Кровное братство
30 мая 2020 г., 14:31
Цзинь Гуаншань громче всех разорялся на заседании Совета кланов о том, что по окончанию этой борьбы право на всё имущество и территории, подконтрольные уничтоженной организации имеет именно клан Цзинь. Поскольку именно его сын, Гуанъяо, золотой мальчик, обманом внедрившийся в клан Вэнь под видом ссоры с отцом за восемь месяцев до этого, лично прострелил сердце самого Вэнь Жоханя. И все присутствующие на собрании сначала с этим согласились, но потом...
Потом вдруг в зале собраний прозвучал высокий певучий женский голос, принадлежащий хрупкой девушке в строгом красном платье. Она заявила уважаемому собранию, что никто другой не должен иметь права на это, лишь только обладатель малой Вэньской печати, потому что без неё не откроется потайной сейф с наиболее важными бумагами клана.
Все головы дружно повернулись в сторону Вэнь Цин, сделавшей это заявление. Её знали многие из присутствующих, с ней имели дело, когда обращались к Ланям за медикаментами и оборудованием для клиник, которыми те торговали, но как-то не заостряли внимание на её фамилии. Тем более, что к ней и её брату раньше придираться и не было поводов, но теперь ситуация резко поменялась, и в воздухе витал запах крови от недавней битвы, ещё круживший головы присутствующим.
Когда первый ступор прошёл, то глава захудалого клана Яо, почти стёртого с земли Вэнями в своё время, уже немолодой и довольно неопрятный высокий плотный мужчина в засаленном тёмно-коричневом костюме, похожий на сельского сплетника, которым он и был, так как ни одна склока не обходилась без него, вскочил и стал громко возмущаться, что оказывается не все Вэни уничтожены, и какого дьявола эта ВЭНЬ здесь делает? И кто вообще впустил сюда эту женщину? Как она посмела?!
Его, само собой, поддержал и Цзинь Гуаншань, как всегда самоуверенный, разодетый в новый костюм от Армани сливочного цвета с искрой, и золотисто-кремовый галстук от Гуччи с вытканными на нём золотыми пчёлками. Для него данный вопрос представлял чисто, так сказать, шкурный интерес.
Поскольку портовые владения Вэней были очень немаленькими, то буквально каждый в этом зале мечтал подгрести их под себя, и не сказать, что глава клана Цзинь был исключением. Все громко загалдели, возмущаясь тем, что оказывается не все Вэни оказались уничтожены, и теперь эти, такие сладкие и сочные кусочки подконтрольных территорий, окружавшие весь город, фактически не выйдут из-под пяты Вэней, да как же так?!
Вэнь Цин, стояла опустив глаза, и стараясь сохранять безразличный вид, и её волнение выдавали только судорожно сцепленные под грудью ладони. Характер у неё был весьма темпераментный, она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить на эти нападки, и поэтому решила, что будет лучше натянуть на себя маску спокойствия посреди этих бушующих страстей.
Она как никто понимала, что к её родне, пускай и покойной, у собравшихся здесь накопилось много претензий, и вряд ли они склонны разбирать степень её вины. Для них сама фамилия Вэнь была, как красная тряпка. И поэтому ей оставалось только смирно пережидать, пока накалившиеся вокруг неё страсти чуть попритихнут, вот только спадать они и не собирались, а лишь набирали обороты. Казалось, ещё немного, и все вцепятся в девушку, как свора бешеных собак.
Но тут поднялся глава клана Лань, Лань Сичэнь, высокий, в идеально сидящем на нём тёмно-синем костюме, мужчина лет около тридцати, с заявлением, что это именно он пригласил на заседание совета кланов представителей этой фамилии, уже несколько лет как перешедших на службу в клан Лань. И перешедших отнюдь не фиктивно, поскольку свою преданность семье Лань они уже неоднократно доказали.
После этих слов Лань Сичэнь повернулся, и жестом пригласил подойти, а затем представил собравшимся нового главного бухгалтера клана Лань, уважаемого господина Вэнь Нина, высокого парня лет двадцати с небольшим, с робкой улыбкой на очень красивом лице, одетого в чёрный костюм и белую рубашку с бордовым галстуком, и в этой одежде сильно похожим на бойфренда Барби. По виду — обычная конторская крыса, если не обращать внимания на фамилию.
У всех присутствующих буквально отнялись языки, словно их поразило заклятием молчания, а сидящий рядом со своим отцом Гуанъяо, одетый в костюм, похожий на костюм отца, позеленев от злости, скрипнул зубами и стиснул одной рукой пальцы другой, сжатой в кулак на коленях, так, что пальцы рук побелели, и уставился на них невидящим взглядом.
В самом деле, он, больше всех них рисковавший быть раскрытым, когда находился в клане Вэнь, получается теперь даже завладеть этими землями не достоин? И притом, ещё и этот... глава клана Лань смеет бросать камешки в его огород, заявляя о преданности этих двух Вэней его семье?! А он сам разве не предан? Лично. Ему. Этим прекрасным глазам медово-орехового оттенка и твёрдому подбородку с ямочкой... Гуанъяо стиснул зубы. Как же ему не стыдно, этому Ланю, быть таким красивым!
«Ну, дорогой мой А-Хуань, — мысленно злился он, — этой ночью тебе прийдётся со мной объясниться по этому поводу, и как можно подробнее! И ещё любопытно, что на это скажет наш уважаемый Большой брат — Не Минцзюэ?»
Первым отмер глава клана Не, по прозвищу Красное Жало, которого западные партнёры звали Гонконгским шерифом за то, что он никогда не разлучался с оружием. Он сохранил эту привычку ещё со времён службы в полиции, где он одно время работал, параллельно тайно возглавляя мафиозный клан, и откуда его уволили за превышение полномочий. Этот мужчина, образец мужественной красоты, был чуть выше среднего роста и на пару лет постарше главы клана Лань. Характер у него был крайне мрачный и раздражительный. Он носил серо-стальной костюм-двойку, чёрную рубашку и аккуратно подстриженные усы.
Он хмуро осведомился, имеет ли в виду Хуань-эр, что эта печать сейчас у его главного бухгалтера, либо его сестры? Он мог так позволить себе называть Лань Сичэня, ввиду заключённого ещё в юности между ними братства на крови, и считавшегося со старшим Ланем и Цзинь Гуанъяо названными братьями.
Да! И как понимать слова Лань Сичэня о том, что «белый бумажный веер» клана Лань теперь это Вэньское отродье? И где уважаемый господин Вэй, с которым все присутствующие здесь привыкли работать? Не Минцзюэ человеком был резким и несдержанным, и в выражениях никогда не стеснялся, за что своё жалящее прозвище и получил. А на заседания с большим трудом проходил, со скандалом оставляя оружие за дверью, поскольку без своей «Беретты»-сорокапятки, которой даже имя придумал, он чувствовал себя голым.
Тем более, ещё живо было в памяти Лань Сичэня, когда Красное Жало несколько лет назад точно так же, в гневе, обозвал на заседании Вэньским отродьем и Вэй Ина, представленного тогда всем в качестве бухгалтера и советника клана Лань.
Поэтому Лань Сичэнь лишь улыбнулся уголками губ, и молча взмахнул ресницами, послав извиняющийся взгляд Цзинь Гуанъяо, который на него даже не смотрел, он сидел, опустив глаза, злой, как чёрт, играя желваками. Лань Сичэнь огорчённо отвёл взгляд, и еле слышно вздохнул. Опять А-Яо будет возмущаться всю ночь. Но ведь должен же он хоть как-то показать окружению, что у них двоих нет более тесных интересов, чем общие дела! Ничего личного, только бизнес. Но А-Яо опять обиделся. Да и дагэ Минцзюэ волком смотрит. О, Небожители, ну за что ж ему такие названные братья! Ну, да ладно, он с ними после заседания поговорит. А с А-Яо не только поговорит.
Любимый... Лишь только глаз успевает зацепиться за эти его ямочки на щеках, как сразу невозможной сладкой болью затапливает всё внутри. А дагэ... Глава Лань знал вспыльчивый нрав своего названного брата Не слишком давно, чтобы сердиться на него, поэтому его улыбка стала чуть шире, но он подпустил в неё ещё чуть больше смирения, и требовательно выдохнул:
— Ванцзи!..
Тот молча вышел из угла, где оставался до сих пор среди приглашённых на это заседание, но не был обязан сидеть за столом как его старший брат и дядя Цижень, и остановился рядом с Вэнями, братом и сестрой. В его руке была синяя пластиковая папка. Они с Вэнь Цин переглянулись, и она подтверждающе прикрыла глаза, кивая ему. Тогда Лань Ванцзи сказал, обращаясь ко всем:
— Здесь официальный отказ от претензий на территории, принадлежавшие семье Вэнь от имени господина Вэнь Нина и госпожи Вэнь Цин. Попрошу присутствующих убедиться в том, что бумаги подлинные, и имеют на себе подписи вышеозначенных лиц, и юридические свидетельства подтверждающие правомочность этого документа!
С этими словами он подошёл к столу и бросил папку на стол, давая понять, что каждый из них может ознакомиться с содержанием документов внутри неё. И поймал глазами цепкий тяжёлый взгляд Цзинь Гуаншаня, который, встретившись взглядом с Лань Ванцзи, тут же выдавил из себя фальшивую улыбку.
Какое-то время все сидящие за столом переговоров молча переваривали информацию, а потом Цзинь Цзысюань, старший сын Гуаншаня, бывший в Совете кланов адвокатом, брюзгливо осведомился, протягивая руку к папке:
— А могу я спросить у второго молодого господина Лань, в чью пользу был сделан этот отказ? В вашу?
Золотистые глаза Лань Ванцзи вспыхнули недобрыми искорками, которые смешались на дне зрачков с каким-то странным торжеством. Уголки его губ подпрыгнули, обозначая подобие улыбки. Это всё, на что был способен Лань Ванцзи в данной ситуации. Он опять был в образе второго нефрита. Прекрасного и светлого, но всё же, камня.
Он отвернулся от Цзысюаня, и молча поглядел в тот же угол, где до этого находился сам. Оттуда, подчиняясь этому знаку, к столу переговоров, подковой занявшему середину конференц-зала «Облачных глубин», где проходило заседание, не спеша приблизился его муж. Он вошёл прямо внутрь изгиба этой подковы, приковав к себе всеобщее внимание, и по залу словно ветер, шепотком пронеслось: « Вэй Усянь... Старейшина Илин... »
Вэй Ин не изменился в лице, лишь остановился и обвёл глазами собравшихся. В представлении собравшимся он явно не нуждался, его здесь знали все.
Почти одного роста с Лань Сичэнем, в тёмном, почти чёрном костюме и бордовой рубашке с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, с довольно крупной золотой пчелой (в пику Гуаншаню, который хоть что-то из вещей этого модного бренда, но всегда носил) на лацкане пиджака строгого покроя, идеальнейшей, волосок к волоску уложенной стрижкой, и прекрасным лицом с твёрдой линией рта и очаровательной родинкой под нижней губой, он был неотразим.
Но взгляды всех присутствующих, скрестившиеся на нём, и без сомнения оценившие и костюм с брендовым аксессуаром, и причёску, явно не от дешёвого цирюльника, и сталь в глазах их обладателя, были прикованы к его рукам, которые он, обхватив ладонью правой руки левую, сжатую в кулак, держал согнутыми в локтях на уровне солнечного сплетения, точно так же, как руки Гуанъяо, которые тот прятал под столом, сцепив на своих коленях.
Каждый в этом зале во все глаза пялился на эти руки, потому что средний палец правой руки Вэй Ина, издевательски поблёскивая, венчало массивное золотое кольцо-печатка. Из-за произошедших событий Вэй Усянь так и не успел подогнать её размер у ювелира, не до того было. И теперь она так и осталась на его среднем пальце, та самая малая Вэньская печать, увидев которую многие побледнели и потупились.
А некоторые так и вообще не сводили с неё пылающих злобой глаз, как например, глава клана Цзян, молодой человек в глубоком трауре, по виду ровесник Вэй Ина, впервые присутствующий на таком заседании вместо погибшего в заварухе отца. Он вскочил с места и упираясь кулаками в стол, прошипел сквозь зубы:
— Так вот она у кого! Как она к тебе попала?!
После этого все присутствующие, за редким исключением, повскакали с мест, выхватывая из-под полы оружие, и направляя его стволы на Вэй Ина. При этом кто-то в спешке нечаянно сбил со стола стеклянную бутылку лимонада, она разбилась о пол с громким чпоком и бурным всплеском пены, и в воздухе, словно в насмешку над ситуацией, понесся лёгкий запах карамели, весёлой струйкой добавляя свою ноту к смеси разнообразных парфюмов и пота, что витала в зале до этого, несмотря на работающие кондиционеры.
Лань Сичэнь только головой покачал по поводу поведения собравшихся здесь, и лишь обронил:
— Ну надо же, я понадеялся на ваш здравый смысл, и хоть какие-то понятия о соблюдении общего кодекса чести, охрана даже сканнеры не включала, а вы... В следующий раз прикажу охране делать предварительный досмотр, поскольку вижу, что все устные соглашения о приличиях для вас пустой звук!
Он нервно сглотнул и хмуро добавил:
— И кстати, оружие на стол! Мой охранник соберёт, и отдаст его после конца заседания. Хотя, за то, что вы сотворили, надо было бы и не отдавать!
Таким образом, тем, которые так глупо опозорились, пришлось выкладывать перед собой, кто краснея, кто бледнея, всё неприятное содержимое своих одежд на стол, с которого охранник сгребал весь этот оружейный хлам в большую клетчатую сумку. Второй охранник, тем временем, ходил за спинами, методично обхлопывая каждого, и только после этого обыскиваемый получал разрешение снова занять своё место, что они и делали, стараясь не смотреть друг на друга.
Глава клана Яо, весь красный, потея и исподлобья зыркая на Лань Сичэня, с упрёком проворчал:
— Глава клана Лань должен понимать, что все здесь присутствующие только недавно побывали в очень крупной стычке, и нас всех ещё будоражит запах Вэньской крови!
— Вот и проливайте эту кровь где угодно, но не на заседаниях, — отчеканил Лань Сичэнь, — но не позорьтесь сами, и не позорьте мой отель! И, чтоб вы знали, ЭТИ Вэни — союзники, мои и ваши. И не дай бог вам всем их тронуть! Ещё в большей мере это действует относительно господина Вэя. Надеюсь, меня все хорошо услышали?
— Давайте уже поближе к делу, — процедил Не Минцзюэ, злой, как сто чертей. Он-то наивно полагал, что если он, не желая подводить своего эргэ, сдал свою красотку «Беретту», которую назвал «Ба Ся», то есть, «Железная Пята», при входе сюда, то и все поступили так же, но нет!
Без оружия за этим столом были только он; все три Ланя, разумеется; брат и сестра Вэни; ну и члены семьи Цзинь, поскольку эти гордецы вообще считали ниже себя ходить с оружием, тем более, что язык Цзысюаня резал без ножа, и был страшнее пистолета. Вэй Усянь в оружии априори не нуждался, только глядя на эту сцену, с трудом сдерживал эмоции. Блин! Какое болото! Неужели нельзя было без этого цирка?
Запах крови их будоражит! Если и его крови тоже, то её в нём не так много, и он придумал, что ему сделать, чтобы у него её в дальнейшем не выпивали. Раз у него теперь есть этот кусочек золота, дающий ему то, чего раньше не было, он любой ценой постарается не влезать глубже в эту грязь. Никогда он эту свору не боялся, чтоб ещё и оружие брать с собой.
Все остальные сумели достойно отличиться в худшую сторону, и у каждого из них нашлось не по одной единице оружия, временно конфискованного охраной хозяина этого мероприятия. И теперь у каждого вертелось в голове — а кто же первым схватился за оружие, вынудив этим остальных поддаться стадному чувству? Или может они сделали это не сговариваясь, настолько не желая видеть именно Вэй Усяня на месте главы клана Вэнь?
Лань Сичэнь перевёл взгляд на Вэй Ина, и кивнул ему со словами:
— Давайте, господин Вэй.
Всё так же не меняясь в лице, Вэй Усянь вынул из подмышки чёрную папку, на которую никто из собравшихся, ослеплённых блеском кольца, не обратил внимания. Раскрыл её, и достал оттуда несколько листов бумаги с текстом и печатями, и протянул их Цзинь Цзысюаню. Тот взял, не удержавшись от подозрительного взгляда в сторону Вэй Ина, и нацепив на нос цейссовские очки без диоптрий, но в золотой оправе, имея от природы прекрасное зрение, начал их читать. Все сидели, под впечатлением от недавнего позора, обратившись в слух, в ожидании, когда им объявят содержание документа, даже покашливать боялись. И чем дальше он их читал, тем больше вытягивалось его лицо, меняя свой цвет на красный в районе скул, а брови всё сильнее уползали вверх.
Наконец, перелистнув последнюю страницу документа, правозащитник Гонконгской мафии, прозванный Адвокатом дьявола, положил его на стол, и сняв очки, закусил кончик дужки. Он посмотрел на своих отца и брата, как и все, молча ожидавших результата.
Никто не решался задать вопрос, все ждали, пока заговорит адвокат. А он молчал, очень сильно озадаченный тем, что прочёл.
Наконец, он перевёл колкий взгляд на Вэй Усяня, и процедил:
— Где хранились эти бумаги?
— В потайном сейфе, в кабинете Жоханя, — усмехнулся тот.
Гуанъяо после этих слов передёрнуло. Он вспомнил маленькую дырочку в спине Жоханя, и большую, в его же груди, из которой целая лужа крови натекла. Такой красивый ковёр испачкался! Но зато Жохань после этого уже не поднялся, так и остался лежать на том ковре. Он вспомнил, как плясал револьвер в его трясущейся руке, и как другая рука отобрала его из неё, и выстрелила точно в сердце врагу, убивая наповал, а затем вложила обратно, в его трясущиеся пальцы, сжимая, чтобы не выпал...
Вот эта самая рука, с кольцом, на котором яростно клубясь змеящимися лучами, пылает лохматое солнце. Сам бы он не решился, но об этом никто не узнает, а то его сочтут совсем уж никчёмным, неспособным на поступок. Неважно, что не свой... А тот, кто это сделал, не раскроет тайну, ему это невыгодно. Наверное. Так что он будет молчать, а Гуанъяо пожинать лавры победителя.
Как же громко сопит рядом брат! Рассержен? Удивлён? Всё вместе? И почему ещё тогда они с Вэй Усянем не достали эти бумаги из сейфа, ведь они были там оба! Или Усянь о том сейфе не знал? От кого узнал, даже и говорить не стоит, ясно как день, что Вэнь Цин разболтала. Ну, или сам видел, когда у Вэней жил. И что это за бумажки, что в них такое написано, если брат так реагирует?
Всё же не зря Гуанъяо пошёл на это заседание, теперь все новости будут его, и из первых уст, а не собранные по углам. О, он умеет оказываться в центре событий! Не то, что этот Не Хуайсан, вечно собирающий всё по кусочкам, в перерывах между стрельбой глазками этому беспардонному хаму Цзян Чэну, а тот на него даже и внимания не обращает. Ну и поделом ему!
Тем более, что Сюань-эр наконец-то начинает говорить, значит можно его послушать, ведь он всегда так красиво говорит, почти как Хуань-гэгэ... Он хлопнул длинными ресницами и весь превратился в слух.
— Итак, — начал Цзинь Цзысюань, потерявший после прочтения документа, взятого у Вэй Усяня, значительную долю своей привычной самоуверенности, — исходя из материалов, предоставленных здесь для рассмотрения Советом, которые я рассмотрел, и... — здесь он запнулся, сглотнул, и продолжил после некоторого усилия, — и могу подтвердить их подлинность...
Он опять замолчал. Эмоции мешали, слова, которые он выговаривал, явно давались ему с трудом, и он никак не мог совладать с собой. Все присутствующие напряжённо молчали, видя его внутренние метания, и поражаясь им, но стараясь не показывать нетерпения. Он, всегда такой уверенный в себе, теперь сидит покрывшись алыми пятнами и нервничает, словно девственница перед членом. Да как такое может быть? Это точно Цзинь Цзысюань? Да что ж такого он вычитал в этих гуевых бумажках, если ведёт себя так, словно его подменили?! Все были настолько заинтригованы непривычным поведением их юриста, что сидели, притихнув, как перед грозой, и боялись пошевелиться. В зале повисло ощущение, что любое движение, любой мелкий жест сейчас будет иметь эффект разорвавшейся бомбы, и никто не хотел разбить эту хрупкую атмосферу равновесия тишины, все напряжённо ждали.
Цзысюань имел полномочия рассматривать все правовые проблемы. Все договора, сделки и соглашения, и прочее, в общем, вся бюрократическая сторона существования мафиозных кланов города находилась под его ведомством, и его слово по поводу юридической силы любого документа было решающим.
Но этот документ... Он поверг его в такое смятение, что Цзысюаню было сложно говорить. Нет, по поводу подлинности печатей, подписей, да и вообще правомочности документа в целом, у него не было сомнений.
Его тревожило другое. С какой стати Вэнь Жохань написал своё завещание накануне восстания, о котором не мог знать заранее, что оно вспыхнет? Более того, он его сделал на имя человека, несколько лет назад предавшего клан Вэнь. Почему не на имя сыновей, которые были тогда ещё живы? Почему не на двоюродных племянников? Почему на чужого парня, который сбежал от него, и Жоханю даже не родственник?!
И почему у Вэй Усяня на руке печать Вэней, где он её взял? И это притом, что весь Гонконг знал, на чьей руке до этих пор она была. Да она ведь даже велика ему, и на пальце криво сидит.
Восстание против Вэней вспыхнуло так спонтанно, сразу же на другой день после той игры, происходило столь бурно, и закончилось так быстро, что о проигрыше Вэнь Чао никто не успел узнать. И даже сам факт, что Вэй Усянь стоял здесь, перед Советом, с этой печатью на пальце, непонятно каким образом им полученной, стоял буквально под прицелами, и абсолютно этого не боялся, вызывал в головах присутствующих слишком много вопросов. И ответ был в этом документе, но не сказать, чтобы он был полным, наоборот, порождал ещё больше вопросов.
Цзысюаня вывело из задумчивости деликатное отцовское покашливание, и он сердито покосился на отца, который смотрел на него, нахмурив брови. Он и сам смущённо кашлянул, и подняв глаза на собравшихся, как можно твёрже произнёс:
— Я могу сказать, что согласно этому документу, все права на владение имуществом и территориями бывшего клана Вэнь принадлежат тому, в чью пользу написан отказ от прав на наследование... — здесь он, не желая лишний раз произносить противную для себя фамилию Вэнь, взял со стола и потряс в воздухе папкой с документами, представленными на заседание Совета Лань Чжанем.
Цзян Ванинь дёрнулся, и открыл рот, чтобы что-то сказать, но Цзинь Цзысюань продолжил, бросив на него острый взгляд:
— А также тому, кто является владельцем так называемой малой Вэньской печати, и в пользу которого сделан этот отказ.
Он уронил на стол синюю папку, и с оттенком обречённости продолжил:
— Таким образом, поскольку субъектом владения выступает одно и то же лицо, на основании предоставленных материалов...
— Да хватит уже мямлить, это всё-таки он! У него на руке печать, значит он и владелец! — не выдержал Цзян Ваньинь, ещё не привыкший, что на заседаниях Совета не принято перебивать адвоката.
Тот самый Цзян Ваньинь, в чью семью когда-то в детстве был взят Вэй Ин, и откуда он сбежал ещё в семнадцать. Вот тогда он и попал к Вэням, которые теперь убили обоих родителей Ваньиня, что и послужило началом восстания. Вэнь Жохань подумал, что Вэй Усянь вместе с Вэньской печатью по старой памяти может спрятаться у них, не взирая на их прошлые размолвки. По крайней мере, так он заявил, ворвавшись в дом семьи Цзян, согласно словам выживших очевидцев.
На самом деле, Жохань давно хотел обескровить клан Цзян, как сильного конкурента, и думал, что это сойдёт ему с рук. Жохань ошибся, в очередной раз пролив кровь невиновных, и эта ошибка стоила жизни и ему самому, и его клану. Из той резни раненый Ваньинь только чудом спасся, и это чудо звали Цзян Яньли, его старшая сестра, бывшая замужем за вот этим самым адвокатом.
Это семья Цзинь выхаживала у себя раненого Цзяна во всё время восстания, да и какое-то время после. И Цзян Ваньинь подумал, что на правах шурина Цзысюаня, которого он видел дома, ходившим безо всякого парада, попросту в футболке и спортивных штанах, ему позволено его перебивать, обращаясь напрямую к Вэй Усяню:
— Ты где это взял, мать твою? Украл?!
Лань Сичэнь прочистил горло и строгим тоном заметил:
— Господин Цзян, мы все уважаем ваш траур, но ведите себя прилично, вы не на рынке находитесь! И я предупреждал, чтобы все здесь были поосторожнее с обвинениями в сторону господина Вэя. У вас плохой слух, уважаемый господин Цзян?
Вэй Усянь стоял, опустив сцепленные руки, словно футболист на поле, стоящий в заградительной «стенке». Он смотрел прямо на Цзян Чэна, не отрывавшего глаз от блудного родственника, покинувшего их семью ещё подростком. Смотрел и понимал, как много вопросов к нему накопилось у названного брата. Брата, с которым они не виделись уже около пяти лет. Но ответить на них он бы смог не здесь, и не сейчас.
Не Минцзюэ насупился при упоминании о рынках. Его клан как раз контролировал городские рынки и торговые склады, и он подумал, что за сегодня это уже не впервые, когда Хуань-эр наносит непрямое оскорбление ему и его клану. Но Лань Хуаню единственному он мог простить такое обращение. И правда, все здесь сегодня как бабы базарные. Нервы у всех на пределе, нечему и удивляться. А ему ещё и к порядку приводи этот балаган!
Бедный Хуань-эр, он и так выкладывается на посту главы клана! Семейка-то у него покрупнее клана Не, и мозги повкручивать желающих побольше. Один этот... прости господи, муж его брата чего стóит. Вон, стоит себе с этой грёбаной печаткой, и в ус не дует. Хуань-эр говорил, что кольцо этот прохвост в карты выиграл. Ну, что и требовалось ожидать от такого проныры. Вот в любую дырку влезет, и невредимым вылезет. Интересно, как он теперь выкрутится? Тем более, что этот Цзян и правда уж совсем охренел. Горе горем, но приличий никаких. Да ещё и с таким родственничком, как этот Вэй.
Не Минцзюэ знал подробно всю подноготную появления Старейшины Илина здесь, поскольку и сам в этом поучаствовал, но не считал нужным делиться с кем-либо этим знанием. Даже с Хуайсаном.
Пусть узнаёт всё в общем порядке. А то только и знает, что этому долбоёбу Цзяну глазки строить, да лыбиться. Один же хрен откуда-то мелкий всё про всё узнаёт, да ещё и первее других. Узнал бы откуда, ноги бы переломал. Прослушку он делает, что ли? А если так, то тогда... Тогда он сам же мелкого и научил. Когда из ментовки уходил, кучу разных примочек из спецотдела спи... позаимствовал. На вечное пользование.
Ладно, хрен бы с ним. Потом надо будет спросить. Только бы опять скандал не поднялся из-за этого завещания. А то Хуань-эр получит новый геморрой, с разборками, потом снова жаловаться будет на всех, и на это своё несчастье с ямочками тоже. Не Минцзюэ подавил невольный смешок, готовый сорваться с губ, при взгляде на Гуанъяо. Сидит, пыжится, как же — герой! Вэнь Жоханя убил! Да знает Минцзюэ, кто убил того Жоханя, а кто только рядом стоял. Да куда ж тебе, герой... Героин он, а не герой! Хотя вроде и не употребляет. В смысле, чистая отрава, а не человек.
Из раздумий Не Минцзюэ вырвал сладкий шепоток над ухом:
— Дагэ, а что ты так нахмурился? Тебе что-то не нравится?
О! Вспомни демона, а он тут как тут! Гуанъяо, занимающий место слева от него. А ему-то самому всё здесь нравится? Что-то незаметно, иначе отчего у него рожа такая кислая? Ох и скользкий он типчик, этот Гуанъяо.
— Да, я тут кое-что прослушал. Отвлёкся. Уже всё окончательно решили? — Минцзюэ посмотрел на побратима, и еле смог подавить волну отвращения. Да, нечего сказать, парень красавчик, не то слово, но душонка гнилая. Не любит Минцзюэ таких.
Красивые глаза с длинными ресницами смотрели ласково, на щеках играли ямочки. И дурак же Хуань-эр, прости господи. На мордашку купился. Он бы в жизни так не стал.
— ...как человеку, владеющему малой печатью поверженного клана, с большим зубовным скрежетом, они согласились признать завещание Жоханя действительным, и теперь Вэй Усянь законный наследник имущества клана Вэнь. Да ты не слушаешь меня, дагэ!
Не Минцзюэ хмыкнул. Всё, что надо он услышал. Другого решения и быть не могло. Он сам лично читал это завещание, и уж кто-кто, а он-то точно знал, по какой причине старый Вэнь передал свой клан именно этому проходимцу. Кроме Вэй Усяня никто не способен сделать то, что должен сделать он. А с детьми и баблом этот пройдоха всегда ладить умел. И Гонконгскому шерифу Красное Жало доподлинно было известно, что обнародованные листы из завещания Вэнь Жоханя, были только первой частью завещания. И что составлялось оно исключительно для выполнения части второй, без которой не имело абсолютной силы, но которую общему собранию не показали. Ничего. Ещё покажут. Кому следует.
***
Вэй Усянь устало шёл по голубому ковру, устилавшему пол коридора «Облачных Глубин». Он был полностью вымотан и предыдущей бессонной ночью, и этим Советом, на котором его чуть не убили. Лань Чжань и Лань Сичэнь остались в зале, разбираться в дальнейших юридических тонкостях вместе с Цзинь Цзысюанем, а его отпустили к ребёнку, когда он шепнул, что переживает как там мальчик. Он уже почти подошёл к номеру, как вдруг его внезапно схватили за плечи и развернули на 180°. Он уже дёрнулся, чтобы ударить нападавшего, но занесённый кулак застыл в воздухе. Лицо Цзян Ваньиня было одним из последних мест, куда хотел бы его впечатать Вэй Ин. Он опустил руку. Сиреневые глаза шиди смотрели так жёстко, что под их взглядом становилось неуютно, и кажется, были немного пьяными. Вэй Усянь уже открыл рот, с намерением спросить у главы клана Цзян, что ему от него угодно, но вдруг эти же руки, державшие его за плечи, схватили его, сжимая в железных объятиях, и прижали к груди, пока губы их хозяина, дыша свежим перегаром, бубнели над ухом, что он, гнида паршивая, мог бы, блять, и сам за столько лет показаться, а не заставлять искать себя с собаками по всей Поднебесной, не чужие люди, всё-таки. — Ну зачем же прямо с собаками, — криво усмехнувшись, Вэй Ин высвободился из братских объятий, от которых разило спиртным, опираясь спиной о стену, — мог бы и без них меня поискать. Я никуда не делся из страны, и если я так сильно был тебе нужен, то... Ваньинь ударил кулаком в стену рядом с головой Вэй Усяня и его сжатые губы затряслись от гнева и сдерживаемых оскорблений. — Не разрушай чужое имущество, — серые насмешливые глаза опять так близко, что это даже пугало Ваньиня. Пугало тем же, что и пять лет назад. Иллюзией обещания, и неуловимостью. А пообтесался, засранец, за эти пять лет! Костюм, парфюм, причёска, ну и манеры тоже. И плевать, что он теперь владелец всего добра этих Вэньских псов. На Ланей, на всё плевать. Они не виделись пять лет! Может же он, наконец, поприветствовать брата, имеет право... — А что тебе, до чужого имущества дело есть? — проглотить внезапный комок в горле, и можно дальше говорить, хотя рядом с этим гадом ползучим хочется не просто сухого неприязненного разговора в коридоре, а хочется посидеть, да выпить чего-нибудь, расспросить не спеша, как жил, что делал всё это время, но только проблема в том, что ведёт себя приёмный братец так, будто Ваньинь ему враг. — Ну, вообще-то не до чужого, — опять эта странная кривая ухмылка и блеск золотого солнца на руке. Золотой игрушки, стоившей много больше, чем они оба вместе взятые, даже если на органы продавать, и эта стоимость была отнюдь не по весу золота. О том, что его давно сбежавший приёмный брат неожиданно объявился и уже несколько лет живёт с этим Ланем, Цзян Чэн конечно слышал, но о том, что у них дошло до того, что для Вэй Ина чужое добро уже общее, в этом было что-то новенькое. И не то, чтобы Ваньиню не было возможности найти и расспросить брата, но... Да кому он врёт, конечно же не было! Покойная матушка зорко следила за тем, чтобы её драгоценный сынок не общался с этой «неблагодарной дрянью» и кто знает каким образом, но она всегда узнавала, где и с кем был её А-Чэн. Ваньинь никогда не замечал за собой никакой слежки, но она, видимо, была. Матушка никогда бы не разрешила им не то поговорить, а даже близко подойти друг к другу. И сам он был зол на шисюна, после того как тот просто сбежал без объяснений. Бросил его, оставил один на один с матушкой, перед которой раньше за него всё время заступался. И ему оставалось только терпеть в одиночку на себе весь её гнев, плакать тайком и злиться в открытую, срывая свой собственный гнев на всех и всём, на чём можно было безнаказанно его сорвать. Теперь же ситуация в корне поменялась. Он теперь не просто какой-то мальчишка, на которого можно просто так наорать, заткнуть рот, или вообще не обращать внимания. И за которым постоянно таскается хвостиком младший Не, и пялится жалобно, как голодная собачонка, вызывая таким поведением разные ненужные слухи. Он — глава мафиозного клана. И пускай он ещё не совсем понимает, что именно надо делать на этом посту, это ему помощник подскажет, но отношение к нему уже не... Ваньинь вдруг вспомнил слова Лань Сичэня на заседании. «Мы не на рынке, господин Цзян» Он разжал кулак, и оперся о стену ладонью, поймав себя на том, что почему-то не может посмотреть Вэй Ину в глаза. Он выпустил воздух через зубы, мысленно жалея, что нельзя вот так выпустить вместе с ним и свою злость, и прошипел, всё так же глядя в стену: — Где ты взял эту печать, и почему Жохань всё передал тебе? Что, Ланю своему изменяешь? Старая связь не ржавеет, да? Лицо Вэй Ина резко побледнело, и он процедил, сжав кулаки: — Только то, что я был приёмным у твоих родителей, сейчас не разрешает надавать тебе по морде, БРАТ. — В «Облачных Глубинах» бить друг другу морды запрещено! — раздалось внезапно буквально в нескольких метрах от них, и они оба уставились на приближавшегося к ним Лань Циженя. — Вэй Усянь, ты почему ещё не в этом Вэньском непотребном доме? Ванцзи сказал, вы уедете туда сразу после окончания заседания, а ты до сих пор здесь?! — Не кричите так, господин Лань, — тихо произнёс Усянь, — вы разбудите мальчика. И один я никуда не поеду на ночь глядя ещё и с ребёнком. Вернётся А-Чжань с согласования, здесь переночуем, а утром уедем в Огненный Дворец. Тот только фыркнул, окинул злобным взглядом своего зятя, и ушёл восвояси. Цзян Чэн озадаченно посмотрел ему вслед, а затем спросил, поворачиваясь к шисюну: — Это что у вас там за ребёнок уже? Вэй Ин ядовито ухмыльнулся и, вздёрнув подбородок, посмотрел Ваньиню в глаза, откровенно издеваясь: — Я родил! Ваньинь скривился и хмыкнул, опять дохнув перегаром: — Не смешно. От суррогатной мамаши, что ли? Или сам постарался? Усянь, у которого уже явно лопнуло терпение, на этот раз просто отгрёб его с дороги и взявшись за ручку двери, заявил: — Цзян Чэн, я отказываюсь говорить с тобой в таком тоне. Если ты пьян, так пойди и проспись, и нечего тут ходить и гадости говорить, твоя мать бы не обрадовалась тому как ты себя ведёшь, не позорь её память. И прежде, чем ошеломлённый Цзян Чэн, который враз почувствовал себя снова глупым и маленьким, смог прийти в себя, дверь в номер уже захлопнулась, и была заперта изнутри, и ему только оставалось стоять и глупо пялиться на закрытую дверь, и размышлять, что с этим делать. Он постоял немного, приходя в себя от мысли, что его опять послали, так же как и пять лет назад, а затем крякнул, и развернулся, чтобы уйти. Гнев гневом, но Сичэнь прав. Он теперь глава клана, и рассадить чужую дверь, либо вывихнуть плечо об неё было бы, может, и эффективно, но крайне глупо. Да и плечо будет болеть, и его останавливала, главным образом, эта мысль. — Цзян-сюн, не обижайся на него, — произнесло пространство перед ним, — у него есть причины поступать так, как он это делает. Цзян Чэн невольно покраснел, и уставился в тёмные влажные глаза с длинными ресницами, и на аккуратный небольшой рот, который говорил ему это. Какие красивые губы, внезапно подумал Ваньинь, контур такой чёткий, хоть на рекламу губной помады, не бесформенные пельмени, и не тонкие ниточки, как у самого Ваньиня. А цвет! Если бы Ваньинь не знал, что они такие яркие от природы, точно бы подумал, что он их подводит чем-то. Но он знает... И хозяин этих губ знает, что-то обо всём том пиздеце, что творится сейчас в городе, и мог бы и ему сказать. Да может ещё и скажет, Ваньинь же не спрашивал. Только бы он снова начал двигать этими прекрасными, будто нарисованными, губами своего аккуратного ротика, который ему бы хотелось... И почему он раньше не замечал, что у этого человека такой красивый рот? Чувственные губы небольшого красивого рта на этом личике, имеющем форму сердечка, почему-то стали единственным на данный момент, что интересовало Ваньиня, и он почувствовал, что ни о чём другом даже и думать не хочет. Он смертельно устал от всех навалившихся на него забот, от похорон, от заседания. В голове шумело из-за выпитого виски, который он влил в себя после этого блядского заседания, поскольку нельзя было переварить без алкоголя то, что он на нём узнал. Эти губы были уже совсем близко, но вдруг изогнулись в усмешке, которую Ваньинь даже не знал как назвать, но от неё сердце внутри бухнуло так, что даже немножко стало больно. А хотел бы назвать приглашающей, призывающей, обещающей небо в алмазах. Откуда же ты тут взялся, Хуайсан? Он и не заметил, как так вышло, что его лицо и лицо брата главы семьи Не оказались совсем близко, и что он задал свой вопрос вслух. Но губы молодого журналиста, выглядевшие, как небольшие спелые вишенки, ответили на него: — Я подумал, что ты сильно расстроился, Цзян-сюн, и... Цзян Ваньинь сглотнул мешавший в горле комок, и осипшим вдруг голосом сказал: — Я Чэн, просто Чэн, если хочешь. Только позволь мне... Яркие губы изогнулись в улыбке, в которой опять можно было разглядеть всё что угодно, и как-то немного неестественно громко спросили, приближаясь к уху Ваньиня: — Чэн-сюн, тебе нехорошо? И прошептали едва слышно в самое ухо: — Я всё тебе позволю, только не здесь. Здесь камеры, — и уже громче, — пойдём, я тебя успокою, мы поговорим, и я отвечу на все твои вопросы... Если ты захочешь, — добавил Хуайсан после паузы. Он мог бы сказать, что только на вопросы одного лишь этого человека он готов был отвечать бесконечно. Все остальные должны будут отвечать на вопросы ему. Ну, или не отвечать. Но он знал, что Цзян Ваньиню и не требовалось об этом говорить. Об этом тот и так знал. Пусть он сегодня пьян, но Хуайсан его не осуждает. Не каждый способен спокойно пережить известие о том, что твой шисюн получил полномочия управлять таким большим хозяйством, да ещё плюс ко всему у него откуда-то появился ребёнок. Хуайсан знает, откуда он. И, может быть, даже расскажет об этом Цзян Ваньиню. Чэн-гэгэ...
