Причини мне нежность

Чонгук шёл сюда, настроенный крайне серьёзно, уверенный в своих силах, ведь он уже давно не ребёнок. Он — старший подросток, достаточно зрелый для того, чтобы самостоятельно работать и показать семье, что пóлно сюсюкаться с пятнадцатилетним юношей. И да, не стоит лгать, что в это поместье его привели именно деньги и жадность до них. Ну есть ли люди, кто в здравом уме откажется от зарплаты в пять тысяч долларов в месяц? Вот и Чонгук повёлся, но пока что не жалеет. Кажется, что нет ничего трудного — по сути он просто сиделка для ребёнка. — Не просто сиделка, — тон промораживает до костей и вынуждает затаить дыхание. Невзирая на редкую и плавную жестикуляцию, достаточно привлекательную, по-своему чарующую, мягкую внешность, взгляд его работодателя тяжёлый, пронёсший бремя жизни сквозь десятилетия, повидав многие потери и пережив большие удары, глубокий, вечно задумчивый и абсолютно закрытый для других. Порой Мин смотрит резко, так, что кожа мурашками покрывается, а левая часть груди почти на физическом уровне ощущает приставленное к сердцу лезвие, его холод и отточенность, а сердце внутри в страхе заливается кровью и бешеными ударами. Юнги во всех красках ощущает волнение юноши напротив, мелкую дрожь его тела, бегающий по всем углам гостинной взгляд, нетерпеливый шелест ткани рубашки в поддрагивающих руках. Удовлетворённый, Мин откидывает голову назад и сглатывает, обнажая бледную шею и обтянутый тонкой кожей кадык. Чонгук смотрит лишь мимолётом, ощущая тяжесть чужой энергетики, томность действий и тщательную обдуманность каждого слова, каждой мысли. Этому человеку некуда спешить, у него есть время даже на такую, казалось бы, незначительную деталь, как педантичная обработка внутреннего диалога, сглаживание всех его неровностей и исправление всех редких ошибок. Чонгуку с его буйной, быстрой юностью о таком приходится только мечтать. — На тебе ответственность за него, — медленно продолжает Мин, задумчиво глядя на умиротворённое лицо спящего на его коленях мальчишки: спутанные смольные волосы, смугловатое личико, одежда, свободная и очень скромная, особенно на фоне бордового бархатного костюма Юнги, по стоимости равняющегося выкупленной жизни этого ребёнка. Мин невесомо проводит ладонью по волосам, стараясь не разбудить спящего, и вновь обращает своё внимание к мнущемуся на кресле юноше. Чонгук не совсем понимает, почему ребёнок предпочёл выбрать такое необычное место для дрёмы, но держит язык за зубами и не задаёт лишних вопросов — терпеливо и медленно, смакуя на вкус, пережёвывает всё, что произносит аристократ. — У него нет семьи, даже дальних родственников. Я выкупил его из детского дома, — слово "выкупил" в этом контексте кажется из ряда вон неправильным, но суть от этого не меняется — ребёнка приобрели, как вещь, за немалую сумму, и право распоряжаться его жизнью за Мином. — В твоих интересах дать ему то, что никогда не смог бы дать детский дом, и вырастить из него того, кто будет отражением твоей собственной души. Деньги ежемесячно буду переводить на счёт твоих родителей, треть их — твоя. Жить будешь здесь, на выходных можешь навещать родителей, мой личный водитель будет отвозить тебя домой. Вещи уже в твоей комнате. Есть вопросы? — Да, наверное… — неуверенно произносит подросток, а его взгляд падает на дремлющего мальчика. В голове смутно крутятся десятки слов и никак не могут сложиться в чёткий, один единственный вопрос: зачем Мину этот ребёнок? Чонгук знает, кем является Юнги — для многих это не тайна, но большинство просто не верят, — и предположения по поводу предназначения этого маленького детдомовца у юноши отнюдь не самые светлые. В наследнике Мин не нуждается, любовь, насколько известно, ему чужда и неинтересна. Зачем же тогда сейчас тратить время и средства на содержание кого-то, чей век краток, а происхождение низкородно? Чон долго вертит вопрос на языке, не решаясь озвучить, пересказывает его и пытается продумать многие варианты ответа, некоторые из которых неправдаподобны настолько, что сразу оказываются брезгливо выброшены в дальний угол. Юнги без колебаний ожидает, видя смущение мальчишки — да, совсем ещё мальчишки — перед ним, и как Чонгук пытается собрать мысли, чтобы совсем не опозориться перед мужчиной. Спустя долгую минуту, Чон решается на прямоту, собрав в кулак всю уверенность и мужественность, чтобы казаться на равных со старшим и не выдать волнения: — Зачем он вам? Ребёнок? Несколько секунд Юнги задумчиво смотрит в пустоту, всё так же поглаживая изящной кистью мягкие волосы Хосока — так воспитатели называли этого отказника. Единственное, что оставила ему его молодая беспечная мать — это простое, самое обыкновенное имя и такая же простая фамилия. Юнги бы с удовольствием обозначил начало новой жизни чада с другого имени, более привлекательного, эффектного, подходящего количеству нулей на банковском счету Мина, только это складное «Хосок» больно подходит малышу, скромному, наивному и простодушному, каким он показался аристократу в детском доме. — Я думаю, ты или знаешь ответ, или догадываешься о нём, — усмехается Мин, но ничего доброго Чонгук в этой усмешке не замечает, поскольку та пропадает, стоит только мимолётом взглянуть на шею сонно откинувшего голову Хосока. Юнги сглатывает. Пульс стучит в голове, но не свой — ребёнка, размеренный и приглушённый, и каждое его сокращение чувствуется на яремной вене, когда та равномерно вздрагивает, разгоняя по хрупкому телу кровь. — Закрой глаза, — не просит — приказывает Мин Чонгуку, но тот с непонимаем наблюдает за тем, как старший прикрывает рот ребёнку одной рукой, а другой подхватывает под шею и наклоняется ближе, но, остановившись, вновь переводит укоризненный взгляд на Чона. — Я сказал, чтобы ты закрыл глаза. Это в твоих интересах. — Но зачем… — заглушенный рукой детский вскрик прерывает юношу. Чонгук в ужасе отворачивается и закрывает ладонями глаза, но всё равно подглядывает из-за страха за происходящее: Хосок всеми силами старается вырваться, выгибается и бьёт ногами, но бессмысленно — хватка Мина железная, и через десяток секунд безрезультатного сопротивления ребёнок утихает, продолжает мычать, умоляя прекратить и отпустить. Слёзы ручьём текут из воспалённых глаз, но Юнги не отрывается от шеи, продолжая с большим удовольствием высасывать из двух ран от клыков кровь. Совсем молодая, чистая, не осквернённая ни алкоголем, ни плотскими утехами, она имеет невероятный вкус, пьянящий, невзирая на перечисленное выше, и Мин бы без особого труда мог выпить всё до последней капли, но он отрывается от раны и несколько раз проводит по ней языком, собирая остатки драгоценного нектара и помогая укусу быстрее зажить засчёт яда. Чувствуя, что Хосок вновь принялся вырываться, ощутив мимолётную свободу, Юнги отпускает и ребёнок, резво спрыгнув с чужих колен, в слезах бежит к Чону, не ожидавшему такого резкого приступа доверия от совершенно незнакомого чада. Хосок забирается на кресло и утыкается носом в грудь юноши, плача навзрыд от ещё не отошедшего страха и боли. Чонгук прижимает ближе к себе и целует в макушку, чтобы успокоить малыша и разрывающееся от детского плача сердце. Мин облизывается, смакуя остатки тёплой крови на губах, и понимает, как же он не прогадал, выбрав именно этого ребёнка. За долгие десятилетия жизни, если так можно назвать бесцельное существование, чувство сострадания и жалости значительно притупилось, а жажда свежей, никем не тронутой, девственной крови, напротив, взяла верх. Совесть засела в дальний угол очерствевшей души ещё очень-очень давно, и признаки жизни в последний раз подавала с полвека назад, так что особых терзаний у Мина слёзы не вызывают, будь то дитя или же нет. Как бы то ни было, по всем правам эта маленькая жизнь принадлежит вампиру, и как он будет ей распоряжаться, не должно волновать никого. Деньги в этом мире решают всё, а у Юнги их в избытке. Задача же Чонгука — воспитание и базовое обучение, за это он и будет получать свои заслуженные деньги. Пусть Хосок будет паинькой и не создаёт проблем, иначе плохо будет в первую очередь тому, кто отвественнен за его воспитание и нрав — Чонгуку. Когда ребёнок понемногу успокаивается, Чон видит на прозрачном низком столике перед собой двухстраничный договор и ручку. Мин вновь с ожидающим видом смотрит на юношу, оперевшись на согнутую в локте руку. — Ознакомься. Если что-то будет не устраивать, говори. Не то чтобы не устраивает, но незначительно смущает договор уже с первых строк, где буквально прямым текстом сказано о пожизненной действительности данного документа. Одно слово «пожизненно» уже звучит достаточно красочно, а если это договор, касаемый личности Чона, то вопрос автоматически ставится ребром. — «Пожизенная действительность»? Имеется в виду моя пожизненная отвественность за ребенка? Мин утвердительно кивает. — Именно. Этот пункт изменению не подлежит. Есть что-то ещё? Чонгук досконально перечитывает договор три раза, особенно не обделяя вниманием моменты, касаемые его личной свободы и условий жизни, и, если говорить честно, все условия более чем благоприятны и парня абсолютно устраивают. В нижнем правом углу он с уверенностью ставит свою подпись и, уже собираясь договор отдать старшему, видит в чужих руках протянутую изящную золотую иглу. — Отпечаток пальца. Кровью. Не пререкаясь, Чон принимает иглу и делает небольшой укол в указательный палец правой руки, оставляя рядом с подписью свой аккуратный кроваво-красный отпечаток как знак окончательной добровольной сделки. — Его комната на втором этаже, третья дверь направо по парадной лестнице. Отведи туда и уложи спать, и сам не засиживайся допоздна. Твоя комната этажом выше, четвертая дверь. Доброй ночи. Юнги поднимается и неторопливо уходит вверх по упомянутой парадной лестнице. Вскоре, когда мужчина совсем скрывается из виду, ребёнок, осмелев, наконец отпускает Чона и стыдливо потупляет глаза в пол, всё ещё сидя на коленях юноши. — Простите, я так больше не буду. Мне было больно и страшно. Чонгук снисходительно улыбается и треплет мальчишку по лохматой головке. — Не извиняйся, ничего такого. Ты в порядке? Рана, кажется, не кровоточит. Могу я взглянуть? Встрепенувшись, Хосок прикрывает укус на шее ладонью и отрицательно качает головой. В его глазах страх и недоверие даже перед тем, кто не выглядит опасно, но Чонгук с острожностью убирает маленькую ладошку с шеи и, к своему изумлению, видит почти полностью затянувшуюся глубокую рану от клыков и несколько небольших покрасневших следов от зубов. Младший быстро возвращает ладонь на место и торопливо слезает с коленей, отходя на несколько шагов назад для безопасной дистанции. — Прости, прости! Я не хотел тебя напугать, — поспешно извиняется Чон и без раздумий опускается на пол на колени перед малышом на расстоянии пары шагов, оставаясь с ним на одном уровне глаз и искренне приветливо улыбаясь. Это моментально смягчает резкий сомнительный настрой ребёнка. — Не бойся, я не причиню тебе вреда, правда. Мне незачем это. Прости ещё раз. Как твоё имя? Я Чонгук. — Хосок, — тихо и без особой уверенности произносит мальчик. Юноша напротив не кажется плохим, но и доверять ему оснований нет, поэтому Хосок долго приглядывается, пытается понять намерения, но ничего смущающего не находит. К нему тянут руки в приглашении к объятьям и младший Чон отвечает, прижимается близко, чувствуя защиту и исходящее из чужой груди тепло. Чонгук очень тёплый, очень сильный, но кажется мягким с его нежными чертами лица и успокаивающим голосом. — Давай я отведу тебя в твою комнату, а? — с улыбкой спрашивает старший, и малыш кивает, уже значительно смелее. Чонгук поднимается на ноги и заключает маленькую ручку в свою, большую и крепкую. Медленно идя по лестнице за Чоном, Хосок ощущает тяжесть во всём теле и на одиннадцатой ступени оступается и едва не летит спиной вниз. Чонгук вовремя ловит его и, мысленно списав всё на малокровие, остальную часть недолгого пути, вплоть до самой двери детской, несёт подсаженного Хосока на руках. По сравнению со всем поместьем детская комната кажется намного уютнее и светлее — нежно-голубые стены создают ощущение неба над головой и открытого простора, кровать, достаточно широкая для того, чтобы уместить на себе двух, а то и трёх человек, мягкая, с абсолютно новым, чистым, полуночно-синим бельём, два стеллажа с совершенно разнообразной литературой, начиная от поучительных детских сказок и заканчивая произведениями бессмертных классиков. Впрочем, Чонгука всё равно несколько напрягает атмосфера, возможно из-за отсутствия в помещении следов прежнего обитания и таких мелочей, как детские фото на стенах, развешенные дома и у него самого, глупые безделушки из путешествий с родителями, старые игрушки детства, с которыми слишком не хочется расставаться. Занавесив плотные шторы, по цвету соответствующие постельному белью (стоит отметить, весь интерьер подобран с большим вкусом), Чон оборачивается через плечо и видит завернувшийся в одеяло маленький подвижный комочек, как по щелчку заставляющий расплыться в умилительной улыбке. — Тут холодно, — доносится из-под одеяла с наигранным стуком зубов друг о друга. — Ляг со мной, пожалуйста. Ты тёплый. Не в силах отказать, Чон выключает яркий свет, оставляя лишь горящий в розетке ночник в виде синей божьей коровки, и укладывается под одеяло к ребёнку, откинувшему толстовку и штаны к ногам и оставшемуся в одних шортиках и майке. То, что от былого недоверия не осталось и следа, Чонгук понимает, когда к нему пододвигаются максимально близко, закидывают на него ногу и обплетают тонкими прохладными ручками. Сам юноша обнимает Хо за спину, вдыхает запах немытой макушки и засыпает, убаюканный тишиной и умиротворённым сопением.