь? Ци Жун провёл костяшками руки по свисающим тканям. Ткнул пальцем в вышитое изображение Цилиня — с золотым телом, широким ртом и безумными глазами. Из бока существа торчал меч с серебряной кисточкой. Цилинь либо кричал, либо смеялся. Ци Жун мог представить себе его смех; пронзительный, чем-то напоминающий птичий крик, — «Гахахахаха», — его мраморные зубы грохотали между гордо выпяченными губами. Со стуком Ци Жун упёрся головой в стену, в Цилиня. Удар был немного смягчён драпировкой. — Я… Я не хочу, блять, жениться! Не хочу, сука, жениться! Не хочу! Не могу, не могу, не могу! Я так молод, тетушка! Мне всего лишь семнадцать. Семнадцать! А ты хочешь продать меня словно семейную корову? Уже? Ты так сильно хочешь избавиться от меня? — Нет? — спросила тётушка. Ци Жун не мог видеть её, но он почувствовал, как грозно она подняла свои брови. — Возможно, я была к тебе слишком снисходительна. — Убирайся, — его голос прозвучал будто из-под земли. Он стукнул ладонью по стенке, бап-бап-бап; жест сам по себе жалкий и бессмысленный, но доставляющий смутное удовлетворение в каком-то своём особом смысле. — Выметайся, блять, из моей комнаты! Он очень хотел швырнуть что-нибудь ещё, но под рукой, к сожалению, ничего не оказалось, а потому он продолжил колотить стену. Звук глухо раздавался по всей комнате. Сгорбившись, он повернулся к тетё, с диким взглядом на лице. Не двигаясь, она вздохнула. — Ци Жун, пожалуйста, прояви благоразумие. Хотя бы в этот раз. Не проявит он благоразумия; он даже слушать не станет. Он закрылся от неё. Мысленно ушёл в такое место, где его никто не посмел бы побеспокоить. Резко замотал головой, поток его чёрных, пушистых волос раскачивался туда-сюда. — Пошла прочь! Вон! Иди нахуй отсюда! Его руки дрожали. Голос тоже дрожал, трепеща как листок форзиции на ветру. Он крепко зажмурился, его губы снова скривились в улыбке, полной боли. Он мотал головой снова, и снова, и снова — и даже если его тётя говорила что-то ещё, её слова больше не могли достигнуть его разума. Когда он открыл глаза, то уже был один. Дверь спальни была плотно закрыта, и он услышал мягкие, удаляющиеся всё дальше вниз по коридору шаги его тёти, шлейф её великолепных одежд скользил по полу, отделанному разноцветными плитками. С яростным воем, Ци Жун оттолкнулся от стены и бросился на постель, позволяя себе утонуть в её мягкости, окруженный со всех сторон различными плюшевыми вещами, которые создавали вокруг некое подобие гнезда из меховых шкурок, одеял, наполненных соломой подушек и мягких игрушек, расставания с которыми он никогда не мог выносить. На самом верху этой кучи, тряпичный тигр, сшитый его матерью, с любовью подмигнул ему. Тигр уже был полностью изношен, некоторые заплатки на нём были чересчур жёсткими, другие — удивительно мягкими. Один из его сияющих глазок-пуговиц беспомощно болтался на тонкой нитке, и в скором времени должен был оторваться полностью. Ци Жун продвинулся немного вперёд на своих коленках, хватая тигра и поднося его к своему лицу. Он обнял его и захныкал, как никогда ощущая себя ребёнком. — Ты ведь не будешь пытаться женить меня, да? — спросил Ци Жун, тыкаясь носом в изношенную ткань игрушки. — Не будешь пытаться сделать из меня жениха, а, Хумао? Хумао упрямо молчал, будто обвиняя его в чём-то. Ци Жун вздохнул, опустил тигра и лёг на спину. Затем ударил ногами по кровати. Они шлёпнулись на подушки, со звуком, который был почти комично приглушён. Женить. Его. Мысль была просто непостижимой. Непостижимой была и та спешка, в которой, казалось, все находились. Скорее вырасти, скорее встретить перемены. Какая польза от этих перемен? Он совершенно не думал, что с его нынешним образом жизни было что-то не так. Он был уверен, что мог бы жить так вечно. А-Жун был хорошим ребёнком, разве нет? Раздался стук в дверь. Очень тихий и аккуратный, на самом деле. И всё же от этого стука каждая мышца в теле Ци Жуна напряглась до предела. Неужели его тетя вернулась с новыми уговорами? Или она послала дядю? Ощетинившись от возмущения, Ци Жун оторвался от кровати на половину, поддерживая туловище одной рукой, оскалил зубы. — ИДИ ГОВНА ПОЖРИ И СДОХНИ! Воцарилась неловкая тишина. Затем из-за двери раздалось: — Это я, Се Лянь. Можно войти? Глаза Ци Жуна мгновенно расширились — сначала от шока, потом от ужаса. — Чт… — он мгновенно сел как подобает высокопоставленной особе, быстрыми и неловкими движениями пытаясь поправить сбившийся воротник своих одежд. — Конечно, Ваше Высочество! Ваш… Ваш двоюродный брат молит о прощении, я правда не хотел вас… Дверь открылась. Се Лянь вошёл в комнату, бледный и сияющий словно рассвет. — Ничего страшного, всё в порядке. Я понимаю, — сказал он, и голос его был ясен как свет, идущий от звезды. — Ваше Высочество, клянусь, если бы я только знал… — Успокойся же. Я пришёл не для того, чтобы ругать тебя. Се Лянь очень мягко закрыл дверь. Его скромные одеяния были легки и идеально подчеркивали его элегантные черты: тонкую талию, прямую спину, ноги, достойные восхваления в стихах искусных поэтов. Взгляд его был настолько непринуждённым, а черты лица так искренне выражали понимание и снисходительность, что Ци Жун был готов тут же расплакаться то ли от благодарности, то ли от благоговения, то ли и от того и другого вместе. — Матушка попросила меня поговорить с тобой, — сказал он с толикой робости. Затем последовала неловкая пауза. Он сел на край кровати. Невольно улыбнулся наполовину доброй, наполовину тревожной улыбкой. — О… Ну. Полагаю, ты и так уже знаешь. О предложении брака от Юн Аньского принца. Ци Жун лёг на живот, выражение его лица стало печальным. — Вы слышали об этом? — Я… — улыбка Се Ляня дрогнула. Он посмотрел на свои руки, на лице его отразилась неловкость. — Да. Да, я слышал. Дело в том, что… Правящая монархия Юн Аня первоначально попросила моей руки. Но я… Я отказался. Видишь ли, мой… — Ваш путь самосовершенствования! — воскликнул Ци Жун ошеломлённо. — Нет, нет, нет — Ваше Высочество, они не должны были просить вас о таком! Он, должно быть, казался совершенно безутешным, потому что Се Лянь тут же сочувственно вздохнул, протягивая свою руку, чтобы погладить его спину. Ци Жун поспешил насладиться этим прикосновением сполна, тая от нежности словно кошка под вниманием любимого хозяина. — Я бы тоже хотел, чтобы не просили, — признался Се Лянь. Он провёл пальцем вверх, вдоль линии позвоночника, взгляд его затуманился из-за какого-то сложного чувства, названия которого Ци Жун не мог подобрать. — Я добился прекрасных результатов, практикуясь. Невероятных, потрясающих результатов. Мысль о том, что все мои усилия будут сметены в одночасье… — голос его постепенно затих. Он закрыл глаза и поднял подбородок вверх к потолку. — Ци Жун. Я хочу, чтобы ты знал — когда я ответил отказом, у меня не было ни одного намерения втягивать тебя в это дело. Я и не думал, что они попросят твоей руки. Он сделал глубокий вдох. — С учётом всего вышесказанного, — в тоне его послышались нотки напряжения, — я думаю, тебе стоит серьёзно обдумать это предложение. Его глаза встретились со взглядом Ци Жуна. Тот разинул рот. — О чём вы говорите? — Этот брак обеспечит твою безопасность в будущем, — на этот раз тон его был спокойным. — Я знаю, что ты не стремишься к политике и не заинтересован в управлении Сянь Лэ. В Юн Ане о тебе хорошо позаботятся. Тебя будут ценить и баловать до конца твоих дней. Эти слова пронзили сердце бедного Ци Жуна, подобно стреле. Он приподнялся на локтях, поражённый то ли ужасом, то ли недоумением. — Ваше Высочество, вы не… Вы просто не можете поддерживать эту затею! — Дай мне договорить, — сказал Се Лянь, и голос его был сладким, как нектар, самым умиротворяющим. Ладонь его мягко прошлась вверх по спине, приземлившись прямо на затылке. — Тебе там понравится, Ци Жун. Ты будешь счастлив. Конечно, дворец Юн Аня расположен довольно далеко, но это лишь даст тебе больше места для игр. И у тебя также будет гораздо больше времени для этих игр. Всё время этого мира. Жизнь во дворце Юн Аня может предложить тебе невиданную ранее свободу. К тому же, если быть честным, я сомневаюсь, что от тебя будут требовать чего-то важного, кроме как появляться на официальных церемониях вместе со своим… С Лан Цянь Цю. Се Лянь снова улыбнулся медленной, текучей, словно мёд, улыбкой. — Не будет больше никаких уроков, Ци Жун. Голова у того пошла кругом. —… Никаких уроков? — Никакой истории, никакой каллиграфии, никакого фехтования. Никакой арифметики, — произнёс Се Лянь. Вопреки здравому смыслу, Ци Жун вдруг поймал себя на том, что кивает в ответ. Он всегда ненавидел арифметику. — Вместо этого ты будешь проводить свои дни, разъезжая в повозке по просторам Юн Аня, свободный как птица. И будешь главой своего собственного дворцового крыла! Я, конечно же, буду навещать тебя. Разве это будет не чудесно? Приглашать меня на чай в свою собственную гостиную? Это и правда звучало чудесно. Ци Жун уронил подбородок на постель, медленно раздумывая над этим. Никаких больше лекций, никакой утомительной писанины, никакой больше, блять, грёбанной математики! И его собственное дворцовое крыло! Слуги в его распоряжении, гордые рыцари под его началом — и всё это находится под его управлением. И чаепития с Се Лянем! В его собственной гостиной! Такой прекрасный шанс немного покрасоваться перед своим неприкасаемым, вечно сияющим царственным братом! Если так подумать, разве это не был также и его шанс защитить Се Ляня? Ведь, в конце концов, Юн Ань сперва потребовал его руки! Они стремились запятнать, разрушить все его старания — и теперь только он, Ци Жун, мог его спасти! Спасти его честь и достоинство заклинателя! Защитить границы страны, что была ему домом! От этой мысли Ци Жун чуть не ахнул вслух. Это была, и все могли это подтвердить, идеальная возможность заслужить его искреннюю благодарность. Ци Жун обхватил голову руками. Что он готов отдать в обмен на любовь своего царственного брата? Готов ли он отдать свою жизнь? Отдать своё тело? Мысль о безликом принце, склонившимся над его кроватью, заставила его похолодеть от страха. Он бросил на Се Ляня косой взгляд исподтишка, пока мозг его пытался разложить по полочкам все за и против. — Но… — Ци Жун запнулся, в нём заговорил страх. — Тот принц… Се Лянь понимающе улыбнулся, его чудесные, удивительные руки взметнулись вверх по шее Ци Жуна, нежно поглаживая голову сквозь водопад его чёрных волос. — Мы встречались. Лан Цянь Цю очень хороший человек. Он сильный, честный и хорош собой. Умом, к сожалению, не блещет, но у него доброе сердце. — Доброе сердце? — повторил Ци Жун, чувствуя себя совершенно беспомощным. Се Лянь ответил уверенным кивком головы. — Да. Он очень добр. Я думаю, он будет очень хорошим мужем. Ци Жун прижался щекой к простыне, впитывая в себя эту информацию. Сильный, честный, справедливый. Красивый, по личному мнению его тёти. Или же это обман? Невозможно сказать наверняка. Он едва верил её словам. — Никто не станет тебя принуждать, ты же знаешь, — произнёс Се Лянь. Его пальцы обхватили гладкую щёку Ци Жуна. Его прикосновение — оно было всем. Сладостью детства, трескучего сахарного сиропа, сухофруктов. Оно будто призывало Ци Жуна быть глупым и доверчивым — это прикосновение. Се Лянь коснулся его и улыбнулся, так душевно, так ослепительно добро. — В конце концов, это же не рабство. Тогда Ци Жун вспомнил, что всегда доверял Се Ляню. Доверял слепо, пылко, так, как могли доверять только мелкие глупые мальчишки. Без сомнения, Се Лянь никогда не причинит ему вреда. Никогда не обманет его, не оставит одного страдать в одиночестве. Потому что Ци Жун был хорошим ребёнком. Верным, преданным ребёнком. Самым лучшим. Ци Жун подтянул колени к груди, сворачиваясь калачиком. Он сделал медленный, ровный вдох, втягивая в себя запахи нафталина, разлитых духов и грязи. Духи пахли отвратительно; грязь уже почти высохла. — Свадьба, — прошептал Ци Жун. — Когда свадьба?