Lichtgestalt

Палланца, регион Пьемонт, Северная Италия Шелленберг через несколько дней позвонил сам, чтобы…пригласить Гиту на обед. Приглашение было принято без раздумий. Он заехал за ней через два часа и был в благодушном настроении. Всю дорогу до ресторана он то расхваливал мастерство его поваров, то резко переключался на истории той или иной виллы или базилики, то просто восхищался видами. И совершенно невозможно было не заразиться этой его лёгкостью и задором. Сейчас почти ничего не напоминало Гите о том, каким мрачным и серьёзным он был в последние их встречи. Казалось, что он совершенно не был настроен на деловой лад. Он подтвердил её догадки, когда, садясь за стол, сразу же предупредил:       – Сегодня, госпожа Петерсен, я не желаю говорить о делах, прошлых или настоящих, не хочу комментировать дневники и пояснять материал для книги. Если хотите знать, это порядком утомляет меня и делает больным ещё больше. Мы просто проведём время как добрые друзья. Вы согласны? «Так ли уж несбыточны мечты порой?», – подумалось Гите.       – Прекрасный день, не находите? Ранее лето в Италии восхитительно, – заметил её собеседник, открывая перед ней меню. День и правда выдался чудесным: воздух прогрелся ровно до той температуры, чтобы быть приятным, а не изнурять зноем, небо было безоблачным, а краски сочными. Шелленберг о чём-то переговаривался с официантом на итальянском, играла расслабляющая музыка, лёгкий ветерок едва колыхал концы скатерти их столика на открытой веранде ресторана. Гита прикрыла глаза и впервые почувствовала себя здесь не на работе, не в поездке по заданию шефа, а так, будто она правда наслаждается безмятежным отдыхом с добрым другом.       – А вы бывали в Италии раньше, господин Шелленберг? – спросила она, когда официант отошёл.       – Вальтер.       – Что, простите? – не поняла Гита.       – Просто «Вальтер», пожалуйста, – он тепло улыбнулся, наливая ей вино в бокал, себе, по обыкновению – воду.       – Да, конечно, извините, – она заметно смутилась. – Вы бывали тут раньше, Вальтер?       – О, разумеется… О, разумеется он бывал в Италии. По долгу службы ему приходилось довольно часто выступать связным звеном между рейхсфюрером Гиммлером и генералом Карлом Вольфом. Но сейчас вспомнилось другое: в этот раз в Италию его отправил вовсе не Гиммлер, но врачи. И в этот раз с ним поехал Штирлиц. Не совсем с ним, конечно, он наспех организовал себе какое-то неотложное дело с итальянской резидентурой, но это не меняло сути. Несколько замечательных недель они провели за прогулками и интересными дискуссиями, пропитываясь неторопливостью и хрустальной атмосферой этого дубово-хвойного альпийского уголка. Это поистине были прекрасные дни, вечера и…то, что обычно следует за ними. Но это было уже намного позднее, а до этого им пришлось вернуться к разговору о гипотетическом алиби, продолжать который никто из них не хотел.       Шелленберг невольно обманул Штирлица, пообещав вернуться через несколько дней, на самом деле на задание Гиммлера пришлось потратить едва ли не две недели. Но так или иначе, Вальтер возвратился в Берлин победителем и, доложив рейхсфюреру об удачном окончании операции, сразу же попал на приём к адмиралу Канарису по случаю его именин. Каким бы он ни был уставшим, отказаться он не мог, да и не хотел, по правде говоря, обижать доброго друга и наставника. Неожиданным стало присутствие там Штирлица. Видимо, его пригласили в качестве заместителя шефа разведывательного управления, сомневаясь, успеет ли сам шеф вернуться к этому дню, а представитель их аппарата присутствовать на таком торжестве был обязан. «Либо же он сам каким-то образом сюда попал, мы разведка – мы можем всё», – ухмыльнулся про себя Шелленберг. Ни один мускул не дрогнул на лице Штирлица, когда он увидел своего непосредственного начальника, ловко фланирующего между гостей и рассыпающегося в комплиментах присутствующим дамам. Шелленберг аккуратно наблюдал за ним, делая вид, что не замечает вовсе. Как он себя проявит? Будет ли нервничать? Запаникует ли? Постарается держаться подальше? Но Штирлиц сумел удивить его второй раз за вечер – он галантно раскланялся со своей собеседницей и подошёл сам.       – С возвращением, оберфюрер, – он протянул ему захваченный по пути бокал с коктейлем.       – Благодарю, Штирлиц, – шевельнулась секундная мысль о том, что это может быть рискованным, но коктейль он тем не менее из рук своего заместителя принял. – Уверен, вы бы предпочли, чтобы моё возвращение состоялось как можно позже или же не состоялось совсем.       – Отчего же? Напротив.       – Неужто соскучились? – Шелленберг пригубил коктейль испытывающе глядя на подчинённого. Штирлиц развёл руками и неопределённо улыбнулся.       – Что ж, – праздничное настроение сняло как рукой, – я предоставлю вам возможность побыть в моём обществе. Пойдёмте. Его обуяло внезапное желание решить всё и как можно быстрее. Шелленберг поставил бокал на ближайший столик и провёл Штирлица к двери гостиной, как в былые времена – и чтобы высокая, и всё запоминающая, публика не имела поводов усомниться в добрых отношениях между шефом разведки и его заместителем, – взяв его под руку. «Лучше казнь, чем её ожидание, – думал он по пути. – Кто из французских монархов говорил так? А, впрочем, не важно». Экзекуцию пришлось отсрочить из-за Мюллера, встретившего их в коридоре.       – Хайль Гитлер! – шеф гестапо был уже навеселе, а потому прибывал в прекрасном расположении духа. – Отчего такие смурные, друзья мои?       – Хайль Гитлер, – без энтузиазма ответил Вальтер. – У нас на руках образовалось срочное дело, не терпящее отлагательств, спешим разрешить его поскорее, чтобы успеть к кофе.       – Разведка-а, – осуждающе протянул Мюллер. – И так всегда особняком, так ещё и сейчас пытаетесь уединиться.       – Не беспокойтесь, дружище, – натянуто улыбнулся ему Шелленберг, – как только возникнет необходимость в вашей помощи, я сейчас же дам вам знать.       – Возникнет, – серьёзным и на удивление трезвым тоном отрезал Мюллер. – Рано или поздно такая необходимость обязательно возникнет. И уж тогда, милый Вальтер, зовите меня непременно. Вы же знаете, я вас нежно по-дружески люблю и всегда приду вам на помощь.       – С такой помощью и обидчики не страшны, – пробормотал себе под нос Шелленберг, когда они уже простились с навязчиво-дружелюбным шефом гестапо и свернули за угол. Штирлиц, впрочем, это услышал и хмыкнул за его спиной. «Смейся, смейся, – раздражённо подумал Вальтер, – сейчас тебе будет особенно весело».       – Вы хорошо знаете план особняка, – то ли похвалил, то ли насторожился Штирлиц.       – Мы с адмиралом добрые друзья, в этом нет ничего удивительного. Проходите, – Шелленберг распахнул дверь перед ним. – Это, как говорит Канарис, «малый кабинет» для приёма посетителей и адъютантов, что-то вроде деловой гостиной. Здесь нам не помешают, и мы ничем не обидим хозяина, врываясь в его личные комнаты. Он прошёл следом, быстро и незаметно – ему хотелось в это верить – запер дверь и убрал ключ в карман.       – Располагайтесь, Штирлиц, если хотите долгого разговора. Если же вы вняли моим советам и придумали складную версию заранее, то мы, возможно, успеем вернуться до того, как виновник торжества закончит рассказывать свою очередную захватывающую историю гостям. Вальтер привычно сел на край стола, скрестив руки на груди. Штирлиц прошёлся к окну, подошёл к книжному шкафу, с напускным интересом осматривая книги, в конце концов, опустился в кресло и закурил.       – Вы испытываете моё терпение? – ледяным тоном поинтересовался Шелленберг.       – Отнюдь, – Штирлиц пожал плечами. – Я не придумывал версию, как вы просили, мне больше нечего добавить. В нашу прошлую встречу я объяснил вам всё максимально подробно, насколько мне было позволено.       – Позволено кем? – Вальтер подался чуть вперёд, зло прищуриваясь.       – Обстоятельствами. И моими влиятельными друзьями, которые и гарантируют успех моей затее.       – Ваши влиятельные друзья…Вы не боитесь моей ревности? – Шелленберг был вне себя от гнева, но разведчик в нём победил эмоции, ему было интересно.       – Ревность – проявление эмоций. Если вы ревнуете, мне в пору не бояться, а скорее радоваться.       – Чему радоваться, Штирлиц? – Вальтер почти сорвался на крик, но взял себя в руки, закурил и продолжил уже ровным тоном: – После всего того, что вы мне наговорили во время последней нашей беседы, вы, как офицер, как честный человек, просто обязаны…       – Жениться на вас? – саркастично усмехнулся Штирлиц.       –…пойти к Мюллеру с повинной, – продолжил фразу Шелленберг, но осознав сказанное своим подчинённым, поперхнулся табачным дымом. – У вас, Штирлиц, весьма странные представления об искуплении вины, но, должен признать, достаточно нестандартные и оригинальные. Он даже нашёл в себе силы улыбнуться, сделав вид, что оценил шутку, хотя голос его был холоден и лишён той доброжелательности, которая с недавнего времени стала характерна для него во время их бесед. Штирлиц глубоко вздохнул, поднялся и прошёл к столику в углу кабинета. Там он нарочито долго разглядывал этикетки бутылок, переставлял их с места на место, и наконец, определившись, наполнил две пузатые рюмки бренди. Шелленберг, как и несколько минут до этого, безропотно принял напиток из его рук, хотя понимал, что с каждой фразой такая беспечность и доверие становились всё опаснее.       – Штирлиц, – сказал он почти умоляюще, – давайте решим это сейчас, пожалуйста. Поймите, я не люблю, и попросту не могу, по долгу службы, чувствовать себя болваном в старом польском преферансе. Если я не буду владеть информацией в полном её объёме, мы просто не сможем работать дальше. А у нас нет сейчас времени на то, чтобы играть в шпионов и предателей, ход истории решают дни и недели. Я уважаю вас, Штирлиц, поэтому я дал вам время, и поэтому сейчас я даю вам второй шанс. Но при всём моём уважении, дорогой друг, или мы с вами решим всё немедленно и наедине, или я приглашу Мюллера. Благо он недалеко и, как вы слышали, горит желанием помочь мне, – плечи его против воли дёрнулись от воспоминания неприятного разговора и пронизывающего взгляда Мюллера. – Поверьте, я не хочу привлекать его к нашим с вами делам, но как бы мне ни было неприятно, я сделаю это ради благополучия и безопасности Рейха и нации. Шелленбергу стало противно от самого себя, от того, что он прикрывается лозунгами, которые кропотливо сочинял доктор Геббельс, а ещё более – от усталого, понимающего взгляда Штирлица. Но он не мог ждать больше, отвратительное чувство неопределённости давило на него, мешало легко дышать, сковывало движения, рождало страх.       Он хотел было сам докопаться до истины, изучить личное дело Штирлица более тщательно, чтобы понять, когда русские впервые вышли на контакт с ним, на чём они его взяли и в каком объёме происходит их сотрудничество, но оказалось, что к архивам городов, где тот начинал работать, более доступа нет, а перебирать бумажки здесь, в архиве их ведомства нет смысла: «выдержан, ариец, не замечен, отмечен наградами…» – чепуха, а не данные. Он отдавал себе отчёт в том, что можно задать вопрос Штирлицу напрямую о его связях с русскими, потребовать гарантий взамен работы в их пользу, но он слишком хорошо знал своего заместителя. Если переторопить события, слишком давить, то можно поломать всю игру, а она могла оказаться интересной и крайне перспективной в будущем. Нет, давить нельзя. Нужно добиться от него максимальной искренности, оставляя при этом пространство для манёвра.       – Мне жаль, что вы сочли мои объяснения недостаточными, а меня самого обманщиком и предателем, – тихо сказал Штирлиц. Шелленберг оттолкнулся от стола, походил по кабинету, остановился возле книжного шкафа, достал книгу в сафьяновом переплёте, бездумно полистал и поставил обратно на полку.       – А вы ничего и не сказали мне, Штирлиц, вы лишь наметили, обрисовали общие черты. А правду нельзя обозначать: либо её произносят, чего бы это ни стоило, либо лгут. Или – или. В какие игры вы играете за моей спиной? И зачем впутываете в них меня? Штирлиц о чём-то сосредоточенно раздумывал, глядя на дубово-янтарное бренди в рюмке, Шелленберг начал даже сомневаться, слушал ли он его. Но внезапно тот поднялся из кресла, поставив рюмку прямо на ковёр, резким движением потушил сигарету в пепельнице и подошёл так близко, что это даже испугало.       – Вы правы, оберфюрер, вам, как никому другому, стоит знать правду. «Решил признаться, что связался с русскими? – прокручивал в голове варианты шеф внешнеполитической разведки – Так сразу? В ситуации, из которой есть выходов семь, как минимум, и это только на первый взгляд? А я так уважал его за профессионализм». Но следующая мысль, внезапная и пугающая самим фактом своего появления, обдала холодом. «Если он сейчас скажет про русских, как лучше мне будет оправдать в его глазах то, что я на самом деле блефовал? Ведь я не позову Мюллера и не отдам его гестапо. На чём лучше сыграть? На том, что теперь он в моей власти и будет пешкой в моей партии в обмен на свою жизнь? На том, что связь с русскими полезна нашему отделу? Или на том, что я не верю в успех Германии, поэтому его жизнь и моё сотрудничество с ним, станут моим алиби в будущем. Да! Я знаю, что Макс меня недолюбливает и считает тщеславным приспособленцем, выбившимся в люди. Личная заинтересованность будет веским и вполне правдоподобным оправданием в его глазах». Штирлиц тем временем продолжил:       – Надеюсь, что, узнав правду, вы убедитесь, что ваших интересов своими действиями я не предавал. Вальтер даже облегчённо выдохнул, расслабляясь – может, он сам себя загнал в ловушку и русские – всего лишь плод его воображения? Вот сейчас Макс скажет, что выполняет задание Бормана или Кальтенбруннера, они снова выпьют и вернутся к гостям, спокойно жить и работать дальше – но в следующую же секунду Шелленберг потерял возможность дышать, потому что Штирлиц крепко взял его за плечо и притянул к себе. «Убьёт, – подумал Вальтер. – Доигрался. Звук выстрела, конечно, услышат, но я запер дверь, пока они вскроют её, он успеет уйти через окно, а если у него нож, то…». Додумать он не успел, потому что Штирлиц порывисто и даже грубо его поцеловал. Шелленберг не представлял, секунду или несколько десятков минут длился даже не поцелуй – прикосновение плотно сомкнутых губ, он потерял ощущение времени и себя самого. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в горле, голова кружилась. Но он смог собраться с последними силами и отстраниться. Он не оттолкнул Штирлица, который явно сошёл с ума, не ударил его, он лишь немного отодвинулся назад, нашарил ладонью спасительную столешницу и почему-то шёпотом спросил:       – Вы успели выпить сверх меры в моё отсутствие?       – Вообще не пил до вашего прихода, – прозвучал такой же тихий ответ.       – На что тогда вы сейчас намекаете?       – Я не намекаю, оберфюрер, я объясняю вам правду. Открыто и честно, как вы и просили. Говорить пришлось бы долго, и вы навряд ли поверили бы словам.       – Уж не хотите ли вы сказать, что вы … У Штирлица вдруг сделалось такое страдальческое лицо, что Вальтер не решился заканчивать фразу. Вместо этого он, прикрыв глаза рукой, сказал:       – Это безумие, Штирлиц. Таким вещам не место в нашей организации в такое время. Но вместо раскаяния или извинений он внезапно услышал смех. Шелленберг отнял руку от лица и зло посмотрел на него.       – Чему вы, Штирлиц?       – Вас смущает только это? Организация и время? «Это провал! – ясно понял Шелленберг».       И ему внезапно стало так легко, будто в груди лопнуло что-то давившее и терзавшее его не один месяц. Он вдруг дал себе отчёт – бога ради, как разведчик с его опытом может быть таким профаном в собственных чувствах? – почему долгие разговоры со Штирлицем вызывали в нём те ощущения, которым он долго не мог – или попросту боялся? – подобрать определение, почему ему было так хорошо и спокойно в его доме, почему он так полюбил ходить вместе с ним на стадион, хотя раньше к футболу был абсолютно равнодушен, почему его порой так смущали, хоть он это всегда тщательно скрывал, слишком дружеские и откровенные шутки Штирлица, наконец – почему мысль о предательстве Штирлицем Рейха и интересов фюрера так его пугала. Только сейчас, поняв, что интересы фюрера тут совершенно ни при чём, он тоже засмеялся, весело и легко, как в былые дни, как отвык смеяться в последнее время. Штирлиц, однако, расценил его веселье превратно.       – Я не могу открыть вам всей правды, пока не могу, но я прошу вас верить мне, потому что я не смогу предать вас, кто бы мне ни приказал. Уже не смогу. Вы спрашивали, почему в план нашего будущего спасения я включаю вас? Медленно приблизившись, он поцеловал его снова. В этот раз осторожно и почти нежно: положив ладонь ему на шею, а другой рукой легко сжав ледяные пальцы своего шефа.       – Это считайте последней просьбой приговоренного к смерти. Я понимаю, что вы шокированы, ведь вы относились ко мне как к коллеге, к товарищу по партии и верному сотруднику, доверяли мне, и вдруг такая мерзость, и гадость. Теперь можете звать Мюллера, рассказывать ему о предательстве интересов партии, хотя мне не нужен конвой, просто скажите… Догадывался ли он, что Шелленберг не отдаст такого приказа? «И как таких несообразительных русские привлекают к своей разведке?».       – И как таких несообразительных привлекают к разведке? – спросил он, опуская уточнение про русских. – Если вы так слепы, что не замечаете того, что происходит непосредственно возле вас, то я опасаюсь, что те данные по Праге, которые вы мне передали, тоже могут содержать много неточностей. Вдруг, вы и там что-то не заметили, а? Штирлиц смотрел на него с удивлённым недоверием, но через несколько секунд напряжённых размышлений всё же смог, как бывало всегда, верно истолковать скрытый смысл сказанного. В конце концов, ему было не привыкать разгадывать и более сложные загадки. Он замер, пристально глядя в глаза, будто искал в глубине ответного взгляда подвох. Сократив расстояние между ними ещё на миллиметр, он снова остановился, будто теперь ему было необходимо подтверждение. Минутой раньше такие условности его не волновали. Это было неразумно, это было безрассудно и просто напросто опасно. «Вас погубит авантюризм, Вальтер» – часто повторял Гейдрих. Гейдрих ненавидел авантюры, но его погубила бомба чехословацких диверсантов. Вальтер чуть приподнялся – Макс был выше ростом – и поцеловал его сам, с удовольствием наблюдая за выражением удивления, граничащего с шоком, на его лице. Туше! Два умных человека зачастую понимают друг друга без лишних слов, вот и сейчас не понадобились дополнительные уточнения и объяснения. Штирлиц, разорвав поцелуй, крепко обнял его, прижимаясь лбом к виску.       «Бедный, – про себя пожалел его Шелленберг, обнимая крепче, притягивая ближе. – Сколько ему пришлось скрывать это, взвешивать каждое слово в наших беседах, чтобы не выдать себя. Он же мог просто…Стоп. Он не мог, никак не мог. Разве он не знает, что в наших реалиях лучше быть агентом Сталина еврейского происхождения, чем испытывать подобные чувства к представителю своего пола – еврея ждёт не столь суровое наказание, а еврея-агента, возможно, даже привлекут к сотрудничеству, а у него же вариант всего один. Безопасней всего ему было молчать. Это моя вина, он бы молчал и дальше, а я не оставил ему выбора своим допросом, он же предпочёл честность. И я первый указал ему на возможность таких чувств на примере Гесса. Каким возмущённым он тогда был. А что потом? Размышлял об этой ситуации и додумался до такого? Снова виноват я, снова. Ему стоило бы ненавидеть меня». Вальтер закрыл глаза, уткнувшись лбом в плечо Макса, стараясь разобраться, осознать и принять то, что сейчас происходит. Признать свои чувства было бы смертельной ошибкой, а отрицать их – ложью. Но имел ли он вообще право на них, имели ли они оба? Вправе ли они были воспользоваться этим шансом? Был ли он у них? Кажется, он, задумавшись, слишком тяжело вздохнул, потому что Штирлиц тут же отстранился и, глубоко заглянув ему в глаза, серьёзно спросил:       – Адмирал не обидится, если мы покинем его торжество раньше? И всё тело Шелленберга проняло ознобом, когда он, коснувшись губами его шеи, прошептал:       – Как думаете, Вальтер?       – Вальтер? – Гита уже не первый раз пыталась привлечь его внимание.       – Да-да, простите, госпожа Петерсен, на чём мы остановились? – Шелленберг вынырнул из своей задумчивости и улыбнулся спутнице, впрочем, улыбка его вышла невесёлой и натянутой.       – На Италии, – напомнила журналистка.       – Да, Италия, конечно, – он сделал несколько глотков воды. – Италия вступила в войну на нашей стороне в сороковом году, объявив войну Великобритании и Франции. Гитлер относился к Италии противоречиво. Естественно, что мы считали себя в союзнических отношениях главными, с чем не мог смириться Муссолини…       – Постойте, – Гита удивлённо округлила глаза, – мы ведь не о войне. Сегодня мы не говорим о книге, помните? Вы рассказывали о ваших поездках сюда.       – Мои поездки сюда не представляют никакого интереса для истории, дорогая госпожа Петерсен. В основном я посещал санатории и врачей. Скука, право слово. Он снова улыбнулся, не поднимая на неё взгляда, и без интереса поковырял вилкой поданный ему вегетарианский салат. Затем взял стакан, налил немного воды и накапал туда несколько капель лекарства из ближайшего к нему пузырька. Гита посмотрела на батарею подобных пузырьков, что окружала его прибор, и ей отчего-то стало до невозможности жаль его. Она отодвинула свою лазанью, к которой даже не успела прикоснуться, и залпом допила оставшееся в бокале вино. Она ловила себя на мысли, что с каждым днём она жалеет его всё больше, что ей хотелось бы что-то сделать для него. Но что она могла?       – Отчего вы загрустили? – Шелленберг насмешливо прищурился и вновь наполнил её бокал.       – Я не знаю, Вальтер, – ответила она, добавив про себя: «…чем помочь вам, но я бы сделала всё, чтобы вам не было так тяжело».       – Что ж, значит, вас просто нужно отвлечь? Извольте. Если вас так интересует Италия, то я расскажу вам о том, как Муссолини решил порадовать Гитлера своим музицированием на скрипке. Гитлер остался так доволен его талантами, что позже адъютанта, который по просьбе Муссолини принёс ему инструмент, разжаловали до рядового и отправили на фронт.

❧~♖~ ⚔ ~♜~☙

В следующий раз они встретились через несколько дней после их замечательной прогулки в город, им снова предстояла встреча тет-а-тет. Клаус уверил Гиту, что он останется разбирать собранный материал для отправки шефу, и как-то подозрительно улыбался, провожая её. Делать нечего – долг журналиста превыше всего.       Сегодня Шелленберг был настроен исключительно по-деловому. Он разложил на столе свои заметки, объяснив, что их беседы освежают его память и ему бы хотелось затронуть события, не включённые в первоначальный план. Они поговорили о виртуозной операции германской разведки против «Красной капеллы», о борьбе с советским шпионажем и кадровой политике Гиммлера. Последний пункт плавно перетёк в рассказ о попытках подготовки заключения компромиссного мира.       – Вы рискнули искать мира в то время, когда Германия одерживала одну за другой блестящие победы? – Гиту удивляла сама возможность подобного.       – Как я уже говорил ранее, госпожа Петерсен, – Шелленберг отложил свои записи и закурил, обращаясь к воспоминаниям, – любому здравомыслящему человеку всё стало очевидно задолго до сорок пятого года. Я искренне надеялся, что мой шеф тоже не утратил трезвость ума, поэтому я все-таки решился поделиться с Гиммлером мыслями ещё не о заключении мира, но, так сказать, о подготовке запасного аэродрома. Правда, мне следовало ожидать, что он как следует отчитает меня за сомнения в окончательной победе Германии. И действительно, во время моего доклада Гиммлер проявил большое недоверие. Он назвал меня пессимистом, даже пораженцем.       – Но вам удалось убедить его в необходимости таких превентивных мер?       – Удалось, но, к сожалению, только по прошествии нескольких лет. Меня особенно беспокоило то, что наше высшее руководство в результате узости своих политических взглядов не представляло себе реальной ситуации, несмотря на всё большее количество доказательств, собранных нашей разведкой, и невозмутимо прикрывались догмами. Такая же судьба постигла и мой подробный доклад о действительном оборонном потенциале Советского Союза и о силе русской армии, который я вплоть до мельчайших деталей подкрепил соответствующими документами. Если бы Гиммлер прислушался, пускай не ко мне, хоть к голосу разума ещё тогда… Шелленберг замолчал, не договорив, поэтому Гите пришлось привлечь его внимание:       – Что было бы тогда?       – Могу лишь предположить, что многого могло бы не быть.       – Однако, несмотря на недоверие Гиммлера к вашему докладу он, вероятно, прислушался к нему, если вы не понесли наказания за пораженческие взгляды? – попытки поиска мира в самом начале войны заинтересовали Гиту не на шутку.       – Официальные доклады – всего лишь внешнее проявление того, что решается на неофициальных встречах, моя дорогая, – Шелленберг расцвёл в любезной улыбке. Шелленберг расцвёл в любезной улыбке. Застать Гиммлера в неформальной обстановке, не окружённого генералами и адъютантами, и, кажется, в благостном настроении было большой удачей. А удача в жизни разведчика всегда занимает важное место.       – Хайль Гитлер! – Шелленберг вскинул руку в приветствии и улыбнулся ещё шире.       – Хайль Гитлер, – хорошее настроение Гиммлера, казалось, мгновенно улетучилось. Он смерил подчинённого недовольным взглядом и вновь повернулся к окну в фойе. – Что ж, кажется, весь цвет партии в сборе этим вечером?       – Как можно было пропустить такое событие, рейхсфюрер? – Шелленберг взял два бокала с шампанским с подноса услужливо подоспевшего официанта и протянул один шефу. – Когда здание оперы пострадало от бомбёжки, многие считали, что так скоро восстановить его не удастся, но вот, всего через год с небольшим, мы присутствуем на грандиозном открытии, и сразу постановкой оперы Вагнера. Это ли не проявление торжества и величия нашей нации? Гиммлер едва заметно поморщился, но вслух согласился:       – Фюрер по-особенному относится к произведениям Вагнера. Он бы оценил эту постановку «Нюрнбергских мейстерзингеров», если бы ему не помешали неотложные дела.       – Сейчас такое время, очень много дел, которые не терпят отлагательств.       – Это всё временные трудности, – безучастно отозвался Гиммлер. Шелленберг нарочито отстранённо хмыкнул, но промолчал, будто задумавшись над чем-то. Гиммлер заинтересованно посмотрел на него, выждал с минуту, и с заметным раздражением всё же спросил:       – Вас что-то позабавило в моих словах, Вальтер?       – Ни в коем случае, рейхсфюрер, – Шелленберг даже попытался наметить почтительный поклон. – Я просто вспомнил слова моего учителя из далёкого прошлого. И снова замолчал, зная, что главное – заинтересовать и завладеть вниманием шефа.       – И чему же он вас учил? – не выдержал Гиммлер.       – Тогда, обучаясь на юридическом факультете, я был стажёром в судебном зале, и однажды, в личной дружеской беседе председатель суда сказал мне, что в жизни, человек встречается с настолько разными оценками проблем, что ему никогда не помешает вспомнить о возможности альтернативы. Вы сказали, что наши трудности временные, рейхсфюрер, я доверяю вашему мнению всецело, просто подумалось, – он выдержал ещё одну эффектную паузу, – не следует ли и нам не забывать об альтернативах? Гиммлер смотрел удивлённо из-за сверкающих стёкол своего пенсне со смешанным выражением любопытства и недоверия. Шелленберг выдержал его взгляд и продолжил:       – Но это так, пришлось к слову. Конечно же, подобные разговоры вовсе ни к чему в такой прекрасный вечер в этом замечательном месте, – он обвёл бокалом фойе театра.       – Вы что же, – тихо и зло спросил Гиммлер, – снова пытаетесь свернуть к обсуждению своих постыдных, отвратительных, недостойных национал-социалиста идей?       – Как бы я посмел? – наигранно возмутился Шелленберг. – Я просто рассказал вам старую историю из моей юности. Это вы углядели в этом скрытый намёк. Мой доклад так встревожил вас? Вы обдумывали его? Ну раз уж наш разговор непостижимым образом коснулся этой темы, то я осмелюсь спросить. Не переменилось ли ваше мнение касательно моих доводов о том, что нам нужно иметь запасные варианты, если вдруг, невероятным, разумеется, образом, всё сложится не в интересах Германии? Гиммлер стоял совершенно ошеломлённый. Лишь после томительного молчания он обрёл дар речи:       – Вальтер, вы что, с ума сошли? – голос его почти дрожал. – Вы не в себе? Как вы вообще осмелились разговаривать со мной в таком тоне и предлагать мне подобное? Шелленберг покаянно опустил голову.       – Я знал, рейхсфюрер, что вы прореагируете на мои слова именно так. Я даже думал, что мне придется ещё хуже.       – Вы заработались, вам необходимо на несколько недель уйти в отпуск, – Гиммлер едва заметно подрагивающими пальцами стянул пенсне с носа и принялся нервно протирать стёкла платком. – Отдохните, Вальтер, и выбросьте из головы подобные мысли. Голос его, правда, был уже не таким раздражённым. Шелленберг решил закрепить свой успех:       – Рейхсфюрер, сейчас Германия находится на вершине своего могущества и ещё имеет неплохие шансы вынудить своих противников пойти на договорённости различного толка. Гиммлер тяжело вздохнул, покачал бокал из стороны в сторону и сделал большой глоток шампанского.       – Пока советчиком фюрера является Риббентроп, этого не произойдет, – произнес он, как будто разговаривая с самим собой.       – Возможно, некоторых государственных деятелей необходимо менять, когда того требуют обстоятельства? – торопливо предположил Шелленберг, пока настроение Гиммлера не изменилось. – И, возможно, нынешние обстоятельства требуют смены Риббентропа? Сейчас было очень важно утвердить его в решимости действовать и вырвать у него согласие.       – Какой результат будут иметь ваши идеи на практике? Откуда вы знаете, что вся эта история не ударит по нам самим, как бумеранг? – Гиммлер задумчиво покрутил на пальце кольцо – верный признак того, что он сосредоточенно размышляет.       – Если вести переговоры как следует, эту возможность можно предотвратить, – возразил Шелленберг.       – Предположим на мгновение, что я одобряю ваш план, – сказал Гиммлер, одним глотком допив шампанское и поставив опустевший бокал на подоконник, – но с тем условием, что в случае, если вы в ходе ваших приготовлений совершите серьезную ошибку, я моментально откажусь от вас.       – Разумеется, рейхсфюрер, – Шелленберг вновь учтиво поклонился. – Вся ответственность целиком и полностью ляжет на меня.       – Сейчас рано говорить предметно, Вальтер, но я обещаю спокойно обдумать ваши доводы, – Гиммлер решительно разгладил складки на рукаве. – Теперь прошу простить, я не хочу пропустить речь доктора Геббельса перед началом, и вам не советую пренебрегать этим воодушевляющим выступлением. Возможно, энтузиазм и патриотизм Геббельса сможет вселить и в вас победный настрой.       Шелленберг застыл на месте, провожая шефа взглядом, не в силах даже пошевелиться от радости. Он получил санкцию? Ему предоставили свободу действий? Это было намного больше, чем он мечтал достичь, начиная сегодняшний разговор. Гиммлер правда согласился обдумать план переговоров? Что они добавляют в это шампанское?! Взяв с подноса ещё один бокал и осушив его залпом, Шелленберг быстрым шагом направился в зрительный зал, чувствуя за спиной крылья, совсем как у вагнеровских валькирий, которые понесут его к победе. Занимая своё кресло в ложе у края сцены рядом со Штирлицем, он посетовал вполголоса:       – Я надеялся, что вы выберете места поскромнее. Что-то более подходящее для тех, кто не жалея себя борется за идеалы национал-социализма.       – Мне подумалось, что тем, кто не жалея себя борется за идеалы национал-социализма, порой необходимо немного отдохнуть в комфортной обстановке, – улыбнулся Штирлиц, не отводя взгляда от сцены, где шли последние приготовления к выступлению Геббельса. – И потом, вы слишком поздно решились посетить это мероприятие, все приличествующие духу всеобщего равенства места были уже заняты.       – Не злитесь, я ничего не имею против, во мне сейчас говорит азарт недавней беседы с рейхсфюрером. Штирлиц развернулся в кресле, глядя на него с неподдельным интересом.       – Не здесь, – Шелленберг понизил голос, отвечая на незаданный вопрос. – Пересказывать подобное лучше там, где не так многолюдно.       – Но в нашей ложе никого нет.       – Даже у стен есть уши, Штирлиц, вам ли не знать. Свет в зале погас, лучи прожекторов выхватили пока ещё пустующую трибуну на сцене.       – А в общих чертах, – Штирлиц придвинулся ближе, пристроив локоть на подлокотник соседнего кресла, – как всё прошло?       – Неплохо, – Шелленберг прерывисто выдохнул, только сейчас осознавая, что он сделал. – Кажется, лучше, чем я мог предположить. Штирлиц усмехнулся, покачал головой и осторожно сжал его пальцы.       – Поздравляю вас с очередной победой.       Это было необычно. Прикосновения. После всего, что случилось недавно, могло подуматься, что это станет обыденностью, но этого не произошло. Они сделали робкую, неуклюжую попытку прояснить свои чувства, но всё запуталось ещё больше. Да, тогда они покинули торжество в честь именин адмирала раньше остальных гостей, но лишь затем, чтобы молчать всю дорогу, а возле дома Вальтера сдержано распрощаться до следующего рабочего дня. Они оба негласно решили разобраться во всём постепенно, без спешки. Поэтому никто из них не возвращался к тому разговору в кабинете Канариса. На словах не обращались. На деле же Штирлиц скрывал мимолётную улыбку, когда на совещаниях Шелленберг, как бы невзначай, ловил его взгляд, сам Вальтер, прохаживаясь по кабинету во время доклада, мог остановиться в задумчивости, машинально кладя ладонь на плечо своего заместителя, якобы делая акцент на высказанном тезисе, его личный шофёр частенько слонялся без дела, потому что шеф теперь всё чаще принимал предложение своего зама подвезти его до дома, рассмотрение документов затягивалось, потому что Макс склонялся слишком близко к его плечу, вглядываясь в текст, и прерывать его не хотелось…вдруг, он не успел прочитать, а Вальтер же неизменно касался пальцами его руки, когда они оба рассматривали карты, чтобы привлечь его внимание, разумеется, менять положение рук, однако, никто из них не спешил. Вот и сейчас. Одобрительный жест дружеской поддержки Штирлица несколько затянулся. Зал взорвался громовыми аплодисментами, приветствуя вышедшего на сцену Геббельса, а Шелленберг в полумраке ложи перевернул руку ладонью вверх, переплетая их пальцы. Кажется, сегодня поистине вечер решительных действий. Кто бы мог подумать, что из двух сегодняшних встреч в опере, лично для Шелленберга именно эта, вторая, оказалась важнее. Штирлиц продолжал улыбаться, глядя на него. Потом сжал его руку сильнее и повернулся к сцене. Вполне вероятно, что обе его сегодняшних эскапады повлекут за собой ещё множество сложностей и проблем, но Вальтер был слишком большим идеалистом и твердо верил в успех своего дела.       – Тогда я ещё был слишком большим идеалистом и твердо верил в успех своего дела, – закончил Шелленберг свой рассказ о разговоре с Гиммлером, который по праву можно было бы назвать блестящим примером дипломатии и таланта убеждения. – Действительность же заставила меня пережить одно разочарование за другим, длинная цепь которых слишком редко прерывалась вспышкой надежды.       – Значит, Гиммлер всё же принял ваши доводы касательно необходимости переговоров с вашими тогдашними противниками? – уточнила Гита.       – Не сразу, но принял. Правда, когда он утвердился в этой мысли и стал считать её своей, время было упущено. К чему это привело, полагаю, вам прекрасно известно.       – А как дальше развивались события по поиску путей мирного урегулирования?       – До того, как мы всерьёз начали искать эти пути, было много других событий. Давайте обо всём по порядку. Если вы не против, госпожа Петерсен, продолжим восстанавливать хронологию в следующую нашу встречу. Я чувствую необходимость, обдумать всё в более спокойной обстановке, чтобы чётче изложить свои мысли вам.       – Конечно, от этого ваша книга только выиграет, – согласно кивнула Гита, убирая диктофон в сумочку.

❧~♖~ ⚔ ~♜~☙

На следующее утро Гюнтер передал им с Клаусом приглашение своего шефа присоединиться к нему за завтраком. Шелленберг сразу извинился – санаторий, уж простите! – за свой шёлковый домашний халат поверх сорочки и задержку из-за разговора с врачом. Вид у него сегодня был ещё более усталый и нездоровый. Он курил больше обычного и рассказывал о противостоянии Гиммлера и Канариса, об очередных повышениях, о «Черной капелле». Когда Гита уточнила, в какую из глав лучше вставить этот материал, он безучастно пожал плечами, ответив:       – Вы, как редактор, имеете право компоновать информацию так, как считаете нужным. После этого встал из кресла и подошёл к окну, держась за бок, чуть пониже рёбер.       Она помнила отзывы о Шелленберге в круге её знакомых, многие говорили, что он отличный лицедей, и, находясь в невыгодной ситуации, умеет создать нужное ему впечатление, и что для достижения намеченной цели, если надо – пойдёт по трупам. Она отлично осознавала, кто этот человек и чем он может быть опасен, но проведя с ним столько времени, ничего не могла с собой поделать. Сейчас, с тоской глядя на то, как он морщась запивает водой очередное лекарство, Гита думала только о том, что над этим ещё молодым, образованным, интересным, притягивающим к себе человеком в скором времени возьмет верх его смертельная болезнь. У него было мало физических сил, но завидная сила воли, поэтому, несмотря на плохое самочувствие, он продолжал во всех красках вспоминать события прошлых лет.       – Канарис намеревался пригласить меня принять участие в созываемом в Мадриде совещании его так называемой «Военной организации Испании и Португалии». Адмирал был большой знаток и любитель Испании, если хотите знать. Однажды он порекомендовал мне к прочтению исторический роман «Веллингтон в Испании», вокруг которого между нами однажды жаркой испанской ночью разгорелся нешуточный спор. Гита усмехнулась и пометила для себя в блокноте этот литературный оборот. Шерц ведь велел сохранять стиль автора.       – Совещание в Мадриде окончилось успехом для вас?       – Мне не повезло со здоровьем и тогда, я умудрился заболеть по приезде, но нашу позицию там достойно представил мой заместитель.       – Если снова вернуться к личности вашего заместителя?... – робко обратилась к интересующей её теме Гита.       – Мы говорим об адмирале Канарисе, если я не ошибаюсь, – холодно прервал её Шелленберг.       – Мы говорим об адмирале Канарисе, если я не ошибаюсь, – холодно прервал его Шелленберг.       – И я ни в коем случае не хочу умалять его заслуг и талантов, – Штирлиц примирительно поднял правую руку, левой – резко выкручивая руль. Шелленберг инстинктивно сжал пальцы на ручке двери, манера Макса водить немного нервировала его, хоть он бы никогда в этом не признался.       – К чему тогда ты завёл этот разговор? Думаешь, он не справится с простейшим докладом?       – Пойми, Вальтер, – Штирлиц на мгновение напрягся, обращение по имени всё ещё давалось с некоторыми заминками, – от этого доклада будет зависеть не только успех операции, но и судьба самого адмирала.       – Он руководил военной разведкой задолго до того, как мы с тобой пришли в эту профессию, – отмахнулся Шелленберг. – Вряд ли ему нужна наша помощь.       – Подумай о том, как отнесётся к его выступлению рейхсфюрер, если получит эту информацию с комментариями Мюллера. То, что он собирается озвучить – профессиональное самоубийство для него, возможно, не только профессиональное. Ты должен убедить его принять твою версию доклада.       – Останови машину, – резко потребовал Вальтер. Штирлиц покорно сбавил скорость и свернул к обочине. Заглушив мотор, он развернулся и какое-то время молча смотрел на своего шефа. Не в силах больше выносить этот пристальный взгляд, Шелленберг открыл дверь и вышел в духоту испанской ночи. Пригородная дорога была пуста в столь поздний час, поэтому Вальтер прислонился к капоту машины и запрокинул голову к звёздному небу, наслаждаясь тишиной. Штирлиц, выждав минуту-другую, вышел следом и, встав рядом, легко толкнул его плечом:       – Ну что ты такой напряжённый? Просто поговори с адмиралом, вы друзья, он прислушается к тебе.       – Нам нужны испанцы, и именно его позиция убедит их, – Шелленберг вздохнул, всё ещё разглядывая небо. – Будем слишком осторожными в высказываниях, они нам не поверят.       – Будем убедительными и пожертвуем адмиралом? Вальтер проигнорировал сложный вопрос, вместо этого указав на звезду над своей головой:       – Смотри, это Сириус, её видно и у нас, но в южных широтах она особенно яркая.       – Это ты ещё Полярную не видел.       – Что, прости?       – Да так, ерунда. Штирлиц осторожно развернул его к себе. В своём упрямстве Шелленберг мог посоревноваться с кем угодно, поэтому, поддавшись чужим ладоням на своих плечах, он, конечно, повернулся к собеседнику, но продолжал смотреть в сторону.       – Вальтер, я не заставляю тебя действовать, просто обдумай мои слова и сравни риски. Поняв, что ответом его не удостоят, Штирлиц прибегнул к безотказному средству: мягко проведя пальцами по его щеке, он заставил Вальтера посмотреть на себя, медленно приблизившись, он какое-то время просто наблюдал за сменой эмоций в глазах напротив, а затем осторожно, будто имея дело со взрывоопасным веществом, коснулся его губ.       С их памятного разговора на приёме уже прошло несколько месяцев, не то, чтобы всё кардинально изменилось за это время, но к некоторым новым аспектам пришлось привыкать. В первую очередь, конечно, пришлось привыкнуть к самой мысли о возможности отношений подобного рода между ними. Когда с первым пунктом было покончено, надо было двигаться дальше, а Вальтер до сих пор испытывал некоторую неловкость, когда звал своего заместителя по имени, но к этому тоже нужно было привыкать, как и к его вечерним звонкам из командировок, с целью уточнить, всё ли в порядке в его отсутствие, к тому новому, чем теперь были наполнены их встречи, к мимолётным и не очень прикосновениям, к поцелуям. К поцелуям, на удивление, привыкнуть оказалось проще всего. Иногда даже посещала мысль, что тяжело будет отвыкать, но, к счастью, этого и не требовалось. Шелленберг до сих пор не мог убедительно ответить себе, почему поверил в искренность чувств своего заместителя, почему допустил возможность таких чувств у себя, но в последнее время искал такие аргументы всё реже и реже. Вот и сейчас, Канарис, звёзды на изумрудно-черничном небе, нервозность, испанцы, всё немного отошло на задний план, а ладонь Макса на пояснице, его пальцы, переплетённые с собственными и поцелуй, становящийся всё более настойчивым, напротив, занимали его мысли всё сильнее. Его притянули ближе, и он, коротко выдохнув, расслабился, повинуясь этому собственническому порыву, чуть приподнялся на носках и скрестил руки за шеей Макса. Он старался не задумываться, перерастут ли их отношения во что-то большее, и можно ли вообще считать это отношениями, он просто повиновался моменту. И сейчас момент подсказывал, что лучше всего будет положить обе ладони Максу на шею и проявить чуть больше инициативы и заинтересованности в происходящем. Хотя, кто мог усомниться в их обоюдной заинтересованности в этот момент? Штирлиц прижал его к машине, пришлось даже опереться рукой о её горячий капот, но он это едва ли почувствовал, ведь губы на его шее сейчас были куда горячее. Несколько минут назад Штирлиц просил его подумать, но сам же подло саботировал мыслительный процесс, потому что думать о чём-то ещё, кроме жаркого дыхания на своей коже, сильных пальцев, сжимающих запястье чуть ли не до боли и сбивчивого шёпота у своего уха, смысл которого ускользал, не получалось. Вальтер внезапно осознал, что их отношения рискуют перерасти во что-то большее в самое ближайшее время, когда обнаружил свои ладони под расстёгнутым пиджаком своего заместителя. Эта мысль немного отрезвила его, и он поспешил отстранить Макса от себя, поцеловав его куда-то в районе скулы напоследок.       – Боюсь, так мы не вернёмся в Мадрид до утра, – с виноватой улыбкой сказал он, всё ещё не убирая рук с плеч Штирлица.       – Прав, как всегда прав, – ответная улыбка была извиняющейся. Уже сев в машину, Шелленберг не отказал себе в удовольствии сделать замечание:       – Только не гони так быстро, глупо будет погибнуть в разгар войны на пустой дороге в Испании.       – Принято к исполнению, – согласно кивнул Штирлиц и аккуратно вывел машину на дорогу. Они проехали километров десять в молчании, пока Макс не решился нарушить его:       – Пообещаешь, что утром на свежую голову подумаешь над моими словами?       – Могу пообещать тебе только новое звание через полгода-год, – попытался отшутиться Шелленберг.       – Вальтер, я прошу тебя. Взгляд, брошенный на него, был лишён недавней нежности и теплоты. В конечном итоге пришлось сдаться.       – Хорошо, я обещаю, но только – подумать! Кажется, такой ответ Штирлица вполне устроил, он просто взял его за руку, больше ничего не говоря. Вести машину на такой деликатной скорости одной левой ему было совсем не сложно.       – Ему было совсем не сложно убедить испанцев, дипломатическому таланту Канариса не было равных, – милостиво решил продолжить рассказ Шелленберг, убедившись, что желание задавать неудобные вопросы у Гиты поубавилось.       – Вы смогли расширить свою агентурную сеть?       – Да, и весьма существенно. Правда, самого адмирала это не спасло, – в его голосе отчётливо слышалась грусть. – Но, в конце концов, его отстранение от дел помогло мне добиться желаемого и объединить военную и политическую разведку в единый аппарат.       – Почему же такой видный борец за идеалы Рейха, как адмирал, вдруг оказался не у дел? – удивилась Гита.       – Он не оказался не у дел, моя дорогая, – усмехнулся Шелленберг. – Он оказался в тюрьме. Видите ли, инициатива всегда была наказуема, в нашей структуре – подавно. У наших руководителей, в частности у Гейдриха, ещё давно возникли подозрения, что Канарис выдал врагу срок начала нашего наступления на Западе. Но они выжидали подходящего момента, чтобы нанести удар, и отплатить Канарису за всё зло, причиненное им, по их мнению, режиму. После нашей поездки в Мадрид напряжённость снова обострилась, что через время и привело к аресту адмирала. Абсурд, но даже его тёплое отношение к Франции, и к творчеству их молодой звезды Эдит Пиаф, было обращено против него.       – Но это же просто нелепо! – возмутилась журналистка. – Отправлять такого человека в тюрьму за любовь к определённой музыке.       – Давайте будем откровенны, не его любовь к французскому шансону стояла во главе угла при вынесении решения. Сам не знаю, почему я вспомнил этот факт. Странные особенности человеческой памяти. Странные особенности человеческой памяти – воспроизводить воспоминания не к месту и не ко времени. Прошло уже столько лет, а картины их первого совместного утра вставали перед глазами, будто яркий кинофильм. Вальтера разбудили – если за эти несколько часов он вообще успел полноценно уснуть – задорные французские песни по радио. Париж передавал концерт молоденькой певички Эдит Пиаф. Звук был приглушённым, доносящимся из гостиной внизу, но всё равно различимым. В доме самого Вальтера радио, ещё и настроенного на парижскую волну, поблизости от спальни не находилось. Именно эти несовпадения с привычным положением вещей и нарушили его сон. Он сел на кровати и стал медленно восстанавливать в памяти цепочку событий. И эти воспоминания заставляли его то хмуриться, то бороться с неконтролируемой улыбкой запоздалого стыда. Вдоволь наглядевшись на рисунок обоев, он встал, набросил халат, нашедшийся в кресле, и прошёлся по комнате, с любопытством рассматривая обстановку. Но в спальне не нашлось ничего интересного или необычного. Не было ни переносных раций, ни шифровальных машин, ни самих шифровок, даже «Капитала» Маркса не было. Зато на подоконнике обнаружилось несколько томиков Гёте, и пластинка с концертом Вагнера. Что она тут делала, осталось загадкой. Штирлиц вошёл в тот момент, когда он с интересом листал Шиллера       – Я разбудил тебя? Прости. Шелленберг предпочёл не оборачиваться. Руки Макса осторожно и несмело легли ему на пояс, но больше никаких действий не последовало. Вальтер вздохнул, закрыл книгу и подался назад, прижимаясь спиной к груди своего всё ещё – несмотря на все изменения последних месяцев, – заместителя. В тот же момент, словно повинуясь молчаливому приказу, объятия сомкнулись с какой-то жадной силой, а губы оберштурмбанфюрера СС, завербованного русской секретной службой – хотелось бы верить, что это лишь домыслы, но опровержений пока найти не удалось, – мягко коснулись изгиба шеи шефа разведывательного управления РСХА.       – Если твои часы идут верно, то уже семь утра, и мы опаздываем на работу.       – Мои часы всегда идут верно. И я уже сварил кофе, – Макс ответил вполне по-деловому, но заинтересованности в насущной проблеме не выказал, видимо, продолжение изучения тела своего непосредственного начальника волновало его сейчас гораздо больше. Шелленберг прикрыл глаза, сжал руку Штирлица, которая легла ему на живот, и расслабился в его объятиях. «Хорошо, что не вся немецкая разведка такая легкодоступная для завербованных агентов русских», – с улыбкой подумал он.       – Чему ты улыбаешься, Вальтер? Как быстро на смену привычному обращению «оберфюрер» пришло это «Вальтер», и каким голосом это произносилось в последнее время…совершенно особенным голосом. Привыкнуть к такому за короткое время было невозможно, поэтому Шелленберг снова внутренне вздрогнул, забывая выдохнуть. Он резко повернулся, игнорируя вопрос, и Штирлиц притянул его ещё ближе, перемещая ладонь куда-то в район лопаток.       – Оберфюрер, а как же работа? – Макс улыбнулся, даже не целуя, а просто касаясь губ. В этой спальне, в объятиях этого человека официальное обращение как никогда резало слух.       – Вам придётся продемонстрировать своё мастерство скоростного вождения чуть позже, чтобы наше опоздание было не столь значительным, – Вальтер ответил ему в тон и властно дёрнул его на себя, дав логическое продолжение намеченному поцелую.       – Надеюсь, вы не запланировали встречу с рейхсфюрером на сегодня? – насмешливо поинтересовался Штирлиц перед тем, как бережно уложить своего непосредственного начальника на кровать и провести кончиками пальцев по его груди, медленно спускаясь к поясу халата.       – Запланировал, но на вторую половину дня, предусмотрительно оставив утро, так сказать, выходным. Работа – не волк, Макс, в поле не убежит. Так, кажется, говорят русские?       – В лес, Вальтер, в лес не убежит, – успешно справившись с узлом пояса, он коснулся плеча Шелленберга, словно в первый раз изучая кожу, которая ещё хранила довольно заметные следы его прикосновений и его поцелуев, провёл ладонью вниз по его руке, тем самым намекая, что халат уже лишний. Ещё вечером, не знавший, куда от нервного напряжения девать глаза и руки, сейчас он уверенно проявлял инициативу и диктовал свою волю. Шелленберг всё понимал и отдавал себе отчёт, что наличие у его заместителя эмоциональной вовлечённости не совсем убедительный аргумент, что полностью верить ему он не может, но отчего-то верил: его словам, его рукам, его поцелуям, тому, что видел в его глазах этой ночью. Верил, что это не способ выполнить задание его новых руководителей, а личная инициатива, обдуманное решение и искреннее желание. Поэтому доверчиво согласился:       – Ну, в лес, значит в лес, – покорно сказал он, закусив губу и прикрывая глаза.       – Впрочем, я не так уж и силён в русских поговорках, оберфюрер. Даже в этой ситуации Штирлиц продолжал контролировать себя.       – Изложи эту мысль подробно в рапорте на имя Мюллера. Вальтер запустил пальцы ему в волосы и нетерпеливо увлёк его в продолжительный и до искр под прикрытыми веками жаркий поцелуй. Всё происходящее между ними было неправильно настолько, насколько можно себе представить: как секретарь-коммунист у Мюллера, как желание фюрера организовать съезд пацифистов, но слишком потрясающе, чтобы отказать себе в удовольствии снова прикасаться, целовать, прижимать к себе так, чтобы воздуха не хватало обоим. Лёгкие отмеченного наградами спортсмена предательски отказались выполнять свои функции, и Вальтер буквально подавился вздохом, когда тёплые, ласковые руки коснулись плеч, груди, поспешно огладили живот и, одним слитным движением вернулись обратно. Макс бережно взял в ладони его лицо, заставляя чуть запрокинуть голову, подставиться под нежно-требовательные поцелуи. Вальтер рефлекторно сгрёб в кулак волосы на его затылке, но почти сразу же расслабился, рвано выдыхая и, положив ему на шею вторую руку, соединил пальцы. Притянул ближе и подался ближе сам. Успокаивая и успокаиваясь. Настаивая и подчиняясь. Было горячо, как открывать голыми руками капот перегревшегося Хорьха, опасно, как лгать в глаза рейхсфюреру, захватывало дух, как во время полёта с лётчиком-асом. Но торопливые поцелуи прекрасно снимали жар пылающего лица, заполошно бьющееся сердце отлично успокаивала уверенная ладонь на груди, а лгать, глядя в эти глаза, точно было за гранью умений опытного разведчика. Не сейчас, не здесь. И очень хотелось верить, что то невысказанное, что он видел в глазах напротив – тоже правда. Вальтер попытался было что-то сказать, но чужие губы не оставили ни малейшей возможности дискутировать, задавать вопросы, и даже дышать. С разговорами в то утро явно не задалось. С разговорами в то утро явно не задалось. Шелленберг неоднократно сбивался с мысли, путался в хронологии и подолгу раздумывал над тем или иным эпизодом. Но в конечном счёте вышел довольно красочный рассказ об их отношениях с адмиралом Канарисом, его влиянии на судьбу молодого Вальтера, их дружбе и блестящей карьере адмирала, завершившейся его арестом. Гита с болью слушала историю о том, как по распоряжению Мюллера Шелленбергу пришлось собственноручно арестовать Канариса, и как адмирал до последнего печалился о судьбе своего конвоира.       – Я объяснил ему цель моего визита и пообещал в течение часа ждать его в соседней комнате. Знаете, мне подумалось тогда, что он, – Шелленберг нахмурился и повёл рукой, – найдёт какой-то выход из ситуации для себя. Но он сказал мне: «Нет, Вальтер, о побеге не может быть и речи. Самоубийством кончать я тоже не собираюсь. Этим зверям понадобилось и Вас, мой дорогой, втянуть в это дело. Пообещайте, что будете осторожны, я давно знаю, что они следят и за Вами. Я буду молить Бога, чтобы судьба была более милостивой к Вам и не нанесла в один прекрасный день такого удара, который пришлось пережить мне». Только подумайте, его судьба была предрешена, но он продолжал беспокоиться обо мне. Он был человеком с сердцем невероятной доброты.       Покидая номер Шелленберга, Гита утвердилась в мысли, что если он и любил кого-то кроме Гейдриха, «человека с железным сердцем», то этим кем-то был «человек с сердцем невероятной доброты» – адмирал Канарис.

❧~♖~ ⚔ ~♜~☙

Их следующая встреча, состоявшаяся через несколько дней, обещала быть крайне продуктивной в плане работы. Планомерно, шаг за шагом, они по хронологии подбирались всё ближе к самым переломным событиям мировой истории. Требовалось уделить как можно больше внимания мелочам, не упустив из вида важных деталей.       Всё в воздухе и природе знаменовало полноправное вступление лета в свои законные права: утренние туманы с озера перестали быть такими густыми, из вечеров исчезла зябкость, а ветер доносил с разогретых солнцем гор пряный смолянисто-хвойный запах. И казалось, что рабочая сосредоточенность сегодня была присуща только Гите с Клаусом. Шелленберг, напротив, был расслаблен и пребывал в явно приподнятом расположении духа. Шелленберг, был расслаблен и пребывал в явно приподнятом расположении духа, несмотря на необычность ситуации. Полчаса назад они выехали из Берлина и теперь проезжали стройные, практически картинные, ряды соснового леса. Он наконец прекратил созерцать пейзажи и повернулся к своему заместителю, вопросительно приподнимая бровь.       – Это своего рода рабочая необходимость, – ответил на незаданный вопрос Штирлиц и остановил машину на обочине.       – И что же такого необходимого привело нас сюда? – с лёгкой насмешкой спросил Вальтер, выходя на дорогу.       – Забота о сохранности личного состава, – отрапортовал Штирлиц, выходя следом и открывая багажник. – Если бы я ещё полдня собирал по крупицам обрывочные данные по Италии, клянусь, у тебя стало бы на несколько сотрудников меньше. Шелленберг лишь улыбнулся, качая головой, а Штирлиц, выудив довольно вместительную плетёную корзину, захлопнул багажник и, сойдя с дороги, пошёл в сторону леса.       – Я дал им время подготовить сводный отчёт, у нас есть несколько часов, – он остановился и выжидательно обернулся. – Пойдём?       Они шли по узкой тропинке, петляющей среди могучих вековых сосен, летнее солнце ощутимо припекало, густой смоляной воздух был расчерчен желтыми стволами деревьев и белыми солнечными лучами, пробившимися сквозь игольчатые кроны. Место было тихое и совершенно безлюдное, а оттого казалось необычным, почти мистическим. Вальтер решил не уточнять, откуда его провожатому так хорошо известна дорога. Тем более, что она закончилась. Они вышли на некое подобие пляжа с белым песком вокруг чёрного практически озёра. Шелленберг не смог сдержать восхищённого выдоха. Он видел много красивых мест, и дубовые перелески возле Науэна, и громадные леса возле Заксенхаузена, и озёра Швейцарии, и итальянские бухты, но это небольшое озерцо неподалёку от Берлина, в окружении желто-сизых сосен отчего-то сейчас казалось самым невероятным из виденного ранее.       – Нравится? – с улыбкой поинтересовался Штирлиц, видя завороженность своего гостя. Именно так сейчас Шелленберг себя и чувствовал, словно был в гостях, будто гостеприимный хозяин пустил его на свою территорию.       – Очень, – он наконец смог совладать с эмоциями. – Здесь потрясающе красиво.       – Знаю, – кивнул Штирлиц, расстилая на песке клетчатый плед.       – Что же это получается? Посреди рабочего дня ты пригласил меня на пикник? – спросил Вальтер, подходя ближе и глядя на него сверху-вниз.       – Очевидно, – Макс кивнул, не поднимая взгляда, и открыл корзинку. – Вайсбир. Твоё любимое. Шелленберг взял протянутую бутылку холодного пшеничного пива и опустился рядом на плед.       Старые сосны шумели на ветру, небо затягивала прозрачная дымка, по тёмному озерцу шла крупная рябь. Прогревшийся песок и прохладный ветер создавали удивительный контраст ощущений. Вальтер давно уже снял пиджак, закатал рукава рубашки и лежал сейчас, опрокинувшись на спину, устроив затылок на колене Макса. Тот в свою очередь пристроил руку ему на грудь и задумчиво жевал найденную тут же сосновую иголку, изредка лениво запуская пальцы в волосы Вальтера. Они оба молчали. Было что-то неизъяснимое, неуловимое в том, чтобы в разгар свершения грандиозных событий мировой истории сбежать из самого центра этих самых событий и теперь, сидя в идеальном безмолвствии, просто пить хорошее пиво и пытаться представить, что больше никого и ничего нет. Только они. Только здесь. Вальтер зажмурился и, раскинув руки, принялся пропускать сквозь пальцы горячий песок. Он слышал, как шумит ветер в сосновых кронах, как тихо плещется вода, как скандалят пролетающие над ними сороки. Расслабленно улыбнувшись, он вдохнул как можно глубже, будто пытался впитать в себя всё это разом вместе с воздухом. Макс перехватил его руку, в очередной раз сгребающую в горсть песок, мягко сжал его пальцы и поднёс их к своим губам. Выждав, когда поцелуи переместятся на запястье, Вальтер положил ладонь ему на щеку, поглаживая висок кончиками пальцев, и открыл глаза. Макс замер, сам прижимаясь щекой к его руке и просто смотрел на него. Смотрел с той неповторимой смесью теплоты, тоски, обречённости и нежности, как умел только он. Всё, во что в данный момент превратился весь мир – это синее небо, сплошь в бело-пепельных облаках, верхушки сосен и внимательный взгляд, даже не в глаза, куда-то намного глубже. Существовало ли сейчас что-то кроме этого? Шелленберг не был уверен.       – Послушай…– начал было он, сам не будучи уверенным, что именно хочет сказать. Но ему и не дали такой возможности, накрывая пальцами его губы. И Вальтер послушно замолчал, отнял чужую ладонь от лица и устроил её у себя на груди, накрыв сверху своей. Ещё минут через десять Штирлиц уверенно сказал:       – Нам уже пора.       – Определённо пора. Шелленберг согласно кивнул и сел, на несколько мгновений снова закрыл глаза и привалился плечом к груди Макса – от резкого подъёма закружилась голова, потом встал, подхватывая с пледа свой пиджак.       – Я должен поблагодарить тебя за эту вылазку? – спросил он по пути к машине.       – Не стоит, это лишнее. Дай бог она не последняя, – покачал головой Штирлиц и пошёл чуть впереди. Обратно тоже ехали в молчании. Вальтер курил, то ли для того, чтобы чем-то себя занять, то ли, чтобы скрыть напряжённость этой тишины. Уже на подъезде к Берлину, Штирлиц взял его руку, коротко пожимая пальцы, и ободряюще улыбнулся. Натянуто улыбнувшись в ответ, Шелленберг утвердился в мысли, что эта поездка никак не может стать единственной для них, её обязательно нужно повторить. Но война, проклятая война вечно путает все карты и диктует игру по своим правилам. В реалиях военного времени нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, порой – и в сегодняшнем тоже. А значит, им нужен мир. Шелленберг кивнул своим мыслям и вновь потянулся за сигаретной пачкой. Шелленберг кивнул своим мыслям и вновь потянулся за сигаретной пачкой.       – Вот мы и подошли к самому интересному и важному, – Клаус выложил на стол ранее полученные материалы и включил диктофон.       – Да, наши поиски мира действительно были самой серьёзной операцией. Шелленберг закурил свой «Кэмэл», внимательно проследил за тем, как догорела спичка, положил её в пепельницу элегантным жестом и продолжил:       – Думающим людям, образованным интеллектуалам, трезво оценивающим ситуацию, исход этой войны стал понятен уже после Сталинградской битвы, максимум – после сражения на Курской дуге, но основные решения, как вы понимаете, у нас принимали слепые фанатики. С ними-то и развернулась _наша_, – он выделил последнее местоимение, – борьба в последние военные годы.       – Мы изучили заметки, – Гита указала на папку, лежащую на столе, – ваш план был действительно безупречным.       – Он был бы ещё точнее и эффективнее, госпожа Петерсен, если бы те самые фанатики, о которых я говорил, не мешали его осуществлению.       – На чью поддержку вы рассчитывали в первую очередь?       – Гиммлера, конечно. Без его санкции у меня были связаны руки. Но именно Гиммлера было труднее всего убедить в верности и своевременности этого плана. Он уже был раздавлен страхом, который сам же возвёл в культ. Он уже был раздавлен страхом, который сам же возвёл в культ. Шелленберг понял это едва ли не с первых минут их встречи.       – Рейхсфюрер, так дальше нельзя. Вы должны понять: война проиграна! – сказал он своему шефу, который, устроившись возле камина, читал Плутарха; уютно трещали дубовые дрова, кофе был заварен настоящий, бразильский, пахло спокойствием и миром.       – Ах, Вальтер, не сгущайте краски, – откликнулся Гиммлер. – Вы вечно паникуете... Военные заверили меня, что наши победы неоспоримы, Рейх неприступен, успехи русских – досадная случайность.       – Сейчас осень сорок четвёртого, а не лето сорок первого, – парировал Шелленберг, сам не замечая того, что озвучил фразу Макса, сказанную им больше года назад. Хотя он уже ловил себя на мысли, что стал часто говорить его фразами. – Военные обязаны вам лгать, иначе вы прикажете расстрелять их. Они хотят выжить, поэтому лгут. А я хочу жить, потому и говорю вам ту правду, которую так неприятно слушать.       – Чего вы хотите от меня, Вальтер? – Гиммлер досадливо отложил Плутарха.       – Мы должны, и как можно скорее, найти каналы связи с Западом, рейхсфюрер. Дайте мне вашу санкцию, и я смогу разработать рабочий план для проведения таких переговоров. Я ничего не прошу, кроме вашего согласия.       – Вы знаете, что организация СС была создана как гвардия фюрера, Вальтер! Я, её создатель, не могу стать предателем, – Гиммлер отрицательно покачал головой, но Шелленберг чётко видел признаки колебания и нерешимости на его лице. – Я не могу предать прошлое! Вы не помните тех дней, когда мы шли к власти, вы не помните тех лет триумфа, когда мы все были как братья, когда мы... Шелленберг, чувствуя непомерную усталость и злость, раздраженно перебил:       – Рейхсфюрер, какие братья? О чем вы? Разве Рэм не был братом фюрера? Или Штрассер? Но ведь их расстреливали, как бешеных собак. Не надо о прошлом, рейхсфюрер! Думайте о будущем...       – Вы снова пытаетесь навязать мне свои пораженческие взгляды. Как вы смете предлагать такое? Как мы объясним своё предательство нации, которая боготворит фюрера? «И этот человек возглавлял СС, – подумал Шелленберг тоскливо. – Я служу ничтожеству».       – Нация будет благодарна тому, кто спасёт её от голода и бомбёжек.       – Вы что же, предлагаете мне возглавить эти переговоры? – Гиммлер, поднявшись, начал быстро ходить по кабинету.       – Не вам лично, но провести их от вашего имени.       – Кто же пойдёт на переговоры со мной со стороны Запада, Вальтер? Мир ведь ненавидит нас за решение еврейского вопроса, поймите!       – Да черт с ним, с этим еврейским вопросом! – устало, а потому не думая о протоколе, сказал Шелленберг. – Перед нами встал во весь рост немецкий вопрос, это главное. Думайте о немцах, рейхсфюрер, хватит ломать голову по поводу евреев. Запад меньше всего хочет, чтобы Европа оказалась под пятой красных. Поэтому, поверьте, я смогу найти подходящих влиятельных людей для подобных переговоров на Западе. Гиммлер замер возле окна, заложив руки за спину, несколько раз качнулся с пятки на носок, затем развернулся к нему лицом и неуверенно сказал:       – Ну хорошо, допустим... Я говорю о бредовом вероятии, Шелленберг, не более того... Допустим, я соглашусь с вашими доводами. Допустим! И кого же мы отправим на подобные переговоры? Кто сможет достойно представить нашу позицию? Шелленберг не смог сдержать облегчённого вздоха:       – Это частности, рейхсфюрер, над которыми ещё нужно поразмыслить. Но у меня есть на примете несколько кандидатур, я представлю их вам после того, как продумаю ключевые пункты этой операции.       – Погодите, Вальтер, не жмите на меня, я должен немного свыкнуться с теми соображениями, которые вы мне высказали, – Гиммлер снова пытался отвоевать себе пространство для манёвра.       – Сколько намерены свыкаться? – усмехнулся Шелленберг, – Нам отпущено не так много времени. Когда я говорю вам – верьте мне. Думая о себе, я думаю и о вас, ибо только вы пока можете реализовать наше общее спасение. Простите, что я резок, но я не имею права лгать вам более.       Он вернулся к себе на Принц-Альбрехтштрассе уставшим, опустошенным, но с надеждой. С надеждой на то, что благоразумие и страх за собственную жизнь победят в Гиммлере. Выкурив ещё несколько сигарет, он попросил адъютанта пригласить к нему Штирлица.       – Ты выглядишь уставшим, – заметил Шелленберг вместо ответа на стандартное «Хайль Гитлер!».       – Правда? Не замечал, – удивился Штирлиц, садясь напротив.       – Мне кажется, что тебе стоит отдохнуть, и чем скорее, тем лучше. В Швейцарии сейчас прекрасный отдых.       – К чему ты клонишь? – нахмурился потенциальный отпускник.       «Да, – рассуждал Шелленберг, – надежда на Гиммлера эфемерна, мне нужен запасной план, свой собственный. Нужно помочь русской секретной службе узнать нечто большее, чем то, что она уже наверняка знает, это может вызвать серьезное охлаждение между Америкой и Союзом. Всякое столкновение Кремля и Белого дома служит нашим целям. Значит, Макс сейчас полезен Рейху даже больше, чем он думает».       – Я был у Гиммлера, – Шелленберг снова закурил, хотя его уже тошнило от табака.       – Он согласился? – сразу же понял всё, что крылось между строк, с недавнего времени штандартенфюрер СС.       – Трудно сказать наверняка, – скривился шеф внешней разведки. – Ты же знаешь его. Ему надо всё взвесить, обдумать, успокоить себя.       – Пока он будет успокаивать свои истерики…– Штирлиц побарабанил пальцами по ближайшей папке.       – Не зарывайся, Макс, – Шелленберг хлопнул ладонью по столу и жёстко взглянув на своего заместителя, продолжил уже спокойным тоном: – Без его распоряжения мы не сможем сделать ничего, но мы можем подготовить почву для того, чтобы его решение было принято в нашу пользу. Поэтому ты едешь в Швейцарию. Задача ясна?       – Теперь да.       – И на будущее: никогда не показывай тому, кто станет твоим шефом, что понимаешь всю картину происходящего. Я ценю твою инициативу и умение верно оценивать ситуацию. То, что ты можешь давать оценку даже действиям рейхсфюрера делает нашу с тобой работу более продуктивной, но такими лояльными способны быть далеко не все.       – Я очень надеюсь, что мне не придётся знакомиться с другим шефом, – Штирлиц поднялся, обогнул его стол и, подойдя вплотную, наклонился, прижимаясь лбом к его затылку. – Когда ехать?       – Сегодня же, – Шелленберг закрыл глаза, сосредоточившись на пробегающих по спине мурашках от ощущения дыхания на своей шее возле уха: щекотно и нежно. – Нет, лучше завтра. С утра.       – Хорошо, – Макс тихо засмеялся и поцеловал его за ухом. – Кого мне держать в уме во время…моего отдыха. Вальтер чуть потянулся в его руках и откинул голову ему на плечо, задумчиво глядя в потолок:       – Вольфа. Генерала Карла Вольфа.       – Генерала Карла Вольфа? – переспросила Петерсен.       – Да, шефа личного штаба Гиммлера, генерала СС Карла Вольфа. Без Вольфа в то время Гиммлер редко предпринимал что-либо, обо всём он сначала советовался с ним. Обладая изящными манерами бывшего офицера вермахта, поддерживающего связи с избранным обществом, он охотно использовался рейхсфюрером в представительских целях.       – Но переговоры Вольф должен был вести от своего имени или же от имени Гиммлера?       – Для начала ему следовало вообще положить начало таким переговорам, – Шелленберг задумчиво покрутил пепельницу. – Говорить сразу от имени рейхсфюрера было слишком рискованно. Встреча с западными партнёрами в таком случае могла окончиться не начавшись. При исполнении своих обязанностей Гиммлер вообще предпочитал действовать через других лиц. Таким образом, он всегда мог в случае чего отмежеваться от любого дела, заявив, что люди, действовавшие по его поручению, неправильно его поняли. Это знатно берегло ему нервы, знаете ли.       – Когда вы впервые начали работу по поиску мира? – уточнил Клаус.       – Активную – мы начали ещё в сорок четвёртом, когда я впервые отправил своего заместителя в Швейцарию с целью разведать обстановку и подготовить почву, а сами переговоры оформились уже к сорок пятому. Конечно, это было досадное упущение с нашей стороны, но я не принимал решения единолично.       – Значит, первым в Швейцарию поехал ваш человек, проделавший основную работу, – Гита не смогла скрыть любопытства, – но сама почётная миссия была возложена на Карла Вольфа, человека Гиммлера. Не было ли у вас и вашего заместителя…не знаю, – она замялась, подбирая правильное слово, – профессиональной ревности? Вальтер поднял недоумённый взгляд. Вальтер поднял недоумённый взгляд.       – День национального траура?       – Да, – Штирлиц утвердительно кивнул. – Официальная версия Мюллера – Роммель погиб в результате тяжелого ранения, полученного в автомобильной аварии во время инспекционной поездки, поэтому, как национальный герой Рейха он будет похоронен со всеми воинскими почестями.       – Он выпил цианистый калий после того, как фюрер предоставил ему выбор между Народным трибуналом и самоубийством за участие в неудавшемся покушении. И я что-то не слышал о созыве трибунала. Штирлиц пожал плечами:       – Я всего лишь передаю тебе слова Мюллера, такие вещи по части его ведомства. Кстати, о его словах, – Штирлиц прошёлся до окна и обратно, явно обдумывая следующую фразу. – Я встретил Мюллера по пути к тебе.       – Как это неожиданно, – съязвил Вальтер.       – Он сказал, что ты ему не нравишься сегодня. Шелленберг глухо закашлялся.       – Я бы начал волноваться, будь оно иначе.       – А вот он уже нашёл повод для волнений. Его беспокоил твой внешний вид. Я не придал значения его словам, но теперь вижу, что он был прав.       – Что же такого произошло в Рейхе, что ты стал доверять словам Мюллера? – Шелленберг раздражённо захлопнул папку и пристально посмотрел на своего заместителя.       – Я доверяю не словам, но фактам, Вальтер, – Штирлиц опёрся ладонями о столешницу, наклоняясь чуть ближе. – Ты здоров?       – Вчера был, – Шелленберг недовольно поджал губы и нахмурился.       – Но кутаешься в шарф в помещении? – не унимался наблюдательный штандартенфюрер.       – И, похоже, что в нём я буду не только сегодня или мне придётся в самом деле взять больничный, – Вальтер резко отодвинул папки с документами и принялся судорожно разматывать злосчастный шарф. Он гневно швырнул ни в чём неповинный предмет гардероба на стол и встал ближе к свету, скрестив руки. Штирлицу же не оставалось ничего, кроме как опуститься на стул и разрываться между желанием извиниться и рассмеяться в голос. Он выбрал первое:       – Вальтер…мне…я…       – Очень надеюсь, что сожалеешь! Тебе стоит лучше контролировать количество употребляемого спиртного и меньше забивать себе голову чепухой о принадлежании.       При ярком свете стало очевидно, что кутаться в шарф бригадефюрера заставило вовсе не подведшее здоровье, а немного дилетантская попытка не посвящать всё управление в подробности своей личной жизни. Неопровержимые доказательства были щедро рассыпаны по горлу, присутствовали даже под линией челюсти и на задней стороне шеи, скрываясь под слегка отросшими волосами. Такое, конечно, не могли скрыть ни высокий воротник рубашки, ни туго затянутый галстук. Шелленберг закипал всё больше, получив возможность высказать всё виновнику своей вынужденной конспирации:       – Все эти твои: «мой», «не позволю», «никому» – в этом есть что-то волнующее, не спорю, но необязательно всему РСХА быть информированным о твоих собственнических порывах, согласен?       – Прости, пожалуйста. Но всё это можно оправдать в глазах других – ты женат, – робко подал идею Штирлиц.       – И это, – Вальтер нервно указал на свою шею, – наверняка, результат моего общения с женой, которая вот уже больше года возвращается из Швейцарии только по исключительным поводам? Кому мне об этом рассказать? Мюллеру?       – Глупо, согласен, – Штирлиц опустил взгляд. – Тем более – жена в Швейцарии, ты решил развлечься.       – Тебе отказывает профессиональная логика? Все бордели тоже контролирует Мюллер, он точно знает, что меня там не было. И наличие у меня любовницы тоже не прошло бы мимо него.       – Кажется, ни одна версия не подходит, прости, – Макс осторожно подошёл, становясь за его спиной, но не слишком близко. – Сам не знаю, что на меня нашло. Эта командировка, смерть Роммеля, а по возвращении вы с Вольфом…       – Что «мы с Вольфом»? – Шелленберг развернулся так резко, что Штирлицу инстинктивно пришлось сделать шаг назад. – Мы с ним полдня составляли список ценностей мирового искусства, которые якобы находятся в его распоряжении, который он должен, согласно нашему плану, предъявить представителям Запада. На что ещё это могло быть похоже? Ты просто…– он лишь устало махнул рукой, успокаиваясь. – Твоя ревность когда-нибудь погубит весь Рейх.       – Ну, не перегибай палку. Не моя ревность, и не весь Рейх. Штирлиц, поняв, что основная буря миновала, осторожно приблизился и, взяв его за руку, притянул к себе.       – Я выпил лишнего, каюсь, но всё, что я вчера говорил тебе – правда до последнего слова, – прошептал он, касаясь губами его виска.       – Мне не хватало тебя в этой поездке.       – Имел честь убедиться, – в тон ему, так же тихо отозвался Шелленберг. Штирлиц поцеловал его, обнимая за плечи, но стараясь быть максимально нежным и не навлечь на себя ещё больше гнева.       – Готов загладить свою вину, – сказал он, отстраняясь.       – Хорошо, что ты её хотя бы осознаешь, – Шелленберг вздохнул, вопреки своему недавнему негодованию, и прижался лбом к его плечу. – Найди в архиве материалы по миссии Роммеля в Северной Африке и обрати внимание, с какого конкретно времени он начал поддерживать контакты со Шпейделем. Мы должны понять, было ли его участие в покушении на жизнь фюрера продиктовано внутренними причинами, из-за связей с нашими заговорщиками, или, что хуже, – внешнеполитическими. Как знать, вдруг он там, в Северной Африке, начал свои переговоры с западными державами.       – Завтра к обеду все материалы с пометками особо интересующих фактов будут у тебя на столе, – Штирлиц с улыбкой провёл подушечками пальцев по пострадавшей шее своего начальника, внимательно изучая следы своей несдержанности.       – Почему завтра? – Вальтер, с трудом сохраняя рабочий настрой, попытался отстраниться.       – Потому что мне следует доложить тебе новую информацию.       – Говори.       – Проанализировав факты и сверившись со временем, я пришёл к выводу, что моя прислуга уходит через двадцать минут, моя машина припаркована у входа. Жду тебя через десять минут.       – Вы лишились разума, штандартенфюрер, говорить о таком в моём кабинете? – Шелленберг недовольно поморщился, резко отстранился и снова принялся наматывать шарф на шею. – Это тем более невозможно, потому что через час мне нужно быть на приёме у рейхсфюрера.       – Да, нехорошо заставлять ждать рейхсфюрера, вы правы. Тогда, если у вас больше нет поручений на сегодня, разрешите идти?       – Не слишком ли рано вы заканчиваете работу?       – Я отправил шифровку агенту, через десять минут мне нужно выезжать.       – Идите, – Шелленберг сел за стол, устало потирая виски.       – Хайль Гитлер! – Штирлиц вскинул руку в традиционном жесте и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Столкнувшийся с ним в дверях адъютант Шелленберга мог лишь посочувствовать штандартенфюреру, такой у него был понурый вид. Шеф сегодня особо не в духе, видимо, и ему досталось. Сам Вальтер машинально налил себе кофе из кофейника, принесённого адъютантом, но пить не стал. Он задумчиво походил по кабинету, сверился с часами, пролистал бумаги в лежащей на столе папке, снова посмотрел на часы и, раздражённо покачав головой, набрал номер приёмной Гиммлера.       – Хайль Гитлер! Это Шелленберг. Перенесите мой визит к рейхсфюреру. На который час? На восемь. Нет, не на сегодня. На завтра, – он секунду подумал. – Нет, лучше после девяти. Да, я знаю, что к полудню он должен быть на аэродроме. Конечно, без опозданий, о чём вы….       – О чём вы? – Шелленберг непонимающе нахмурился. – Какая профессиональная ревность? Все мы делали свою работу. Задачей моего ведомства было подготовить плацдарм для встречи такого рода, дальше уже включались представители власти, с которыми бы Запад пошёл на переговоры. Таким представителем и был Вольф. Он мог говорить и от своего имени, поскольку был верховным руководителем СС и полиции Италии, и подразумевая Гиммлера, так как был его доверенным лицом. Не думайте, что мы в то время мечтали о железных крестах и почестях. Мы делали одно дело. По крайней мере, в то время – одно, – он невесело усмехнулся. – Поэтому роли и обязанности были чётко распределены.       – Переговоры увенчались успехом? – спросил Клаус.       – Нет. Русской секретной службе удалось сорвать их.       – Как они смогли узнать о подготовке?       – Это мне неизвестно, – Шелленберг закурил. – Не думаете же вы, что у меня под боком был русский резидент?       – Это звучит абсурдно, – рассмеялась Гита.       – Согласен с вами, госпожа Петерсен, – взгляд Шелленберга стал серьёзным и холодным. – Абсолютно согласен.

❧~♖~ ⚔ ~♜~☙

Итальянское лето, перевалив за середину, проявляло свои прелести во всей красе: воздух прогрелся до духоты в полдень, не переставая при этом оставаться чистым и пьянящим, аромат цветущего жасмина, казалось, заполнял собой любое пространство. Больше всего сейчас хотелось, сидя на берегу Маджоре, остававшегося прохладным даже в такой зной, наслаждаться бокалом Асти и компанией хороших друзей. Но рабочие обязанности сейчас предписывали Гите Петерсен беседовать на тему войны, стратегий и тактик боёв, диспозиции войск, что, однако, не отменяло наличия бокала Асти. Радовать могло лишь одно – их рассказчик, в компании которого они провели больше месяца, уже перешёл к описаниям последних дней войны. Значит, скоро у них будет весь материал для издания, а значит, скоро можно ехать домой. Радовать могло, только, отчего-то, не радовало. Шелленберг несколько дней назад предупредил их, что свои мемуары он хотел бы закончить на весне-лете сорок пятого года. «Поверьте, моё тюремное заключение не заинтересует наших читателей» – сказал он, рассмеявшись. Решение было правильным, Гите, как редактору, было хорошо известно, что в любом деле главное – вовремя остановиться и поставить весомую точку. Но за время их с Клаусом командировки она уже так привыкла к Палланце, к их беседам, к персонажам их истории, которые, как живые, представали перед ней в рассказах Вальтера, к самому Вальтеру… Но, так или иначе, в конце месяца Шелленбергу предстояло возвращение в Швецию, поэтому их работу нужно было закончить в ближайшее время.       – В конце апреля сорок пятого в Берлине творился форменный бедлам, – Шелленберг взял принесённый Гюнтером стакан сока и удобней расположился в плетёном кресле на террасе. – Мы, конечно, ещё старались сдерживать силы русских на Зееловских высотах, но Гелен уже докладывал Гитлеру, что их силы превышают наши в пять раз. Жуков вот-вот был готов начать штурм Берлина, сам Гитлер уже был неспособен принимать какие-либо решения. И во всей этой кутерьме мы старались выторговать хоть какие-то преференции. Для себя. Каждый для себя.       – И в чём заключали лично ваши торги? – Гита волновалась, задавая этот вопрос. – Мы знаем, что именно вы способствовали освобождению узников концлагерей, не допустив их уничтожения, хоть это и было приказано Гитлером.       – Не я в одиночку их освобождал, госпожа Петерсен, но мне удалось убедить нужных людей поспособствовать. В конце войны эти люди стали на удивление покладистыми, – он устало вздохнул. – Мне очень жаль, что они не были столь отзывчивы ранее, в результате чего погибло слишком много людей. Я пытался донести до Гиммлера мысль, что проект концлагерей стоит сворачивать уже в сорок третьем, но он гордился своим детищем и своим положением при Гитлере, он был глух к советам.       – Тысячи людей своим спасением обязаны вам, – повторила Гита слова Клауса.       – Но сколько тысяч погибло в жерновах той машины, представителем которой я был? – риторически спросил Шелленберг. – Всё становится ясно в сравнении, госпожа Петерсен, не стоит излишне обелять меня. Я действовал по ситуации. Возможно, я оказался чуть прозорливей моих коллег, не более. Гите впервые захотелось закурить, но она постаралась унять нервное напряжение глотком вина.       – Что входило в ваш персональный план спасения из разрушенного Берлина? – пришёл на помощь коллеге Клаус.       – Всё вышеперечисленное: немного прозорливости и мои ораторские способности для убеждения нужных людей, – Вальтер улыбнулся, лукаво сощурившись. Вальтер улыбнулся, лукаво сощурившись:       – Ну, выкладывай, о чём говорили с Мюллером?       – О нашей операции с Вольфом в Швейцарии, – ответил Штирлиц, тяжело откидываясь на стуле. – Он знает больше меня. Он знает всё.       – Если бы он знал всё, меня бы держали в одной камере с Канарисом. Он знает только то, что ему полагается знать, Макс, не преувеличивай. Штирлиц развёл руками, мол, тебе виднее.       Эта весна была особенной, всё перевернулось с ног на голову: слова фюрера больше ни во что не ставились, Гиммлер готовился возглавить Рейх, Мюллер готовился к переговорам с западными союзниками, Борман готовился бежать. Сам Вальтер просто готовился к худшему. Так не должно быть весной, весна – время надежд и предвкушений. Сейчас оставалось надеяться только на наименее страшный исход. А раньше он так любил раннюю весну в Берлине. Прошлый апрель для них с Максом выдался удачным, если не сказать – счастливым. Они строили планы, готовились к получению новых званий – Вальтер оказался прав когда-то давно, пообещав, что однажды Штирлиц дослужится до штандартенфюрера, так и вышло, – обсуждали удачи своих операций в саду у Макса, где тот хвастался своими розами. Прошлой осенью Вальтер привёз ему из Голландии саженцы чудных сортовых роз, но этой весной Максу стало не до них. На цветы нет времени, когда вокруг грохочут пушки.       – Мюллер сам вызвал тебя? Не поставив меня в известность? – Шелленберг заходил по кабинету.       – Ты сам прекрасно всё знаешь, к чему в десятый раз уточнять? – раздражённо ответил Штирлиц. Он в последнее время почти всегда был на нервах. Особенно это проявилось после его недавней поездки в Швейцарию. Он приехал к Вальтеру ранним утром, сказал, что срочно нужно отправиться к Вольфу в Берн. Уже позже стало ясно, что поехал он не к Вольфу, и то, что с ним из страны выезжала некая фрау фон Кирштайн. Шелленберг не стал уточнять, что это значит, как и не стал выяснять, куда за пару дней до этого подевалась русская радистка, арестованная Мюллером.       – К тому, – наставительно и спокойно пояснил Шелленберг, – что мы должны выработать верную линию в обращении с твоим новым покровителем. С Мюллером, – пояснил он в ответ молчаливое удивление Макса. – Он будет нам полезен, не спорь.       – Ты не обольщаешься на его счёт? Мы, разведка, можем вынырнуть. Он, гестапо, – обречен на то, чтобы утонуть, – недоверчиво нахмурился Штирлиц.       – Мюллер полон такой информацией, которая нам и не снилась. Он занимался «Красной капеллой» русских, я подключался лишь к заграничным операциям, он вел расследование лично, здесь, в Берлине. Он оставил кое-что про запас, он никогда не сжигает все мосты, он – я убежден – бережет какие-то точки опоры.       – Полагаешь, Мюллер тоже знает, как уйти?       – Бесспорно. Он готов к этому лучше всех.       – А тебе не кажется, что Мюллер будет той гирей на ноге, которая тебя утопит?       – Нас, – поправил его Шелленберг. – Нас, Макс. Не сепарируйся, не надо. Штирлиц с сомнением покачал головой:       – Авантюризм.       – Авантюризм – наше второе имя, – хмыкнул Вальтер. – Оглянись вокруг, как ты там говорил, сейчас не лето сорок первого, да? Ты намерен погибать под обломками нашего государственного здания? Я – нет. Поэтому ты будешь сотрудничать с Мюллером, будешь выполнять его поручения, передавать нашу дезинформацию, и делать это так, чтобы он ни о чём не догадался. Ты наладишь с ним добрые отношения.       – С ним невозможны добрые отношения.       – Но с ним возможны деловые отношения. А его дело – это жизнь. И за это дело он готов подраться. Он ценит силу. Он оценил мою силу. Его знание русского вопроса сделает наш союз крайне ценным. Но о твоём новом шефе – чуть позже, сейчас поговорим о другом. Шелленберг остановился возле окна, заклеенного крест-накрест бумажными лентами, чтобы стекло не так часто вылетало из-за взрывных волн, горько вздохнул и сказал:       – Ты снова поедешь в Швейцарию, нужно вывезти одного человека.       – Ты готовишь план «Б»?       – В немецком алфавите нет столько букв, Макс, чтобы обозначить этот план. Это наш «План судного дня», так сказать. Итак, ты сделаешь всё, чтобы названный человек попал к нейтралам.       – Цель? – по-деловому спросил Штирлиц, отвлёкшись от неприятных мыслей о гестапо-Мюллере.       – Наше желание спасти от фанатиков тех несчастных евреев, которые обречены на уничтожение в концентрационных лагерях, конечно же.       – Кто этот человек?       – Её зовут Дагмар Фрайтаг. Это невероятная женщина: во-первых, красива, во-вторых, талантлива. Её мать шведка. Ты должен будешь в течение трех-пяти дней – не более того – перебросить ее в Стокгольм. В Стокгольме она – как доктор филологии, специалист по скандинавским рунам – будет обязана не столько изучать германо-скандинавский эпос, сколько искать подход к семье графа Бернадота.       – Начинаешь тур вальса с графом? – немного напряжённо спросил Штирлиц. Шелленберг закурил, вопрос Штирлица он оставил без ответа. Тогда штандартенфюрер решился задать следующий:       – Ты понимаешь, что и об этом нашем разговоре я обязан буду доложить Мюллеру?       – И что ты передашь ему из нашей беседы?       – То, что ты позволишь.       – О миссии Дагмар Фрайтаг он не должен знать ничего.       – Всё будет так, как ты скажешь, – Штирлиц придвинул стул ближе к столу и принялся бегло пролистывать досье Дагмар.       – Всё будет хорошо, мы справимся, – Вальтер подошёл ближе и принялся задумчиво перебирать его волосы. – Ты справишься. Уедем потом в Бразилию или Аргентину на годик-другой. Тебе нравится Аргентина? Макс отнял его руку от своей головы и сжал его пальцы. Он всё ещё сидел спиной к Шелленбергу, изучая бумаги, поэтому тот не заметил каким потухшим и больным стал его взгляд. Вальтер вздохнул и обнял его за шею, прижимая к себе.       – Я пойду, нужно готовиться, – отмер Макс через минуту.       – Иди. Досье вечером верни. Штирлиц кивнул и устало сказал:       – Хайль Гитлер! Шелленберг ничего не ответил, провожая его взглядом. Самое время было становиться фаталистом.       – Самое время было становиться фаталистом, – хмыкнул Шелленберг. – Знаете, что говорят про атеистов и падающий самолёт? У нас была похожая ситуация. Истово молились даже самые ярые поборники веры. Чтобы убедить Гиммлера в моей правоте мне даже пришлось подкупить его астрологов и попросить их составить ему такой гороскоп, который был выгоден мне. Только после этого он согласился с тем, что выходить на контакт с Западом необходимо, и как можно быстрее. И этот человек возглавлял СС, только представьте.       – И как прошли эти переговоры? – спросила Гита, уже зная ответ, потому что это всё было в переданных им ранее заметках.       – Вы и сами знаете, дорогая, – он видел её насквозь. – Третьего мая сорок пятого мы прибыли в Копенгаген для ведения переговоров о мире при посредничестве графа Фольке Бернадота, – мой первоначальный канал связи с ним оборвался, но я смог изыскать другие пути, – а через несколько дней я вылетел в Стокгольм, имея официальные полномочия на заключение перемирия в Скандинавии. Однако английское командование отклонило посредничество шведского Красного Креста. Так провалилась наша последняя миссия, – со вздохом закончил Шелленберг.       – И что вы делали после?       – После капитуляции Германии некоторое время до своего первого ареста жил на вилле Бернадота в Швеции. Нельзя сказать, что это были радостные дни. Нельзя сказать, что это были радостные дни. Нет, Швеция ему всегда нравилась, а граф Бернадот оказался преданным другом невзирая ни на что. «Милый Вальтер, вы можете оставаться у меня столько, сколько вам потребуется. Мой дом в полном вашем распоряжении» – повторял он.       Отсюда, из этого оплота спокойствия и размеренности Вальтер узнавал последние новости об участи своих бывших коллег: об исчезновении Мюллера, бегстве Бормана вместе со всем золотом партии, самоубийстве Гиммлера, детоубийстве Магды Геббельс. Он не отказывал себе в алкоголе, но ему казалось, что только сейчас, будто после многих лет беспробудного пьянства, он впервые протрезвел. Он читал все эти статьи и силился понять, как он мог столько лет общаться с этими персонажами, правда ли он знал их, может, их образы лишь галлюцинации? Когда-то он уважал этих людей, которые теперь глотали яд, лишь бы не отвечать на неудобные вопросы, за мужество и несгибаемую позицию, он был твёрдо уверен, что главный человек в их партии, ныне прикарманивший себе все её средства, никогда не предаст фюрера, он искренне восхищался женственностью и обаянием той, которая недавно хладнокровно убила шестерых своих детей. Кто все эти люди? Он с трудом узнавал их. Да и кто он сам?       В этом состоянии и этих мыслях его и застали репрезентёры союзного командования, добившегося его выдачи как военного преступника. Он плохо запомнил своё краткосрочное тюремное заключение, разве что Геринга, с которым находился в одной камере, и его слезливые жалобы на несправедливость жестокого мира. Военные годы, нервное напряжение и заключение сделали своё дело, вскоре его здоровье ухудшилось настолько, что потребовалась операция. На удивление, ему пошли навстречу, и он был освобождён из тюрьмы для прохождения лечения в Италии. Можно сказать, что это спасло ему жизнь: операция прошла успешно, а его выписной эпикриз уверял, что теперь он практически здоровый человек. Граф Бернадот снова напомнил ему о том, что он всегда рад присутствию дорогого друга в своём доме, и Вальтер не раздумывая принял его приглашение. Его мало где сейчас ждали, вернее было бы сказать – нигде.       Могло показаться, что ему повезло больше, чем его товарищам по партии, вот только радости это не добавило. Граф пытался убедить его во вреде алкоголя для неокрепшего после операции и лечения организма, но он не внял дружеским увещеваниям. Война закончилась больше года назад, а Вальтер всё ещё чувствовал себя будто в бункере во время ночной бомбёжки. Не было ничего, что могло бы развеять его меланхолию, и никого…       Нет, совсем один он, конечно, не был: граф старался почаще приглашать своих друзей и устраивать «домашний клуб», как он его называл, зачастила и «милая Коко». Эта удивительная, трогательная женщина, внутри которой скрывался характер, прочности стали которого мог позавидовать сам Гейдрих, была безусловно дорога ему. Они познакомились в сорок четвёртом, Коко Шанель порекомендовали ему как человека, достаточно близко знакомого с Черчиллем, для проведения переговоров с ним, и как врага России, желающую помочь Франции и Германии. Эта мысль сперва позабавила его, в один из вечеров он со смехом предложил Максу составить план «войны мод» с Советами, но узнав её поближе, он стал восхищаться ею. Габриэль провела несколько операций по его поручению с чисто женским шармом, и он стал практически её поклонником. В Рейхе о них ходили разные слухи, возможно, они дошли даже до супруги в Швейцарию, но она, если и знала, не собиралась высказываться по этому поводу. Кто-то ему завидовал, кто-то советовал не упустить такую женщину, но лишь они сами понимали истинную природу своих чувств.       Они с Габриэль были похожи: одинаково эстетически развиты, обладающие чувством прекрасного, острым умом и определённым тщеславием. Ему нравилось беседовать с ней, по-дружески спорить о разных вещах, обсуждать киноленты и театральные постановки. Ей нравилось быть причастной к перевороту мира. Она всегда заряжала его своим оптимизмом и жизнелюбием, которые не утратила даже в дни поражений. Мало кто смог бы так изящно встретить ненавистных ей американцев, вошедших в Париж. Эта хитрая бестия не только привлекла их внимание, но и приобрела симпатии, для чего кинула из окна своего магазина клич, что артиллеристы могут бесплатно получить духи, и вот солдаты выстроились в очередь за «Шанель № 5». Понятное дело, они растерзали бы всякого, кто захотел бы причинить неприятности знаменитой мадемуазель. Вальтер слушал эту историю, утирая слёзы от смеха, сдержать которые, глядя на Коко, показывающую в лицах эту сцену, было решительно невозможно.       Но она умела быть серьёзной и несгибаемой. Габриэль самолично ходатайствовала за его освобождение из тюрьмы, а когда он уехал в Швейцарию готовиться к операции, приехала поддержать и помочь. Вот и сейчас, она сидела рядом, держала его за руку, даже собственноручно сварила ему овсянку, которую он ненавидел, и в который раз, со своим совершенно изумительным грассирующим «р», повторяла:       – Вальтер, милый, уедем со мной в Париж? Или в Берн? Куда захочешь. Скажи только куда. Ну что тебе здесь одному? Он посмотрел в её полные ума и нежности глаза, поцеловал её руку и промолчал.       Как он мог сказать этой доброй женщине, которая искренне заботилась о нём не один год, что не может и не хочет никуда уезжать, потому что, в сорок пятом, покидая Берлин в последний раз, он направлялся именно к графу. Следовательно, если кто-то и будет его искать, то первым делом – здесь. Конечно, если искать будет человек с большим опытом в разведке, то ему не составит труда найти его и в Париже, и в Берне, и в Каракасе, и на Аляске, но на это бы потребовалось ещё время, а Вальтер и так слишком долго ждал. Но пришлось подождать ещё. Макс приехал только в начале сорок седьмого. Шелленберг даже не узнал его: осунувшееся лицо, уставшие больные глаза, бледность и ещё больше седины в волосах.       –…а в октябре в Мадриде ко мне подошёл человек и сказал, что представляет организацию, возглавляемую Алленом Даллесом. Так я смог выбраться из Испании, – закончил Штирлиц рассказ о своих злоключениях.       – Это невероятно, просто невероятно, Макс. Такой шанс в жизни разведчика бывает лишь однажды, – Шелленберг разлил коньяк по рюмкам.       – Знаю, – отмахнулся Штирлиц. – Я свой использовал, по-видимому.       – А я свои – даже с авансом, – Вальтер рассмеялся. – Моё везение закончилось. Один раз меня уже освободили, но я слышал о возобновлении рассмотрения моего дела, поэтому моя свобода, я так чувствую, не надолго. Как думаешь, у русских комфортные тюрьмы? Ему показалось, или Штирлиц действительно едва заметно вздрогнул?       – В русскую тюрьму ты не сядешь, – уверенно сказал он. – И в немецкой долго не пробудешь. Я привёз с собой некоторые документы из архива Мюллера, не зря схлопотал несколько пуль, – едва наметившаяся улыбка тронула его губы. – Есть карта, на которой нанесено расположение всех нацистских лагерей, лично тобой нанесено, есть кое-что из твоей корреспонденции с обергруппенфюрером Бергером, в которой ты договариваешься о скорейшем освобождении евреев из концлагерей, твоя санкция на арест Рунге, косвенно подтверждающая твою причастность в воспрепятствовании ядерной войне и многое другое. У Мюллера в досье на тебя было собрано достаточно информации о твоих миротворческих наклонностях, он считал, что этой информации достаточно, чтобы закрыть тебя в камеру, но сейчас она поможет нам вытащить тебя оттуда. Штирлиц смотрел на него внимательно, чуть свысока. Отчётливо ощущалось, что сейчас он занял руководящую позицию, именно он контролирует ситуацию, а возможно, всегда контролировал. Шелленберг с трудом справился с голосом, спросив:       – А что планируешь делать дальше ты? Этот вопрос мучил его с самого начала разговора. Ведь за ним крылся не менее важный: «Что делать мне?».       – У меня есть несколько заданий от…от заинтересованных лиц, по выполнении можно будет говорить и о дальнейших планах, – размыто пояснил Штирлиц. – Мы будем поддерживать связь, со временем ты всё узнаешь.       – Начальство уже оценило твой профессионализм в полной мере?       – Моё начальство в твоём лице сейчас здесь, – улыбнулся его бывший заместитель.       – Я имею в виду твоё настоящее начальство. Вот и всё. Шелленберг давно, ещё до окончания войны, стал задумываться над тем, как именно будут вскрыты карты. Он придумал что-то около семи-восьми отличных планов, но сегодняшний разговор не вписывался ни в один из них. Просто ни один из планов не предполагал полное и стремительное крушение Рейха.       – Что ты имеешь в виду?       – Твою работу на секретную службу русских.       – Вот как…– Штирлиц чуть приподнял брови и задумчиво потёр подбородок. – И как давно ты знаешь?       – Ещё до нашего разговора о потенциальном алиби с физиками. Шелленберг вздёрнул подбородок, словно говоря: «Я тебя переиграл. Я всё знал и использовал эти знания в своих целях. Работая на русских, ты, на самом деле, играл по моим правилам. Ты правда надеялся оказаться хитрее?».       – Ещё с сорок третьего. И всё это время ты молчал, – Штирлиц утверждал, не спрашивал. – Ты строил на мне расчёт. Вальтер отчётливо услышал иллюзорный хруст вокруг себя. Врать или недоговаривать больше не имело смысла. Недосказанностей после сегодняшнего вечера не должно было остаться, иначе всё, что он помнил, чем он дорожил, будет зря.       – Изначально, ради пользы Рейху, конечно же, мне было это выгодно. Я предоставлял информацию порционно и только нужную, точно зная, что именно она ляжет на стол русским агентам. Мне было необходимо, чтобы русские получали мою информацию, всё просто. Штирлиц выдохнул и прикрыл глаза.       – Почему ты подумал о русских?       – У меня широкая агентурная сеть. Твои контакты в Смоленске и Праге заставили меня допустить такую мысль. И потом, знаешь, ты…– Шелленберг замялся, отводя взгляд, но твёрдое решение прояснить сегодня всё взяло верх, – ты иногда говоришь во сне.       – Это плохо?       – Нет, но ты говоришь по-русски. Дагмар Фрайтаг. Помнишь её? Доктор филологии и специалист по скандинавским рунам, с которой ты работал в Швеции. Довольно продуктивно работал, хочу заметить, – в голосе Вальтера послышался едва уловимый укол. – Она передала мне плёнку с записью, заподозрив неладное. Я дал послушать твой голос казачьему атаману Краснову – он был нашим консультантом – и он сказал, что произношение у тебя петербуржское. Русские лихо работают, – то ли позавидовал, то ли посочувствовал бывший шеф внешней разведки главного управления имперской безопасности.       – Хорошо, что я не женщина, – невесело рассмеялся Штирлиц.       – К чему это ты?       – Не важно. Старая история. Итак, ты уверился, что я работаю на русскую секретную службу и решил через меня гнать им дезинформацию.       – Изначально замысел был таков, да.       – А потом?       – Затем наши с тобой цели стали совпадать. Твоим негласным руководителям нужны были сведения для скорейшего прекращения войны, я же был заинтересован в том, чтобы эти сведения к ним попали. Можно сказать, что мы с тобой работали в паре.       – Хороша пара, – сокрушённо покачал головой Штирлиц, холодно усмехнувшись. – Ты заставлял казачьих атаманов слушать записи моих разговоров во сне.       – Всего один отрывок. Мне пришлось. Я был руководителем разведывательного управления, я не мог оставаться в неведении. Тем более, когда это касается непосредственно моего подчинённого, с которым мы…которого я…– он осёкся и, чтобы скрыть невозможность закончить мысль, применил безотказную тактику – нападение: – А ты бы как поступил на моём месте?       – Точно так же, – ответил Штирлиц допивая коньяк. Шелленберг был поражен его голосом. Он был совершенно другой, непривычный. В нём была такая тоска. Разве можно идти в разведку человеку со столь обостренными чувствами? Это же просто-напросто неестественно. Профессия разведчика цинична и прагматична, не так ли?...       – Через доверенных людей я передам твоё досье в компетентное ведомство. Не переживай насчёт суда, приговор не будет суровым, – Штирлиц снова свернул в деловое русло.       – А что до тебя? – спросил Шелленберг с вызовом, вдруг осознав, что предстоящие судебные тяжбы волнуют его мало, было кое-что важнее. Они прояснили не всё.       – Что ты имеешь в виду? – Штирлиц вопросительно поднял бровь.       – Как ты расценивал наше взаимодействие всё это время? Я был пешкой в твоей партии?       – Не прибедняйся, Вальтер, ты – фигура куда значительней.       Всё, что они пытались выстроить эти несколько лет сейчас оглушительно хрустело, и разрываемое тающими, стремительными трещинами, неумолимо и удушающе оседало, погребая под осколками всё, что было дорого всё это время: их разговоры у камина по вечерам.. терпкий запах сирени из сада Макса, так явственно ощущавшийся в спальне поутру.. заполошное биение сердца от лихой езды на его Хорьхе под задорные песенки Марики Рёкк по радио.. ставший таким привычным и естественным вид собственного Мерседеса, припаркованного у коттеджа на Ягдштрассе .. дорога из Бабельсберга, освещённая первыми рассветными лучами.. лёгкая досада от невозможности туго затянуть узел галстука из-за саднящей кожи на шее.. горячий песок и густой смоляной воздух на берегу маленького озерца в сосновом лесу, куда Макс однажды возил его летом.. вкус кофе, который он варил непременно со смесью каких-то специй, ведомых ему одному.. бережность и осторожность его прикосновений и морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался. Всё это сейчас хрустело и осыпалось.       – В любом случае, эндшпиль ты разыграл блестяще, – продолжил шахматные ассоциации Шелленберг.       – Скорее это уже мат, – Макс неопределённо повёл плечом и положил документы на кофейный столик между ними. – Ознакомься на досуге. А сейчас, прости, мне уже пора. Штирлиц встал, замер на секунду, пристально глядя в глаза своему бывшему начальнику, словно колебался, потом поспешно развернулся и пошёл к двери.       – Мы ещё увидимся? – Шелленберг до судороги в пальцах вцепился в подлокотники кресла, чтобы не вскочить, не броситься следом, не остановить. Штирлиц обернулся.       – Зачем?       – Теперь, когда всё прояснилось, нам…знаешь ли, могло бы стать легче.       – Ты уверен, что всё прояснилось? Вальтер округлил глаза, лихорадочно соображая, что он упустил.       – Я не знаю, – всё же ответил на вопрос Макс. – Теперь я понимаю, что мы, фактически, ни дня не были честны друг с другом. Каждый хранил туз в рукаве. А то и что-нибудь более смертоносное.       – Мы работали под началом Гиммлера, а подчинённые отца всех провокаторов Рейха не могут быть бесхитростными, – развёл руками Шелленберг.       – Тем не менее. Теперь многое прояснилось, ты прав. Сперва мне нужно решить возложенные на меня задачи, и только потом принять решение. Но я даю тебе слово, что, если мы увидимся снова, то это решение будет взвешенное, обдуманное и окончательное, с учётом всех новых данных. Ты тоже подумай, захочешь ли ты этой встречи, решение должно быть обоюдным. Всего доброго.       – Русские друзья торопят? – едкое замечание вырвалось против воли, как жалкая попытка хоть на мгновение ощутить былое превосходство и начальственное положение.       – Родина ждать не может, – отрезал Штирлиц и вышел. Шелленберг закрыл глаза и с беззвучным стоном откинул голову на спинку кресла. Он всё понял. Только сейчас – совершенно всё. Как же он был слеп всё это время, полагая, что всегда на шаг впереди Штирлица. На самом деле его заместитель оказался куда более виртуозным шулером, чем он сам. Русские не вербовали его, они его прислали. Особо большой осколок его прошлой жизни со звоном разбился. Недосказанностей, и правда, больше не осталось.       – До свидания, товарищ, – сказал он закрытой двери. И уже приняв то самое решение, о котором говорил Штирлиц, Вальтер выпил коньяк залпом. Вальтер выпил воду залпом и, подумав немного, сказал:       – Вот, кажется, и всё. На этом историю моей карьеры, думаю, следует заканчивать. Это был хороший, действительно логический финал. За этот месяц с небольшим они общими усилиями смогли разобрать все дневники и записи Вальтера, составить план повествования, обсудить, что и в каком объёме войдёт в книгу. Договорились, что в Берне они сверстают один экземпляр и в качестве черновика отправят его автору. Шелленберг внесёт последние корректировки и тогда уже книга поступит в печать.       На последней прогулке по берегу Маджоре, на которую Вальтер пригласил Гиту, они почти не говорили о работе. Он рассказывал о своих планах в Швеции, расспрашивал о бернских новостях. Лишь однажды Гита позволила себе вернуться к теме их прошлых бесед, спросив о том, как сложилась послевоенная судьба заместителя шефа СД-заграница.       – Не знаю, – пожал плечами тот. – Связь с ним утеряна. Возможно, ему удалось затеряться в суматохе этих лет и благополучно устроиться. Нельзя было судить о степени правдивости такого ответа, но пришлось им удовлетвориться.       Гита всю прогулку отчаянно хотела завести разговор о чём-то важном, о чём-то, что мешало ей спокойно думать, но не смогла. Она смотрела в смешливые светлые глаза Вальтера, слушала его мягкий уверенный голос и понимала, что этому человеку нужно излагать факты и доказательства. У неё их не было. Она решила, что ей необходимо время, чтобы всё обдумать и разобраться в своих мыслях самой. А уж потом можно будет говорить с ним, если они встретятся. Когда они встретятся!

❧~♖~ ⚔ ~♜~☙

Они, конечно же, встретились. Черновой экземпляр мемуаров следовало отправить автору по почте для внесения финальных правок, но Гита приложила все усилия и убедила Шерца, что ей нужно поехать лично. Альфред долго спорил с ней, что нет смысла оформлять ей командировку только ради передачи книги, но, услышав, что расходы на поездку она оплатит сама, легко согласился. И в конце осени она снова приехала в Италию. Погода уже баловала не так, как во время прошлого визита, но Гиту это мало волновало, видами она сполна насладилась летом. С Шелленбергом они встретились в одном из отелей Лаго-Маджоре. Он мало изменился за эти несколько месяцев, разве что стал выглядеть ещё более болезненно, но с присущим ему юмором списывал это на осень и хандру.       – Увесистый томик получится, – заметил он, передавая Гите бокал с вином.       – Мы охватили столько событий, иначе и быть не могло.       – Вы могли бы и пожалеть наших читателей, изъяв оттуда особо скучные размышления. Уверен, книга сократилась бы вдвое, – рассмеялся он. Гита оставалась серьёзной, когда разговор шёл о самом интересном деле её карьеры:       – Читатели много лет хотели узнать от вас правду без утайки, мы им предоставим такую возможность.       – Ещё в первый визит я был восхищён вашим профессионализмом, – Вальтер отсалютовал ей стаканом воды. Петерсен предпочла скрыть смущение и неловкость, которые овладевали ею в личных беседах с этим человеком, за деловыми вопросами:       – Дайте нам знать, если будут какие-нибудь изменения или оговорки, которые вы бы хотели увидеть в книге. Мы учтём все ваши замечания. Если хотите, можете написать предисловие.       – Я бы хотел, чтобы предисловие к моим мемуарам написали вы, госпожа Петерсен, – Шелленберг небрежным жестом положил грубо сшитые листы на столик сбоку от дивана.       – Я? Но…– Гита растерялась. – Я не думала об этом.       – Вы не верите в свои силы? – Шелленберг вопросительно изогнул бровь.       – Я никогда не писала на военную тему, поэтому даже не представляю стиль этого предисловия.       – Вы опираетесь на категории прошлого, моя дорогая. За время нашего с вами общения вы очень сильно продвинулись по части военной истории, сами того не замечая. Могу предположить, что, готовясь к нашей первой встрече, вы из бонз Рейха знали, скорее всего, только Геринга, не представляли, как отличить Гейдриха от Гиммлера и путали фашизм с национал-социализмом. Я прав? Под его лукавым взглядом она смутилась ещё больше.       – Вы слишком многое замечаете, господин Шелленберг.       – Кажется, мы договорились, что вы будете звать меня Вальтером? – улыбнулся он. – Как говорила моя супруга, у меня профессиональная привычка всё замечать, даже в быту, работа такая. Была.       – Да, о вашей супруге, – Гита спохватилась, вспомнив. – У вас ведь недавно родился ребёнок.       – У неё родился, вы продолжаете путать понятия, – Вальтер опустил потяжелевший взгляд. – Мы официально в браке, но моё положение и мои аресты не способствуют семейной жизни, знаете ли. И, как видите, её жизнь вполне устроена. Мне кажется, что предоставление ей долгожданной свободы будет подходящим подарком к такому радостному событию.       – Вы хотите с ней развестись?       – Нет, что вы! – искренне возмутился Шелленберг. – Боюсь, что развод она переживёт ещё тяжелее, чем смерть Гитлера. Но мой способ порадовать супругу, муж которой не оправдал её надежд, должен её устроить. Он горько усмехнулся, машинально потирая пальцами бок. Гите снова стало безумно жаль его, человека, привыкшего к своей влиятельности и положению, которого в одночасье списали с профессиональных счетов, и который теперь вынужден встретить конец своих дней в одиночестве.       – Господин Шелл….Вальтер, – поспешно исправилась она, – я…. Но закончить мысль она не смогла, их беседу прервал настойчивый телефонный звонок. Шелленберг несколько мгновений удивлённо смотрел на аппарат, потом, недовольно качая головой, подошёл к нему, пояснив:       – Я настоятельно просил не беспокоить нас. Это какое-то недоразумение. Одну секунду, прошу прощения, – и уже в трубку: – Алло. Шелленберг слушает.       И сразу же воцарилась гнетущая тишина. Гита отставила бокал подальше, заметив, как стремительно побледнело его лицо и как он тяжело оперся о столешницу. Вальтер молчал несколько секунд, потом ответил хриплым голосом, нервно накручивая телефонный провод на палец:       – Я слушаю, да. Ты….Но как…Всё это время, где…Хорошо. Готовым к чему? Ты хоть понимаешь… Снова несколько секунд тишины.       – Это безумие, – ещё секунда. – Да, я понял тебя. Я всё сделаю. Он положил трубку и сжал пальцами переносицу, закрывая глаза.       – Вальтер? – тихо позвала Гита, поднимаясь из кресла. – Что-то случилось?       – Всё хорошо. Хорошо. Теперь всё хорошо, – тихо, как мантру, будто убеждая сам себя, повторял он.       – Я могу чем-то помочь? – она подошла ближе, не рискуя прикасаться к нему, хотя ей очень хотелось взять его за руку.       – Простите, фрау Петерсен, - он резко вскинул голову, собравшись, но непроизвольно переходя на привычное обращение к даме. – Образовалось срочное дело. Вы не против, если мы продолжим завтра?       – Конечно, как вам будет удобно. Мой поезд только через три дня.       – Спасибо за понимание, дорогая, большое спасибо. До встречи. Он пожал ей руку и Гита почувствовала, как дрожат его пальцы.       Назавтра они не встретились…