Причини мне нежность

Хосок нехотя открывает глаза под утро, когда даже сквозь плотные шторы начинает пробиваться солнечный свет. Кровать ещё совсем тёплая, но вторая её половина, где спал Чонгук, с неглубокой вмятинкой, уже подостывшая, пустует. Мальчишка зевает и раскладывается звёздочкой на свободном пространстве, наслаждаясь лёгкой утренней истомой во всём теле. Полежав так с полминуты, мальчишка садится на край кровати и подмечает, что та очень высокая, ведь его ноги и близко не достают до пола. Хосок резво спрыгивает и без труда отодвигает шторы, настежь распахивает окно, впускает в комнату море солнечного света и поток свежего воздуха со стороны леса. Он бы никогда не смог без разрешения воспитателя начать так утро в детском доме, и всю грудную клетку ребёнка распирает от необъяснимого чувства эйфории. Кажется, можно встать на подоконник и смело броситься вниз — не разобьёшься, заместо рук в один миг распахнутся огромные орлиные крылья, которые с лёгкостью унесут своего хозяина по волнам ветра, ввысь к небу. Счастливый, Хосок немного прикрывает окно, чтобы мечтания были чуть подальше от реальности и не обернулись сломанными надеждами и руками с ногами. Он поспешно натягивает на себя заботливо сложенную Чонгуком на тумбочке рядом с кроватью одежду и, самостоятельно заправив кровать, покидает уютную спальню. Как только мальчишка прикрывает дверь, неожиданно вспоминаются события вчерашнего дня. В секундной панике Хосок щупает свою шею и не понимает, радоваться ему или нет, поскольку кожа абсолютно чиста, без единого намёка на недавнюю рану. Чон даже толком не помнит, что делали с ним — он мирно спал и вдруг, почувствовав прохладные касания, ощутил, как всё тело прошибла боль, очаг которой находился в области шеи. Его укусили. Он помнит обрывками свои отчаянные сопротивления, звуки жадных глотков над самым ухом. Всё сопровождалось адской болью, вплоть до того момента, пока по ране не прошёлся тёплый скользкий язык и хватка в миг не исчезла. Лица того, кто причинил ему боль, Хосок тоже не припомнит — не обратил внимания. Из детского дома его забирал точно не он — то была строгого вида женщина, сразу сообщившая, что растить его будет не она. Поместье казалось огромным, в четыре этажа (Хосок считал), с большим прелестным садом и водопадом на заднем дворе, с двумя или тремя очень красивыми чёрными машинами перед главным входом, которых прежде ребёнок никогда не видел. И вот, кажется, тот самый человек, но его внешность помнится всё ещё туманно. Зато голос чёткий — с хрипотцой и скрытой усмешкой, низкий и спокойный, равномерный и властный. Его Чон запомнил во всех красках, особенно когда в слезах искал защиты у Чонгука. Имени Хосок тоже не помнит, что-то на «Ю», но фамилия в звучит так же ясно, как и голос — «Мин». Этот господин Мин для Хосока точно не друг, но и показывать себя трусом малыш не собирается. Не для того он почти семь лет рос в детском доме, полном уже достаточно взрослых хулиганов, чтобы прятаться от того, в чьих владениях будет жить. Хосок спускается по той же лестнице, что и вчера, крепко держась за высокий резной поручень, но вчерашней усталости и тяжести во всём теле он не ощущает. Видимо, хороший сон действительно пошёл на пользу. Неподалёку от этой красивой большой лестницы гостиная, ничем не отделённая от прихожей — дорогие кожаные кресла и диван вокруг небольшого стеклянного столика, огромная люстра из красного хрусталя над ними, на которую мальчишка невольно завороженно заглядывается. Слишком ему, выросшему в окружении бедности, непривычна роскошь. — Уже проснулся? — раздался из-за спины голос. Тот самый голос. Чон оборачивается и все пробелы в его памяти, все воспоминания с участием безликого фантома в бордовом костюме обретают чёткие черты лица и холодный, бездонный тёмный взгляд. Хосок чувствует этот взгляд на себе, допрашивающий и терпеливо ожидающий. — Ты завтракал? Чонгук ждёт тебя в столовой. Иди за мной. И Хосок идёт, стоит только Юнги отвернуться и направиться в сторону упомянутой столовой. Чонгук действительно сидит за огромным овальным столом, уставленным всяческими яствами, и уже приступил к трапезе. Хосока парень встречает с яркой улыбкой и приглашает сесть рядом, что ребёнок и делает. Стол рассчитан на множество персон, но за ним только трое: довольно уплетающий божественный омлет Чонгук, Хосок и сидящий по другую сторону задумчивый Юнги, почти игнорирующий присутствие посторонних. Вскоре приятного вида девушка в рабочей форме официантки подаёт завтрак и Хосоку — омлет с томатами, так понравившийся Чонгуку и украшенный сверху листиком петрушки, стакан апельсинового сока, несколько печений с шоколадной пастой. Скромно, но у мальчишки просто горят глаза от желания попробовать это всё. Раньше подобную еду он видел лишь по отдельности, и то лишь по большим праздникам. Все лакомства являлись редким деликатесом для него и его некровных братьев и сестёр. Поэтому Хосок приступает к еде осторожно, наслаждаясь каждым миллиграммом вкуса и тщательно пережевывая каждый кусочек. Чонгук видит это и уже собирается спросить, почему младший так медлит, но вспоминает, где прошло детство ребёнка и пристыженно смолкает. Под конец трапезы Чонгук уже собирается выйти из-за стола, забрав с собой и Хосока, но останавливается спокойным хрипловатым голосом с другой стороны стола: — Чонгук, — начал он, и старший Чон вместе с маленьким Чоном оборачиваются. Юнги так и не сдвинулся с места за всё время завтрака, задумчиво глядя куда-то за грань этой комнаты, и сейчас смотрит точно так же. Что ни говори, а этот вампир определённо кажется Чонгуку странным, хоть и внушает уважение и страх. — Сегодня мне нужно уехать. В компании кое-какие неполадки, так что это неотложно. Не знаю, насколько это затянется, но ребёнок целиком на твоём попечении. Ясно? — Да, конечно. Не беспокойтесь за него, — кланяется Чонгук и поспешно уводит Хосока. Малыш пока что понимает не многое, но тот факт, что ответственным за него остаётся Чонгук, несомненно его радует. — Я думаю, многих занятий здесь не найти, — рассуждает Чон, пока они за руку с Хосоком поднимаются по лестнице на третий этаж, где находится основная часть возможных развлечений и отведённая Чонгуку комната. — У меня в комнате есть большой телевизор. Не хочешь посмотреть мультики? — Хочу! Хочу! — едва не подпрыгивает от радости ребёнок. Просмотр телевизора для него тоже был большим шиком, и то, та большая серая коробка вечно показывала помехи и слегка билась током, если прикоснуться к экрану. Настоящие современные плоские телевизоры с отличным качеством Чон видел лишь несколько раз в жизни, и в основном только на страницах журналов. Увидеть вживую — настоящее чудо! Комната Чонгука не сильно-то отличается от Хосоковой. Быть может, другая цветовая палитра, но на этом всё: та же просторная кровать, стеллаж с книгами, заваленный новопривезённой одеждой шкаф, разбросанные неразобранные вещи по бежевому ковровому полу, такого же цвета стены, коричневый шкаф и занавески. Ничего особенного, но обжитая комната уже создаёт атмосферу домашнего уюта. Хосок усаживается на краю кровати, прямо напротив огромного экрана и с заворожением наблюдает за развитием забавных приключений зверюшек на детском канале, пожевывая принесённые откуда-то Чонгуком яблочные дольки. Старший присоединяется к просмотру почти сразу же, хотя первые пару минут глаз не может отвести от малыша — комочек радости, впечатлительный, чувствительный и ранимый, который нужно всеми силами оберегать от жестокости этого несправедливого мира. Чонгук пододвигается ближе и усаживает ребёнка к себе на колени, кладя подбородок на шоколадного цвета макушку, что, впрочем, Хосока не смущает. Он неотрывно смотрит в телевизор и настойчиво игнорирует Чона, уплетая одну за другой закуски. — Тебе не надоело? — минут через двадцать интересуется юноша, на что ребёнок отрицательно мотает головой и отползает к спинке кровати, укрываясь одеялом и продолжая в таком положении, практически не моргая, наблюдать за действиями на экране. Чонгук пожимает плечами и встаёт в кровати, собираясь уйти, но моментально отошедший от чар малыш окликает его: — Хён, ты куда?! Я с тобой! — и спрыгивает с кровати, чтобы пойти за старшим, но Чонгук только посмеивается, и бросив: «Никуда не ходи, я скоро приду» всё-таки скрывается за дверью. Малышу ничего не остаётся, кроме как замотаться в тяжёлое, но тёплое одеяло и, глядя в телевизор, дожидаться прихода Чонгука. Правда, без него и одеяло не такое тёплое, и мультик не такой интересный, но раз хён сказал, значит так нужно. Хосок терпеливо ждёт. Сколько Чонгук пробродил по дому в поисках нужной комнаты, сколько дверей переоткрывал, он не знает, но в один момент случайным образом юноша добрался до главного входа в поместье. Двери широко распахнуты, едва ли не у порога, у подножия мраморной лестницы, дожидается кого-то чёрный лимузин, и Чонгук даже знает, кого именно. Он оборачивается, услышав шаги, и взглядом цепляется за фигуру Мина на лестнице. Всё так же в бордовом костюме в вертикальную полоску, с бархатной тёмно-синей рубашкой под ним и неоднозначными аксессуарами: чёрным чокером и цепями на шее, серебряными браслетами и кольцами на руках. — Ты чего-то хотел? — спросил вампир, стоя напротив, и Чонгук отмирает, осознав, что случайно загляделся и, возможно, выглядел немного глупо. — Да. Где здесь ванная? Я хотел, чтобы Хосок искупался. — Ближайшая к вам на первом этаже, напротив бассейна, но всего их три. Ещё две на третьем этаже. Одна из них напротив моей комнаты, но ею не пользуйтесь. Третья через две двери справа от твоей комнаты. Если ещё какие-то вопросы — обращайся к служанкам. Они довольно молчаливы и без дела при чужих не говорят, но если спросишь, ответят. Всё? — Да, спасибо. Удачной поездки, — кланяется Чон. Юнги отвечает молчаливым кивком головы и в сопровождении водителя в деловом костюме скрывается за входной дверью. Не теряя времени, Чонгук уносится вверх по лестнице и с выражением нескрываемой радости на лице и улыбкой во все тридцать два зуба врывается в собственную комнату, даже напугав внезапным порывом ветра замотанного в одеяльный кокон Хосока. — Хосок, хочешь купаться? Глаза ребёнка моментально загораются всеми искрами счастья, которые только могла отыскать в своих закоулках Вселенная, и подрыгивает, хлопая в ладоши и в одно движение сбрасывая с себя тяжелое одеяло. — Хочу, хочу! Пошли! Уже через полчаса, когда огромная — Чонгук не ожидал, что настолько огромная — ванна доверху наполнена водой с пеной, пузырями и нежным шоколадным ароматом, младший Чон с поистине детским восторгом плескается и играется с пеной, а подросток, сидя на бортике, наблюдает, разделяя всю радость малыша, и уже несколько минут грезит окунуться в мягкую горячую пену, только и ожидая приглашения ребёнка. Наконец, Хосок, оторвавшись от игры, обращает внимание на названного старшего брата и с небольшим удивлением произносит вожделенные слова приглашения: — Хён, а почему ты не купаешься? Давай со мной! В считанные секунды Чонгук стягивает с себя футболку с шортами, едва не порвав дешёвую ткань, и, совершенно не стесняясь своей наготы, забирается к ребёнку и усаживается рядом, сразу же собирая в две сомкнутые ладони большую горсть пены и раздувая её. Смех Хосока разносится на помещению, как звонко рассыпавшиеся монетки, и если до этого Чон полагал, что приятнее динамичного рока для слуха ничего быть не может, то сейчас смех этого чуда растапливает парня, как кусочек масла на летнем зное. С большим удовольствием Чонгук массирует вспенившимся шампунем кофейного цвета головку довольного Хосока, а заодно и свою, и в этот момент его взгляд случайно цепляется за шею ребёнка, смуглую и без единого намёка на след от вчерашнего «ужина». — Хосок-а, — Чонгук проводит пальцем по месту укуса и снимает с него пену. Действительно, ничего. — Да? — мальчишка ластится к рукам, упрашивая о продолжении массажа головы, и Чонгук, немного притормозив, продолжает мягкими движениями распределять по волосам густую пену, изредка смачивая её водой с ладони. — Твоя шея… не болит? Ты, кажется, вчера был ранен, — юноша старается быть предельно осторожным со словами. Как ни крути, перед ним совсем ещё ребёнок, с нежной психикой и взросший в низких условиях жизни. Для него травмирующей может быть любая небрежно брошенная фраза или поступок, но мальчик вовсе не кажется напряжённым. Напротив, сейчас он значительно расслабленнее Чона, и произошедшее вчера мало его беспокоит — всё-таки, смертельного ничего не случилось, хозяин поместья в отъезде, и пока бед не предвещается, можно и дать слабину. — Нет, хён, ничего не болит. А должно? Чонгук качает головой и дальше разговор притупляет. Прекрасно, если на Хосока это не повлияло. Значит, и будущие «кормления» не обернутся для него сложностью в терпении и принятии. Парень берёт в руки ковшик и, наполнив водой, обливает сверху Хосока, смывая с макушки остатки пены. Несколько раз старший вновь пытается начать разговор, но на всё ребёнок отвечает короткими, даже загадочными фразами, и в итоге Чон прекращает любые попытки. — Это он так кушал, да? — неожиданно интересуется ребёнок пару минут спустя. Чонгук не сразу понимает, о чём речь, погружённый в себя. — Что, прости? — Ну, он. Тот, кто меня укусил, —на самом деле Хосок хорошо помнит фамилию, но боится неправильно назвать и показаться невежливым, поэтому решил притвориться глупым. — Если хочешь, можешь и его называть хёном. Думаю, он не будет против. А зовут его Юнги. Мин Юнги, — последнее парень произносит медленнее, чтобы младший точно заполнил. Тот кивает, дав понять, что всё понял. — Это так Юнги-хён вчера кушал, да? Улыбка проскальзывает на лице Чона от того, насколько очаровательно и невинно звучит вопрос из уст совсем ещё ничего не понимающего ребёнка. Видимо, объяснять ему кто такие вампиры сейчас будет бессмысленно, поэтому Чонгук просто согласно кивает. — Да, кушал. И будет так делать иногда. Нечасто. Реже, чем мы с тобой. Хосок понятливо мычит и вновь надолго умолкает, негромко напевает себе под нос какую-то простую песенку. Через десять минут, когда вода понемногу начинает терять тепло, Чонгук просит младшего вылезти из ванной и вылезает сам, обтирая одним полотенцем и себя, и ребёнка. С рискованно обмотанным вокруг бёдер полотенцем нести в своей руке придерживаемого под попку малыша не так просто, но парень благополучно справляется и доносит Хосока до его спальни, не обмарав чистые ножки о пол. Не без помощи фена быстро высушиваются густые тёмно-каштановые волосы, и Чонгук, не теряя времени, спрашивает зажмурившегося от горячего потока воздуха Хосока: — Чем ещё хочешь заняться? Может, ты проголодался? Можем сходить пообедать. Маленький Чон активно кивает и качает ножками из стороны в сторону от нетерпения. Урчание животика говорит само за себя и, нацепив на себя первую попавшуюся под руку одежду, они бегут на нижний этаж со всех ног, словно, если не успеют, им совершенно ничего не достанется. Чонгук, запыхавшийся, всё ещё с мокрыми после купания волосами и широкой улыбкой, чувствует себя самым счастливым старшим братом на свете. В таком темпе, размеренном, полном маленьких радостей, протекают, как песок сквозь пальцы, две недели — несомненно, две самые сказочные недели в пока что ещё коротенькой жизни Хосока. Ни секунды боли, ни дня без еды, ни часа страха за свою и чужие жизни. В первый день они с Чонгуком не делали ничего особенного: хорошо позавтракали в последний, на тот момент, раз в компании хозяина поместья, по-королевски искупались, отобедали и дальше потратили весь день только на игры — кто бы знал, что играть в прятки в огромном четырёхэтажном поместье так захватывающе! Остальные дни прошли без особых отличий, но этого и не требовалось — каждый день Хосок проживал, как свой последний, и до конца не мог поверить, что он действительно отныне будет жить здесь — уже живёт, — сможет пользоваться всеми доступными благами, покупать всё то, что захочет. Впрочем, за это быстро протёкшее время он сумел узнать множество нового, побывать в ряде прекрасных мест и немного привыкнуть к своей новой, роскошной жизни. Чон впервые сходил на фильм в кинотеатре в компании Чонгука, которому заботиться о таком чудесном ребёнке как Хосок — одно удовольствие; впервые побывал в ресторане, впервые сходил за покупками в большой торговый центр. Много вещей они, конечно, не набрали, но даже увидеть своими глазами такое разнообразие сотен и тысяч брендов различных вещей для ребёнка было чем-то незабываемым. Ему прикупили немного симпатичной одежды, не слишком дорогой, но зато очень удобной и вполне достойной подопечного миллионера. Но одно не давало Хосоку покоя: когда же он будет платить за всё это? Судьба ничего не подносит в дар, не забрав что-то взамен, и сейчас, в лучшие моменты жизни Хо на его памяти, он чувствует, скоро его рассвет сменится долгим закатом... …и вот, к главному входу подъезжает чёрный лимузин, впервые за две последних недели. Сказать, что Юнги вымотан — не сказать совершенно ничего, и внешний вид Мина тому подтверждение. Работа с людьми, совершенно ничего не смыслящими в управлении такими же остолопами, как они сами, ему в край осточертела. Кажется, он единственный, кто знает как правильно должна функционировать фармацевтическая фирма. Конечно, если Юнги сам примет на себя управление всеми предприятиями, он сможет довести работу до совершенства, но находиться и работать вместе с людьми абсолютно невыносимо, особенно с теми, кто должен быть ответственен за работу нижестоящих. В следующий раз он обязательно с огромным удовольствием придушит ту зажравшуюся псину, приехавшую со своей шлюховатой спутницей на Мерседесе за десяток миллионов долларов и нажившую немалые деньги на своём атрофированном мозге и широких связях. Даже кровь этой свиньи Юнги бы без сомнений смешал со сточными водами, как бы сильно его все эти нескончаемые дни не мучал голод. И сейчас он едет на заднем сидении, бездумно наблюдая за сменяющимся видом на почти такие же, как и у него самого, дорогие коттеджи и поместья, роскошные сады и весьма недешёвые автомобили, думая лишь о том, как бы поскорее насладиться кровью своего юного содержанца. Половина мира проплывает перед глазами размытыми полотнами, и лишь при помощи Инджэ — той самой леди, которая забирала Хосока из детского дома — Юнги сумел выйти из машины на собственных ногах. Тот период, когда он готов был кинуться на первого встречного, как животное, разорвать горло и выпить досуха, прошёл — наступил наиболее мучительный, когда иссякли уже любые силы на проявление враждебности и хочется только двух вещей: крови и впасть в спячку на ближайшую сотню лет. Второе определённо кажется реальнее. — Господин Мин? — в удивлении распахнул глаза Чонгук, когда на порог дома ступил едва способный передвигаться вампир в сопровождении доверенного лица. Получив кивок, Инджэ отходит в сторону и Мин мгновенно выпрямляется, словно ничего и не было, и чувствует он себя превосходно. Это ни в коем разе не так. — Пришлось подзадержаться. Сопроводи Хосока к моей спальне, иначе я гарантировано в ближайшие пару часов откинусь. Чувствую себя ходячим трупом. «Собственно, так оно и есть» — хочется добавить, но сил острить с приездом домой так и не прибавилось — Да, конечно, — Чонгук поспешно удаляется, поклонившись. Хосок, ещё минуту назад кормивший в саду у озера пару добровольно подошедших к нему чёрных лебедей, оборачивается. Оставшийся кусочек батона моментально целиком отдаётся птицам, а Чонгук пальцем подзывает к себе. — Хосоки, господин Мин вернулся. Мне нужно отвести тебя к нему, — с материнской заботой произнёс старший, поправляя задравшийся воротничок на молочной рубашечке ребёнка. — Обязательно? — жалостливо спросил Хосок. Он уже и успел позабыть, что в этом поместье живут не только они с Чонгуком, и что плата за эту безбедную жизнь всё же должна когда-нибудь его настичь. — Обязательно, Хосоки, — провёл рукой по бархатной смуглой щеке Чонгук. — Он очень нехорошо себя чувствует. Только ты можешь ему помочь. — Ну… ладно, — ещё менее уверенно ответил Чон. Чонгук ободряюще улыбнулся. — Больно будет? — Ну, думаю, не приятнее, чем в прошлый раз. Но тогда ты сопротивлялся, а сейчас всё добровольно, поэтому должно быть не так больно. Главное — не сопротивляйся, Хосоки. Лучше расслабься и потерпи. Ну что, идём? — Идём, — ребёнок взял старшего за руку и тот уверенно повёл его назад во дворец. Когда ноги уже ступают по тому самому коридору, где находится спальня Мина, Хосок против своей воли ощущает зарождающийся вязким чёрным комом в душе и горле страх, с каждым мгновением всё больше отравляющим тело. Вот, рука Чонгука уже кажется горячей, а своя холодная, вспотевшая и выскальзывающая, держащаяся только благодаря чужой крепкой хватке. Сердце набирает бешеный ритм и стучит, пытаясь вырваться из тесной грудной клетки, то ударяется о прутья, то сжимается, как ёжик в клубок, в подчинении сковывающего страшного предчувствия. — Хосок-и, ты весь дрожишь, — удивился Чон, заметив пустынный взгляд воспитанника. Тот бледный, всё хрупкое тело мелко содрогается, губы сжаты и часто подрагивают. Чонгук знает это лицо, и допустить, чтобы Хосок здесь и сейчас разрыдался, не может. Если сейчас парень примется успокаивать его в объятьях, то гарантированно добьётся выплеска всех эмоций в слезах, поэтому выражение его лица в один момент сменяется с обеспокоенного на бесстрастное и серьёзное настолько, что ребёнок даже забывает о причине своего страха. Такого хёна он видит впервые. — Чон Хосок, — голос Чонгука не похож на его собственный — стальной, на тональность ниже, убедительный и холодный, пробирающий до мозга костей. — Ты немедленно берёшь себя в руки и утираешь сопли. Мужчины не плачут. Хосок и сам не замечает, как любая боязнь отходит в тень. Уверенность старшего, его трезвость разума словно передаются и ему тоже, очищают мысли и уверевают в том, что всё пройдёт идеально. Чонгук открывает младшему дверь, и лишь когда тот проходит в комнату, выдыхает, прижавшись спиной к стене. Скрепя сердце он уходит лишь через пару минут, оставляя Хосока надеяться только на самого себя. Комната Мина целиком в бордовых тонах, как и его любимый костюм. Царит полумрак — из освещения только один настенный светильник над тумбочкой, освещающий и умиротворённый лик самого вампира, лежащего на краю кровати со свисающей и едва не касающейся пола рукой. Хосок делает пару шагов вперёд и один глаз Мина сквозь силу приоткрылся, пристально следя за передвижениями потенциальной жертвы. — Подойди, — хриплым, мученическим и словно обезвоженным голосом прошептал Юнги и вновь прикрыл оба глаза. Зрение ему не нужно для того, чтобы понимать, где и с какими намерениями находится сейчас человек. Уже смелее, Чон проходит ближе к кровати, и недолго оценивает взглядом состояние вампира: бледный, как, впрочем, и в их первую встречу, с выраженными признаками усталости, крайне спокойный в движениях, без единого признака враждебности и в просторной чёрной рубашке. Юнги немного отодвигается назад, чтобы принять полусидячее положение, и сопровождает Хосока взглядом, немного заинтересованным, но не более. — Сядь сюда. Будет удобнее, — немного разводит ноги Мин и вытягивает в сторону ребёнка руки в пригласительном жесте. Хосок кивает и, скинув до блеска начищенную обувь, забирается на кровать и без капли подозрения устраивается между ног вампира. Вопреки многим ожиданиям, Юнги не прижимает к себе по-собственнически, не вгрызается в шею с желанием выпить всю кровь в ту же секунду, а обнимает младшего, осторожно смыкая руки на его животике и положив подбородок на мягкую, чистую и вкусно пахнущую макушку. Первый десяток секунд опешивший Хосок ожидает только того, что сейчас, вот сейчас потянутся к его шее и укусят, так же болезненно и жадно, как и в первый раз, но этого не происходит даже через полминуты. Лишь по прошествии минуты из уст Мина доносятся первые негромкие слова: — Я постараюсь, чтобы было не сильно больно. Если слишком увлекусь — кричи. И Юнги оставляет первый небольшой поцелуй за ушком, затем немного ниже, ещё ниже, и наконец добирается до вожделенной артерии, на которой оставляет смачный влажный след от языка — не от своей большой нездоровой любви к несовершеннолетним, не приведи Господь, а лишь чтобы слегка подготовить Чона и продезинфецировать след будущего укуса, а возможно и нескольких. — Ты готов? — тихо спросил вампир и Хосок кивнул, крепко сомкнув губы в полосочку. Аккуратно обозначив место укуса, Юнги одним движением утапливает клыки в чужой плоти. Ребёнок вскрикивает, но тут же заставляет себя замолкнуть, ведь боль не остаётся продолжительной и стихает буквально через несколько секунд, оставив лишь щекотливое ощущение прохлады на следах слюны, приглушённые звуки странного чавканья и частых, глубоких глотков. Не то чтобы приятно, скорее крайним образом непривычно, но Хосок терпит в течение пары минут без побочных проблем, но потом, уже понемногу теряя силы, понимает, что чужая хватка на руке и талии усилилась, а частота поглощения крови значительно увеличилась. После пары безрезультатных попыток выбраться его прижимают ближе к прохладной груди и снова смыкают челюсти на шее. Хосок вскрикивает — крик действует на Юнги отрезвляюще. Не теряя ни минуты, мужчина отрывается от раны и несколько раз проводит по ней таким же прохладным, как и грудь, языком, останавливая обильное кровотечение. — Прости. Я сильно перестарался? Чон качает головой и укус немного пощипывает. В этот раз всё прошло ощутимо менее болезненно, менее долго и без ярого отвращения, но слабость, нахлынувшая после, осталась прежней. Хосока уже не заботит то, как он выглядит, и как ведёт себя. Налитые свинцом веки слипаются, тело, будто бы невесомо уносимое безмятежным тёплым течением, расслабляется, и мальчишка откидывается спиной на чужое плечо, кажущееся сейчас не подушкой, а самым мягким облачком из всех облаков на небосклоне. Уморённый и усталостью, и малокровием, и ядом, он засыпает в считанные минуты самым мирным и блаженным сном. Юнги не переносит Чона из своей спальни в его собственную, а укладывает сбоку от себя, накрывает одеялом с покрывалом и ложится сам, легонько приобнимая дремлющего малыша. Последнее, о чём он жалеет перед тем, как погрузиться в окончательный сон после получаса разнородных мысленных рассуждений о вечном и разбора воспоминаний — кровь Хосока всё же уже стала неотъемлемой его частью.