Жил-был Гримм

Со Смертью я дружен. Она у меня в кумовьях ходит.

      Разумеется, они тут же разворачиваются и возвращаются максимально коротким путём, и всё равно на обратную дорогу уходит более суток.       И практически всю дорогу они молчат. В целом Монро понимает Ника. Джульетта настаивает на встрече при каждом разговоре, которых было великое множество за эти сутки: Джульетта звонила Нику, звонила Монро, писала Нику, писала Монро, Монро писал Джульетте, Ник писал Джульетте, они оба говорили с ней по громкой связи, и каждый по отдельности тоже ей звонил. При этом Джульетта молчит о том, что же заставило её срочно вернуться в Портленд и требовать встречи с Ником! Это… свело бы с ума любого. Ник торопится и торопит Монро. Монро торопится и торопит Ника. И оба они не знают, что делать. Розали говорит, что виделась с Джульеттой, и жизни последней непосредственной угрозы нет. Разумеется, насколько Розали может судить.       — Но она выглядит встревоженной и отказывается обсуждать причины, побудившие её сорваться в Портленд.       — Твою мать, — ругается Монро. — Ник тут практически поседел. Мы будем в Портленде только часов через десять в лучшем случае.       — Ну что мне было делать? Приставить ей нож к горлу и требовать ответов? — Розали на том конце линии вздыхает.       — Ты не уловила изменений в её запахе?       — Я довольно давно с ней не виделась. Но вроде пахла она… обычно. Ничего такого.       — Нет… нет запахов болезни? — Монро прижимает телефон плотнее и говорит как можно тише.       — Так пристально я к ней не принюхивалась, это было бы странно. Но на сколько я могу судить, нет. Она здорова.       — Хоть бы так. Может… может, она встретила кого-то? У неё роман, всё серьёзно и всё такое, и она вернулась закрыть гештальт.       — Чужих запахов я не уловила. Но ведь, скорее всего, она бы не привезла своего нового парня знакомиться с бывшим, верно? Так что да, это похоже на правду. А его запах мог выветриться.       — Надеюсь, всё так.       — Кстати, она была крайне удивлена тем, что Ник продал дом. Но ни капли не удивилась тому, что теперь он живёт с тобой.       — Он жил со мной и при ней. Ник Бёркхард с пугающей скоростью стал некой константой в моей жизни. Это выбивает почву из-под ног, если честно.       — Уверена, то же самое может сказать о тебе Ник.       Попрощавшись с Розали, Монро думает о том, какое место занимает он в жизни Ника. И занимает ли вообще.       Хотя они, в конце концов, живут вместе. Было бы глупо отрицать очевидное: их жизни причудливо переплетены. Но крепки ли эти созданные связи — вот это уже совсем другой вопрос.

***

      Когда Ник возвращается в дом после встречи с Джульеттой, Монро только готовит завтрак, хотя за окном уже почти полдень. Как правило, он встаёт много раньше. Монро всё ещё в пижаме и весь всклокочен, что неудивительно: они вернулись глубокой ночью, а до этого толком не спали почти двое суток, торопясь в Портленд.       Ника ощутимо трясёт. Он ехал с черепашьей скоростью, боясь, что врежется в кого-нибудь или снесёт дорожный знак, столб или ещё что-нибудь. Его трясло всю дорогу. Его трясло весь тот час, что он говорил с Джульеттой. Вернее, ошарашенно слушал её, вставляя какие-то дурацкие, нелепые ответы, когда она задавала прямые вопросы. И его трясёт до сих пор. Он не отвечает на приветствие Монро, проходит к полкам с посудой, вцепляется в первый попавшийся стакан, выкручивает кран и подставляет стакан под тугую струю воды, обрызгивается и не обращает на это внимания. Он залпом, с каким-то жутким прихлёбыванием выпивает воду и едва не роняет стакан.       — Боже, чувак, не молчи! Ради всего святого, скажи, что с ней? — не выдерживает Монро. Он отставляет кружку с кофе, чтобы ненароком не уронить.       Неужели с милой Джульеттой всё так плохо?! Чёрт! Она ведь так ему нравится! И это убьёт Ника. «Это» — то ужасное, что с ней приключилось. А что-то ужасное приключилось, видно по лицу Ника.       — Она меня вспомнила, — выдыхает Бёркхард. И роняет-таки стакан. Тот разлетается на кафельном полу вдребезги. И прямо по этим осколкам, с хрустом давя их ботинками, Ник подходит к Монро.       В том, как он смотрит на него, столько какого-то непонятного Монро чувства, что тот вжимается в холодильник, стоящий позади него. И впервые боится Ника. Боится тем глубинным, вбитым в подкорку страхом, впитанным с молоком матери, передавшимся через кровь поколений потрошителей, умиравших от рук Гриммов. Боится так, что выпускает клыки и когти, и не может, не в силах себя контролировать. Он глухо ворчит, но не бьёт первым, не дёргается в сторону двери, не пытается как-то защититься. Только стоит и смотрит на Ника. Смотрит в его чёрные бездонные глаза, где в самой глубине этого мрака плещется его собственный звериный оскал.       «Чёрт, я показал зубы Нику!» — обречённо думает Монро, но перестать скалиться не может.       Тем временем Бёркхард вцепляется в его пижамную рубашку, сминает её на груди и толкает Монро на многострадальный холодильник, отчего потрошитель издаёт низкий рык.       — Нам нужен секс, — внезапно произносит Ник, и Монро даже поначалу толком не понимает сказанного, захлёстнутый паникой, так что как-то упускает момент, когда губы Ника прижимаются к его рту, а потом по его заострившимся зубам проходится язык. В ту же секунду Монро чувствует вкус человеческой крови. Ник отшатывается, прижав руку ко рту.       — Я всегда подозревал, что ты в край долбанутый, но даже не мог представить, что настолько! Что ты творишь?!       — Ты меня укусил! — обиженно ворчит Ник, продолжая закрывать рот ладонью, и он говорит невнятно, видимо, Монро знатно прокусил ему язык.       — Скажи спасибо, что только укусил, а не оторвал! Ладно, покажи, — успокоившись и вернув себе полностью человеческий вид, Монро протягивает руку, и Ник послушно подходит ближе, затем высовывает язык. — Дьявол. И правда сильно. Говорят, язык быстро заживает. Но может, стоит пойти к врачу? Кажется, это стоит зашить.       — Обойдусь, — Ник всё ещё говорит невнятно.       — Почему ты всегда упускаешь из виду, что я потрошитель? Это правда какая-то хрень, что ты вечно забываешь, что я, блядь, потрошитель! Чистокровный! Почему ты это сделал? Загнал меня в угол, напугал до усрачки и поцеловал! Я подумал, ты меня убивать будешь!       — Но раз так думал, то почему не напал? — просто спрашивает Ник. Он как-то разом вдруг ослабел, его едва ноги держат, и он аккуратно, держась за мебель, пробирается к стулу и плюхается на него.       — Это мне стоило огромных усилий. И не факт, что в следующий раз я удержусь.       — Я никогда не причиню тебе вреда. Ты же знаешь.       — Будучи в здравом уме, приятель. И я тоже. Но в нашей жизни столько всякого дерьма случается, что поди разбери, когда мы в своём уме, а когда под чарами, наркотой или ещё какой хренью. Я подумал, что-то не так с Джульеттой и ты рехнулся от горя! И вот решил меня укокошить. Собственно, как и должно было быть с самого начала. Но ты полез целоваться. И это ещё более странно.       — Я думаю, нам нужен секс.       — Он всем нужен. Но если ты имеешь в виду друг с другом, то я… — Монро беспомощно разводит руками и, с шумом пододвинув второй стул к Нику, садится.       — Джульетта меня вспомнила. Всё вспомнила. Она много думала об этом и решила, что готова услышать любую мою безумную историю. В конце концов, любовь стоит любых безумных историй. Так она говорит. Что мы с ней сможем… сможем пройти через это вместе. Она вспомнила даже наш последний разговор и жаждет довести дело до конца. Она хочет в трейлер и хочет увидеть то, что ты собирался ей показать до комы.       — Ой-вэй, — поражённо тянет Монро. — Но это же здорово! Разве нет?       — А как же мы? — у Ника больной взгляд и какой-то больной, хриплый голос. — Как же ты? Ты и я?       — А что мы? Если ты про обряд, то никто не умрёт, если ты возобновишь роман с Джульеттой. Это так не работает. Иногда, конечно, тебе придётся заходить ко мне в гости, чтобы я мог разобраться в твоём запахе и оставить на тебе свой. И, наверное, нужно будет обратиться к Розали за каким-нибудь снадобьем для спокойного сна, но в целом никакой драмы. Она тебя вспомнила, друг! Это же… чудесно! Или нет? — уточняет Монро, видя, что Ник может назвать случившееся как угодно, но только не чудесным. — Хэй, ты же её любишь. А она любит тебя. В чём дело?       — Я не уверен, что люблю её. Что готов как и раньше жизнь положить ради её счастья. Что она та самая.       — Ваш разрыв был болезненным и отвратительным вмешательством извне. Не вы сами и ваши чувства стали тому виной.       — Я никогда не хотел от неё детей, — на душе у Ника становится так погано, что он буквально чувствует, как яд сжирает его внутренности. Яд нелицеприятной правды.       — И что? Ты хотел на ней жениться. И сейчас…       — Сейчас не хочу. Не хочу на ней жениться.       — Это в тебе говорит обида. Она тебя… бросила, оставила одного со своими чувствами. И не приложила усилий, чтобы всё вернуть. Но я ещё раз повторю: это всё было вмешательством извне. Друг, однажды ты захочешь от неё детей. И всё будет отлично.       — И многие годы нам с тобой придётся… что придётся? Временами встречаться, иногда вместе спать, годами пить какие-то лекарства, чтобы притупить эту потребность друг в друге, потому что ты мне нужен точно так же, как я тебе! Эта чёртова штука влияет не только на тебя!       — Это привязанность, Ник. Люди привязываются к тем, кто рядом. Ты мой лучший друг. И я очень к тебе привязан. Но это не значит, что мы не можем строить свою жизнь с кем-то другим.       — Ты не сможешь.       — Это мой личный выбор, а не твоё влияние или ещё что-то связанное с тобой.       — А ты не можешь поверить, что мой личный выбор — это остаться с тобой?       — Прости, друг, но нет, — с этими словами Монро встаёт и отходит к оставленной кружке с кофе. — И с чего ты решил, что нам нужен секс?       Ник пожимает плечами.       На кухне повисает молчание. Монро пьёт кофе, Ник сидит на стуле, сгорбившись и не в силах подняться и уйти.       Зазвонивший телефон Бёркхарда заставляет вздрогнуть их обоих.       — Да?       — У нас стрелок в кампусе колледжа, — выдыхает Хэнк. — Ты уже в городе?       — Да, — в голове Ника не остаётся никаких посторонних мыслей. Он переключается со своих переживаний на творящееся в городе.       — Срочно двигай в участок! Капитан стягивает всех.       Пятнадцать минут назад на номер службы спасения поступил первый звонок из колледжа Розберг, в последующие секунды таких звонков поступило несколько сотен. Кто-то говорил о странных звуках, похожих на выстрелы. Кто-то сообщал о стрельбе в кампусе колледжа. Кто-то прямо указывал на белого мужчину, открывшего стрельбу. Поступали и звонки с просьбами о помощи, с воплями о том, что рядом с ними Тайлер, Ванда, Минди, мисс Ральф истекают кровью.       — Он их застрелил! Застрелил! — рыдает кто-то.       — Я слышу его! Он идёт сюда! О господи! — вопит кто-то.       Капитан Ренар наряду с остальными полицейскими своего участка застёгивает бронежилет, проверяет помповое ружьё и боезапас. Его губы плотно сомкнуты, и лицо бескровно. Даже среди всех странностей, творящихся в Портленде, подобного происходящему сейчас не случалось. Как бы ни сложилось в итоге, спрос будет с него. Начиная с президента страны и заканчивая родителями детей, что застряли в этом колледже, все они спросят у него, у капитана полиции Шона Ренара: а что ты сделал, чтобы защитить наших детей?       — Наша задача отцепить территорию. Не дать стрелку выйти на улицы города. И нужно постараться не подпускать близко родных тех, кто там в здании. Ну и репортёров. SWAT возьмёт на себя обезвреживание стрелка и его сообщников, если таковые имеются. После этого мы выведем выживших и поможем медикам транспортировать раненых. А теперь по местам.       Полицейские вытекают из здания Департамента мрачным тёмно-синим потоком, угрюмо молчащим и сурово чеканящим шаг. Патрульные уже на месте происшествия, как и вертолёты портлендской полиции, но одно дело отрабатывать подобный сценарий во время учений, и совсем другое — однажды подняться по тревоге о массовой стрельбе.       Полицейская частота гудит растревоженным ульем, большинство офицеров нервно вцепились в своё оружие, некоторые даже не могут устоять на месте и переминаются с ноги на ногу. Ник и Хэнк стоят на своём участке оцепления, и Ник с ужасом разглядывает здание колледжа. Выстрелы смолкли, но никто не выходит. Входить самим им строго-настрого запрещено, нужно дождаться специальные части, натасканные справляться с подобными ситуациями.       — Думаешь, кто-то из студентов? — негромко спрашивает Ник у Хэнка.       — Скорее всего.       — Что-нибудь известно уже?       — Только то, что минимум двое студентов и один преподаватель тяжело ранены или убиты. И стреляющий мужского пола.       И тут вдруг прямо напротив того участка, на котором стоят Ник и Хэнк, открывается одно из окон какой-то из аудиторий колледжа, и через него начинает вылезать девушка. Она извивается, стараясь вылезти как можно скорее, но при этом тихо.       — У нас движение. На правом секторе Б. Разрешите вмешаться?       Капитан не успевает ответить, как раздаются выстрелы. Сначала одиночный грохает так, что на мгновение даже шум лопастей вертолётов, кружащих над зданием, будто замолкает. Затем тяжёлый грохот сплошной очереди. И девушка в окне вдруг обмякает и остаётся безвольно висеть, как бельё на верёвке. Выстрелы ещё продолжают звучать, когда Ник устремляется к окну. Хэнк чертыхается и бежит следом. Голос капитана в наушнике что-то говорит о том, что через две минуты SWAT начнёт штурм здания.       «Через две минуты, возможно, будет некого спасать», — проносится в мыслях Ника, когда он прижимается спиной к стене здания. Он пытается нащупать пульс на шее девушки, но тщетно. Она мертва.       — У нас нет плана здания, — зло шипит Хэнк, наклоняясь к Нику.       Выстрелы смолкли, теперь слышны только крики людей с улицы, которые стоят по ту сторону оцепления полиции. В самом здании тишина. Если не считать чьих-то захлёбывающихся рыданий, доносящихся из аудитории.       Ник осторожно поднимается и заглядывает в окно. Тихо и пусто. Он поднимает створку, и Хэнк выволакивает труп. Девушка изрешечена десятками пуль, её поясница и ноги превратились в одно сплошное кровавое месиво.       Ник делает знак Хэнку, что пойдёт первым, тот согласно кивает и готовится прикрывать. Как только Бёркхард влезает в окно, он понимает, что тут никто не рыдает, как он думал поначалу. Эти захлёбывающиеся сдавленные звуки издавал пожилой мужчина, лежащий в огромной луже крови, его руки всё ещё сомкнуты на горле, из которого течёт кровь.       — Вот чёрт, — тихо ругается Хэнк, оказавшись в аудитории. — Ещё труп.       — Он закрывал дверь собой, пока она лезла в окно.       — Видимо, да. Как выберемся отсюда, первым делом у нас отберут значки. Капитан лично отберёт, — ворчит Хэнк, тем не менее не делает даже попытки покинуть здание и вернуться в строй.       — Если выберемся, — мрачно уточняет Ник, перехватывая пистолет удобнее. Затем он высовывается за дверь и кивает Хэнку.       Они по очереди выходят в коридор, усыпанный телами, и начинают пробираться вперёд, по пути проверяя пульсы у лежащих.       — Двенадцать, — одними губами произносит Ник, и Хэнк кивает. Двенадцать трупов в этом коридоре. Повсюду стреляные гильзы. Стрелок боеприпаса не жалеет.       Затем они слышат какую-то возню прямо за поворотом. Ник выглядывает за угол и тут же прячется обратно, смотрит на Хэнка и кивает.       Вдали начинается штурм здания. Совсем скоро SWAT будет здесь, но Ник не думает, что у ребят, запертых в аудитории за углом, есть время дождаться помощи. Насколько он смог разглядеть, стрелок пытается пробиться сквозь закрытые двери. Кажется, студенты внутри чем-то забаррикадировались.       Ник медленно выдыхает через рот, торопливо по очереди вытирает вспотевшие ладони о штаны и сжимает пистолет крепче. Хэнк всячески пытается остановить Ника, делая страшные глаза и безмолвно двигая губами.       — Оружие на пол! Живо! — кричит Ник, высовываясь из укрытия.       — Твою мать! — ругается Хэнк.       Вместо подчинения стрелок пускает длинную очередь по Нику, испещрив стену, за которую тот спешно прячется. Осколок бетона, отлетев, больно чиркает по скуле. Ник глубоко вдыхает носом и выдыхает ртом, бесится от ощущения мерзко потеющих ладоней и грохота крови в ушах. И снова высовывается. Стреляет пару раз наугад и скрывается за стену.       — Ты что творишь?! — уже в голос вопит Хэнк.       — Как думаешь, на этот шум они скорее отреагируют? — спрашивает Ник. — Спецы ведь идут. Хорошо бы прямиком сюда.       Скверно то, что стрелок снова выпускает длинную очередь и, насколько Ник может судить, неумолимо приближается к их укрытию.       Когда раздаётся характерный щелчок, обозначающий пустой магазин винтовки, Ник выскакивает из укрытия полностью и наставляет оружие на парня. Обычный парень лет двадцати. В линялой футболке и джинсах. Со взъерошенными волосами. Он очень спокойно смотрит сначала на дуло направленного на себя пистолета, затем на Ника и опускает винтовку, оставив её болтаться на ремне через плечо.       — Держи руки так, чтобы я их видел! — приказывает Ник.       — Да, конечно, — невозмутимо отвечает парень и заводит руку назад.       — Руки вверх! Ты! — Ника внезапно захлёстывает отвратительная паника. Что делать?! Что делать сейчас?! Он не подчинился приказу, но значит ли это, что нужно вот прямо сейчас стрелять на поражение?! Ник чуть смещает пистолет, чтобы прострелить парню плечо, если тот не прекратит своё движение.       — Руки!       Но раздаётся выстрел. И это не выстрел Ника. Поначалу Бёркхард думает, что Хэнк взял грех на душу и выстрелил в парня. Но нет, спустя мгновение пульсирующая адская боль прорезает его бок. В руке парня пистолет.       — Ах ты сучонок! — кричит Ник, пошатнувшись. Он хватается за пропитывающийся кровью бронежилет и удивлённо нащупывает дырку в броне.       Разница между ним и этим стрелком в том, что он умеет рассчитывать погрешность из-за отдачи.       Парень не успевает выстрелить второй раз, зато успевает Ник. Он стреляет не в плечо, он стреляет в голову стрелку. И тому разносит скулу, переносицу и часть глазницы, отчего мягкие ткани разворачивает как в низкопробном слэшере, а глаз повисает на нерве, вывалившись наружу.       — Ты его застрелил, — выдыхает рядом Хэнк.       — Чёртов ублюдок продырявил меня, — всё ещё неверяще бормочет Ник. Он поворачивается к напарнику и затем валится на пол, прямой, как палка.       Прежде чем потерять сознание, он слышит приказы подошедших SWAT и думает, что прокусил едва начавший заживать язык.

***

      Ник просыпается от назойливого тиканья. «Неужели Монро специально что-то сделал с часами, чтобы они так невыносимо тикали», — думает про себя он, затем, удивляясь собственной слабости, с превеликим трудом открывает глаза и обнаруживает себя в незнакомой комнате.       — Какого чёрта? — сипит он, едва ворочая языком.       — Боже! Ник! — раздаётся рядом возглас Джульетты.       И, увидев её обеспокоенное лицо, Бёркхард вспоминает: в колледже Розберг была стрельба, и они выехали для поддержки операции SWAT. В итоге он ослушался приказа и вошёл в здание. И он обезвредил стрелка.       Нет, не так. Он застрелил человека.       А это, видимо, больница.       — Мы с Монро дежурим. Сейчас моя очередь, — зачем-то объясняет Джульетта.       — Ага, — бестолково отвечает он и проваливается обратно в беспамятство.       Во второй раз он открывает глаза и видит рядом капитана. Тот одет крайне непривычно: не в парадную форму, не в один из своих многочисленных строгих костюмов. Он в явно несвежей рубашке, с закатанными по локоть рукавами, и в мятых джинсах стоит рядом с койкой Ника.       — Как парень? — снова ужасным скрипучим голосом интересуется Бёркхард.       — Стрелок? — уточняет Ренар.       — Да, — Нику кажется, он не пил многие годы. Он уже даже забыл вкус воды. Её прохладу и свежесть. И жаждал их больше всего на свете. Но никто не даёт ему воды, но ему хотя бы дают ответы.       — Он мёртв, — просто отвечает Шон.       Ник кивает и снова отключается.       В третий раз он просыпается, вернее, вываливается из тёмного небытия в яркий, с ума сводящий свет и практически глохнет от обилия звуков вокруг, как ему кажется, хотя на самом деле в палате шумят только приборы.       Теперь рядом Хэнк. Именно он становится тем самым человеком, который даёт Нику попить.       — Доктор велел давать понемногу, — Хэнк поспешно убирает трубочку и отставляет стакан куда-то в сторону, видимо, на тумбу.       — Ему было больно? — уточняет Ник. Почему-то это вторая важная вещь после воды.       — Нет, — немного помолчав, отвечает Гриффин. Он сразу понимает, о ком вопрос. — Ему не было больно. Медэксперт сказал, что он даже толком ничего понять не успел. Умер мгновенно.       — Это хорошо. Хорошо, — Ник бормочет «хорошо» до тех пор, пока его снова не забирает темнота.       Начиная с четвёртого раза, он уже дольше пребывает в сознании и может различать, когда засыпает сам, а когда проваливается во мрак, накаченный лекарствами. Боли нет, но есть чудовищный дискомфорт затёкшего тела и постоянная жажда. Он хочет пить, но пить ему можно только по часам. Есть он не хочет, ему и нельзя пока. Все питательные вещества поступают напрямую в кровь вместе с порцией болеутоляющих. Ник едва может двигаться. Он слаб, как новорождённый котёнок. И это ужасно нервирует. Ничего не болит, но он не может встать и уйти. В нём куча новой чужой крови — свою он потерял, валяясь на полу колледжа Розберг, вероятно, уборщик смёл её тряпкой в канализацию или смыл струёй из брандспойта. Хотя, скорее, вытерли тряпками. Сколько же тряпок ушло, наверное! В нём слепая дырка и огромные кровоподтёки от ударной силы пули. Чёртов лёгкий броник не выдержал! Он бы спас от ножа или девятимиллиметровки из Глока, но чёртов студентик оказался хорошо вооружён. Его Смит и Вессон взрезал стандартный бронежилет Ника, как нож масло, и пробил ему брюхо, отхватил кусок бочины и разорвал кожу в лоскуты. Жизненно важные органы не пострадали, но никому не идут на пользу пули в теле.       — Вот почему нельзя соваться туда, куда идут части специального назначения, — ворчит Монро. — Специального, Ник! Не зря они носят такое наименование. Их вооружение и выучка специально рассчитаны на то дерьмо, в которое ты полез, ослушавшись приказа капитана.       — Значок отобрал-таки? — безразлично уточняет Ник. Он слишком накачан болеутоляющими, чтобы всерьёз хоть о чём-то переживать.       — Нет, — помолчав, отвечает Монро. — Он представил тебя к награде за отвагу, проявленную при несении службы.       — За то, что я застрелил человека?       — Да, ты застрелил человека, — кивает потрошитель и продолжает: — но награду тебе дадут за то, что ты спас множество других жизней.       — Ага. Круто.       Монро молча смотрит на Ника, и тот не может вынести этот взгляд. Откашлявшись, чтобы прочистить горло, он говорит:       — Ну… не он первый, не он последний, верно? Я уже убивал. И людей, и существ. Только вот награду мне за это дают впервые.       — Сосредоточься на том, чтобы поправиться, — в голосе Монро какие-то незнакомые Нику нотки. Какие-то ласковые, что ли. — Всё остальное пока не важно.       — Я ведь ослушался приказа. Как он это уладил?       — Это же Ренар. Улаживать такие дела у него в крови, — пожимает плечами Монро.       — Как меня любит наш капитан.       — Да, ты его сокровище, — ответ без капли иронии в голосе. — Он тебя самому Дьяволу не отдаст.       — Полежи со мной, — вдруг просит Ник и сам удивляется своей просьбе.       Он чувствует, что его снова засасывает тьма, но сейчас ему не хочется отключаться. Не хочется быть одному.       — Скоро придёт Джульетта. К тому же мы тут не влезем вдвоём на этой койке, — Монро берёт Ника за руку и начинает негромко петь колыбельную на немецком.       В ответ тот вцепляется в его руку настолько сильно, насколько может в своём нынешнем состоянии, и засыпает, убаюканный мотивом старой песни.       Монро смотрит на уснувшего Ника и думает о том, что отдал бы всё что угодно, лишь бы забрать хотя бы часть его боли. Боли, конечно, пока как таковой нет: доктора позаботились об этом, но вечно на болеутоляющих Ник сидеть не сможет, да и не должен. И боль обязательно будет. И физическая. И эмоциональная.       Ник, разумеется, не слюнтяй и не зелёный новичок. И как бы цинично ни звучало: убитый стрелок из колледжа не первый и (давайте смотреть правде в глаза) не последний умерший от рук Николаса Бёркхарда, полицейского и Гримма. Но это не значит, что ему не будет больно. Он убил человека, чтобы жили другие люди. Хреновее утешения не придумать.       — Хэй, — негромко произносит Джульетта. Монро поворачивается к ней и улыбается.       — Сдаю пост, — произносит он, убирая руку и вставая со стула. — Завтра увидимся.       — Да, — Джульетта кивает и уже почти произносит вертящиеся на языке слова, но в итоге молчит и отворачивается. Как-то неловко спрашивать, стоя у постели раненого, о том, что, чёрт возьми, происходит между Ником и Монро.       «Они близкие друзья», — твердит она себе. Но, к дьяволу всё, девочка, кого ты пытаешься обмануть?!       А потом болеутоляющие прикручивают. И Ник начинает скрипеть зубами. Он скрипит зубами от боли практически постоянно. Бок тянет и тянет, ему кажется, его заклеили суперклеем и его перекосило к чертям, нужно хоть немного отклеиться, выпрямить кожу и кишки, но нет, не всё так просто. Он туго перебинтован, так, что не вдохнуть, от него воняет немытым телом, он мочится в больничную утку и не может есть самостоятельно.       А когда он увидел, что в его рану подсаживают специальных червей, чтобы те отъели мёртвые ткани и предотвратили заражение, Ника рвало желудочным соком минут пять, не меньше. И рана, растревоженная спазмами, разболелась хуже прежнего.       В первые дни он может думать только о боли и о том, что лучше бы он умер. Лучше бы парниша отхватил ему артерию, тогда бы его не успели спасти. А ещё лучше, если бы ему разнесли голову. Отключили мозг, и он бы умер в блаженном неведении этой боли. Боль была такой, будто какой-то хищный зверёк живьём пожирал его изнутри. Будто в нём поселился Чужой из того классического ужастика с молодой Сигурни Уивер. «Хоть бы догрыз уже окончательно», — думает про себя Ник, корчась от боли.       Спустя пару дней Ник узнаёт, кого ему «благодарить» за эту боль.       — Я знаю, что тебе больно. Правда знаю, — негромко говорит Монро, промакивая салфеткой губы и подбородок Ника. — Но нельзя позволять себе привыкнуть к этой дряни. Они ведь не лечат. Они только убирают болевые ощущения. Вообще все ощущения убирают. Ещё суп?       Ник послушно открывает рот и проглатывает то, что было в ложке, которой его кормит Монро.       — Я не хочу, чтобы ты кончил на игле.       — Я кончу тут же в палате через пару дней такой боли.       Монро грустно улыбается. Он не говорит, что физическая боль пройдёт и пройдёт относительно быстро. Молодой здоровый организм Ника хорошо справляется, хорошо себя латает, и современная медицина ему в этом поможет. Но вот с той болью, что придёт после исцеления физических ран, Нику придётся справляться самому.       Убивать ему не впервые, это да. Но ему впервые предстоит столкнуться с прессой, с родными убитых и выживших, с родными застреленного им паренька, со стеной памяти, что стихийно образовалась у здания колледжа. Капитан Ренар прикроет, где сможет, но не будет же он водить Ника за ручку до конца жизни! Монро надеется, что Джульетте хватит сил пройти через всё это с Ником и не дать тому заблудиться во тьме.       — Когда мне было десять, я сломал руку в трёх местах. Несколько месяцев из моей руки торчали железные штыри, а мясо было накручено на болты. Я спал сидя и не мог обходиться без чужой помощи. Довольно хреново для ребёнка. Любого ребёнка. Даже потрошителя, — Монро вытирает губы и подбородок Ника после каждой ложки супа. — А в семнадцать я попрощался с футболом. Едва не попрощался с ногой, но, слава богу, обошлось только футболом.       — Ты играл в футбол? — Ник задаёт вопрос и вновь открывает рот для следующей порции супа.       «Он похож на птенца», — с умилением думает про себя Монро.       — Я был лайнменом в команде своей школы. Обожал защищать своих игроков на поле и ненавидел часовое дело, — посмеивается Эдди. — Я хотел быть крутым потрошителем в сборной штата по американскому футболу. И я шёл к этому много лет изматывающих тренировок. А потом однажды мне сломали ногу во время игры, да так неудачно, прямо надколенник. И моё колено послало меня нахер. «Хер тебе, а не футбол», — сказало мне оно и разлетелось в щепы. Меня собрали. Отменно, надо сказать, собрали. Хожу и даже не хромаю. Бегаю. Испытываю трудности при езде верхом, но мне нет особой надобности постоянно ездить верхом, да и лошади меня недолюбливают, сам понимаешь, потрошитель, все дела. Так что всё пучком. Но я больше никогда не выйду на игру. Никогда не сыграю за честь штата в составе сборной. Я не знаю, каково это — быть с пулевой дыркой, но я знаю, что такое боль. И поверь мне, Ник, она пройдёт. Ты справишься.       — Почему доктора тебя послушали? Ты ведь не мой супруг или родственник, — недоумённо хмурится Бёркхард.       — Они послушали не меня, а Ренара. А Шон Ренар внезапно послушался меня.       — Что ты ему наговорил?       — Что эта дрянь, которой они тебя накачивают, чтобы избавить от боли, приведёт тебя к зависимости и к могиле.       — Но это ведь нормальная практика снятия боли! Почему именно я бы сторчался? Миллионы людей по всему миру принимают обезболивающее.       — Миллионы людей по всему миру сидят на этих самых обезболивающих. Им делают лёгкую операцию, а потом они ещё лет пять просят рецепты. — Помолчав, Монро продолжает: — Слушай, я сижу на таблетках уже много лет. Они помогают мне бороться с приступами гнева и агрессивной частью моей сущности. И если возможность моей ранней смерти — это лишь плата за безопасность окружающих, то совсем другое дело твоя зависимость. В Портленде и в моей жизни и без того проблем хватает, чтобы прибавлять к ним ещё и Гримма-торчка. Так что сойдёмся на том, что я знаю, что такое боль, и я знаю, что такое зависимость от таблеток. И моё экспертное мнение таково: тебе не нужно это дерьмо, — Монро поочерёдно указывает на капельницу и маленькую пластиковую баночку из-под таблеток на тумбочке, — чтобы чувствовать себя лучше.       Он сосредоточенно набирает ложкой суп и подносит её ко рту Ника.       — Разумеется, я не говорю об антибиотиках и витаминах.       На следующий день, когда Монро помогает Нику поесть желе, тот в какой-то момент очень внимательно смотрит на него, затем произносит:       — Ты должен знать, что я никогда не убью тебя и не причиню непоправимого вреда, но я бы с удовольствием сломал тебе челюсть, а может, даже всадил пулю. Куда-нибудь в относительно безопасное место, например в ногу. Не в твоё многострадальное колено, разумеется.       — И почему же?       — Я не могу спать из-за этой чёртовой боли. Мне дают ровно столько, чтобы я не вопил тут от каждого вдоха, но недостаточно, чтобы я отвлёкся от зуда и Чужого.       — Чужого?       — Ну да. Я так называю её.       — Кого «её»?       — Боль, — отвечает Ник, проглотив желе. — Она засела во мне, как эта штука из фильма.       Монро смеётся и, отложив стаканчик из-под десерта, гладит Ника по голове.       — Мы справимся.       Монро чувствует запах духов Джульетты, долетающий через открытую дверь палаты из коридора, различает его сквозь больничные запахи, но продолжает гладить Ника по голове, даже когда Джульетта уже в дверях.       — Привет, мальчики, — жизнерадостно здоровается она.       — Привет, девочка, — в тон ей отвечает Монро и встаёт. — Ник, Розали и Бад хотят заскочить сегодня вечером. Я сообщил им время вечернего врачебного обхода, они обещали успеть до него.       Когда Монро уходит, Джульетта садится на краешек больничной койки и спрашивает, пристально глядя на Ника:       — Ты его любишь?       — Джульетта, — Ник берёт её за руку и, стараясь удержать сбившееся дыхание, причиняющее боль, произносит: — сейчас я вообще не в состоянии кого-то любить. И не то что любить, а даже испытывать к кому-то тёплые чувства. У меня всё болит. Я плохо сплю. Не могу сам дойти до туалета. Чёрт, я даже встать не могу. Не могу ничего удержать в руках. Физический дискомфорт убил во мне всё способное испытывать любовь.       — А он тебя?       — Ты правда хочешь всё это обсуждать сейчас?       — Ладно, прости, — Джульетта заправляет выбившуюся прядку волос за ухо и вздыхает. — Это ужасно глупо, но я…       И уже наперёд зная, что причинит ей боль своими словами, но испытывая от этого какое-то садистское удовольствие, Ник её прерывает, не дав договорить:       — В любом случае тебя не было несколько месяцев, ты ушла от меня, разорвала все отношения, и что же? Я должен был сидеть тут и ждать, даже не зная, чего и сколько ждать?       — Я, — Джульетта осекается, но, набрав в грудь воздуха, находит в себе силы продолжить. — Я не имела в виду, что ты должен был меня ждать или не имел права строить свою жизнь. Но я хочу знать. Я ведь имею право знать, Ник!       Её срывающийся голос вынуждает Бёркхарда проникнуться чувством вины. Действительно, чего это он на неё взъелся?! И уже гораздо более примирительным тоном он произносит:       — Конечно, имеешь. Но я пока не знаю, что тебе сказать. Я просто… так отчаянно нуждаюсь в тебе. И тогда, и сейчас. Сейчас особенно. Но готов ли я тебе давать что-то взамен? Готов ли без сомнений сказать, что буду рядом, несмотря ни на что? Раньше эти вопросы даже не возникали. Это было так же естественно и очевидно, как дыхание. А сейчас… Я растерян. Напуган. И не знаю, что сказать.       Джульетта улыбается и кивает. Она переплетает свои пальцы с пальцами Ника и замирает, глядя куда-то вдаль сквозь окно.       По крайней мере она может быть точно уверена в том, что Ник никогда не будет играть с чьими-либо чувствами.       Но значит ли это, что она будет готова однажды услышать: «Я люблю другого человека, не тебя»? И в целом-то уже неважно, будет этим другим человеком Монро или кто-то другой. Это будет не она. И это будет больно.

***

      Ник наслаждается тем, что боль отступила ровно два дня назад. У него ничего не болит вот уже два дня. Краткие вспышки тянущего чувства, когда он чихает или громко смеётся, — это сущие мелочи. Его зияющая рана зажила, заражения не случилось, новая кровь прекрасно себя чувствует в его теле, он снова может посещать туалет самостоятельно и в блаженном уединении, сам ест и пьёт, может удержать в руках свой смартфон и все остальные предметы. Это потрясающе!       Некоторое время нужно поберечься от чрезмерных физических нагрузок и не позволять никому похлопывать и толкать себя в бок. И всё это полная ерунда. Ник превосходно себя чувствует.       Ровно два дня.       Через два дня он едет к стене памяти, как назвали примыкающую к улице часть забора, на котором студенты прикрепили фотографии погибших. Горожане и все причастные привязали к решётке ленточки, обставили пешеходную дорожку у забора свечами и мягкими игрушками.       Бёркхард мог и не ездить туда. Ренар уже дал все комментарии прессе, встретился со всеми родными пострадавших и с семьёй стрелка тоже, побывал везде и высказал позицию портлендской полиции на всех уровнях. Нику нет нужды «светиться». Но почему-то перед встречей с мэром Ник просит Монро заехать в это место.       И теперь стоит, тупо уставившись на улыбающихся с фотографий девушек и парней, вчитывается в слова на плакатах и не понимает ничего. А мимо идут люди. Кто-то торопится по своим делам, кто-то шагает, уткнувшись взглядом в экран телефона, кто-то останавливается у забора и тоже всматривается в лица мёртвых студентов, а кто-то приходит сюда специально и судорожно вцепляется в решётку, чтобы не упасть, чтобы найти в себе силы идти дальше, жить дальше. У большинства жителей города жизнь продолжается, и умершие дети останутся лишь новостью в вечерней программе и цифрами в сводке, для некоторых — это страшная трагедия, понемногу вытесняемая ежедневной рутиной, и есть группа людей, для которых это событие навсегда разделило жизнь на «до» и «после».       Но зачем? Почему это случилось? Что… что творится с миром, в котором такие события имеют место быть?       Ник вздрагивает и с таким искренним удивлением спрашивает у стоящего рядом Монро:       — Какой в этом смысл?       — Думаю, люди, принося все эти вещи, показывают своё уважение к трагедии. Они хотят почтить память погибших и сделать отметку для всех: такого не должно повториться, — неуверенно отвечает Монро.       — Нет, я не про эти вещи. Я про стрельбу. Почему дети убивают других детей? Какой в этом смысл?!       — Ник, — Монро осторожно берёт друга за плечо и разворачивает к себе. — Нам лучше уйти.       — Нет, ты мне ответь! Это же… чудовищно, — выдыхает тот и беспомощно разводит руками. — Эти дети умерли. Ради чего? Из-за перенаселённости планеты? Это так естественный отбор происходит? Или что? Они были плохими? Бог так наказал их? Или их родителей? Или нас всех? Или меня?! Почему они умерли? Почему этот парень пришёл и расстрелял их? Я… я не понимаю.       — Никто не понимает, — Монро привлекает Ника к себе и обнимает так крепко, как может, при этом стараясь не растревожить рану. — И вряд ли когда-то поймёт. Иногда… Иногда дети стреляют в других детей. И в этом нет смысла. Дело не в Боге и не в Дьяволе. Не в тебе или во мне. Не в компьютерных играх или сценах насилия в кино. Врач скажет, что всему виной неправильная работа мозга стрелявшего. Пастор разъяснит, что у Всевышнего на всех есть свои планы и на всё воля Божья. Но суть в том, Ник, что смысла в этом нет. Дети умирают. Умирают и в том числе от рук других детей.       И Ник начинает плакать. Он плачет навзрыд, наплевав на боль в боку от судорожных всхлипов, размазывая слёзы и сопли по рубашке Монро, вцепившись в него до судорог в пальцах. И чувствует, что Монро плачет вместе с ним.

***

      — Пойдёшь со мной на церемонию награждения?       Они ужинают в доме Монро. Дом Ника позавчера купили, и он в процессе оформления документов, так что, наверное, теперь можно с уверенностью сказать, что он бездомный. Или всё-таки дом Монро и его тоже?       Уже прошла неделя после выписки из больницы и почти месяц после стрельбы в колледже Розберг. Время бежит, и жизнь идёт своим чередом. Нику пока ещё только предстоит вернуться на службу, и несмотря на то, что капитан заверил его, что если ему нужно ещё время, то это время ему будет предоставлено, Бёркхард не намерен нарушать сроки официального больничного по страховому полису. Прячься — не прячься, этот день должен наступить. День, когда он снова возьмёт в руки оружие и значок.       — Сегодня утром я гулял с Джульеттой в парке. Думал, позову её с собой на церемонию, — Ник откладывает вилку и тянет время, отпивая вина. Наконец произносит: — Но я понял, что мы вряд ли когда-нибудь вернёмся к нашим прежним отношениям. Я в этом всё ещё не уверен, и чувствую себя из-за этого отвратительно. И всё же я не могу быть с ней только потому, что это удобно и привычно, чёрт возьми! Думаю, когда всё поуляжется с этим… делом, я ей всё расскажу и покажу, имею в виду трейлер, и то, что я Гримм, и что это значит вообще.       — Никто на тебя не давит. И никто не требует от тебя ничего, — Монро допивает своё вино и разливает по новой.       — Знаю. Но время бежит. И жизнь не будет ждать, когда мне полегчает, или когда у меня всё устаканится. И я не могу заставлять Джульетту висеть в этой неопределённости. Она настроена остаться в Портленде, но не знаю… вдруг она это говорит, чтобы успокоить меня? Я желаю ей счастья. И не уверен, что смогу дать его ей. Ладно если бы дело было только в этом! Я и раньше не был уверен, что способен её осчастливить. — Помолчав и грустно улыбнувшись, Ник продолжает: — Но я хотя бы знал, что приложу все усилия для её счастья и благополучия. А теперь? Она здесь. Она рядом. И пару месяцев назад этого хватило бы для моего полного счастья, но сейчас…       — Ты испытал сильнейшее потрясение. Дай себе время. В нынешней ситуации глупо требовать от тебя каких-то судьбоносных решений. И Джульетта это понимает. Конечно, вечно она ждать не будет, но прямо сейчас она и ваши отношения могут отойти на второй план.       — Как ты справился, когда тебе сказали, что ты больше никогда не вернёшься в футбол? — Ник возвращается к еде.       — Как справился? Ну… — Монро пожимает плечами. — Сначала всё так болело, что я даже как-то… ну не хватало мне сил переживать ещё о чём-то. А потом колено зажило, и тогда меня накрыло. Отец вынужден был меня запереть в доме и сторожить, чтобы я не натворил чего. К тому моменту, — Монро замолкает и долго-долго пристально рассматривает горошек на своей тарелке, прежде чем продолжить. — К тому моменту я уже успел наворотить делов. Родители не хотели, чтобы я ещё больше усугубил своё положение. Я ненавидел весь мир. Ненавидел тренера, врачей, того мудака, что стал причиной перелома, разумеется, он это сделал неспециально, футбол — контактный вид спорта и травматичен сам по себе, но мне было плевать. Мне было плохо, и я ненавидел всех. Родителей. Себя. Даже прохожих. А чего это они ошиваются на улице, пока я тут как в темнице в собственном доме?! И внезапно оказалось, что часовое дело — не так паршиво, как я до этого думал. Так понемногу я перенял мастерство своего отца. Поступил в Брауновский университет. Научился играть на виолончели. Время шло, и жизнь продолжалась. Выбор был: сдохну я или всё-таки найду в себе силы двигаться дальше. И раз уж я сижу тут перед тобой, а не мёртвым валяюсь под шестью футами земли или мотаю пожизненный где-нибудь в компании головорезов, то мой выбор очевиден.       И не дав Нику что-то вставить, Монро поспешно продолжает:       — Я понимаю, что перелом колена и вылет из школьной команды по футболу не стоят рядом с твоим пулевым ранением и ужасным стечением обстоятельств, заставившим тебя отнять жизнь у парня, но у каждого своя боль. И каждый справляется как может.       Ник думает, что мог бы влюбиться в этого мужчину, сидящего напротив. Мог бы и даже хотел бы. Однако сейчас Бёркхард ощущает себя сплошным комком нервов и ничего кроме неприятностей предложить не в силах. Монро же достоин лучшего.       — Так ты пойдёшь со мной на церемонию награждения?       Эдди кивает, и Нику кажется, что в комнате стало светлее.

***

      Монро чувствует себя не в своей тарелке среди всех этих людей. А ещё думает, что несмотря на формулировку «приглашённый плюс гость», все привели с собой «половинок», как принято называть жён, мужей, невест, женихов и прочих своих постоянных партнёров. На этом фоне, скорее всего, крайне странно звучало бы: «Я друг Ника Бёркхарда». Впрочем, никому до этого нет дела, судя по всему.       — Привет, — Хэнк протягивает Монро бокал с виски.       Поблагодарив, тот вцепляется в него как утопающий в спасательный круг.       — Мне кажется, вечер идёт неплохо, — светским тоном произносит Хэнк. — Закуски просто чудо.       — Меня больше радует наличие этого, — Монро взбалтывает остатки виски на дне и выпивает.       — Я очень рад, что ты с ним пришёл, — негромко произносит Хэнк и подзывает жестом официанта с напитками.       После второго торопливо выпитого бокала виски Монро, кашлянув, уточняет у Хэнка:       — Я не слишком вычурно выгляжу?       — Ты прекрасно выглядишь, — несмотря на своё удивление от такого вопроса, Гриффин достаточно тактичен и привязан к Эдди, чтобы не выспрашивать причины такой неуверенности.       Монро немного нервно поправляет бабочку. Он оглядывает в который раз зал и находит взглядом Ника, беседующего с мэром и его супругой. Сегодня Бёркхард — звезда вечера, и он нарасхват: с момента как они вместе вошли в помещение, Монро с Ником не удалось даже перемолвиться словом.       — Ты пришёл один? — Монро переключает своё внимание на Хэнка. — И как насчёт переместиться поближе к бару?       Хэнк энергично кивает и сообщает, что скоро всех пригласят к столу и начнётся долгая и нудная церемония, а пока можно и выпить.       И они выпили. И успели повторить не по одному разу. В самый разгар рассказа Хэнка о том, как он познакомился со своей третьей женой, и почему нельзя смешивать личное и работу, Ник подходит к их маленькой компании.       — Вижу, вы отлично проводите время.       — Присоединяйся! Если, конечно, толпа фанатов готова тебя отпустить, — Хэнк взмахивает рукой, держа в ней бокал.       — Как ты? — Монро слезает с барного стула.       — Нормально, — Ник пожимает плечами. — Немного устал.       Монро протягивает руку и принимается гладить круговыми движениями спину Ника. Во-первых, это выглядит довольно странно. Во-вторых, Ник мало что чувствует сквозь плотную ткань парадной формы. Так что жест скорее утешающий, чем реально оказывающий помощь ноющим мышцам.       Тем не менее Ник благодарно улыбается Монро и придвигается к нему поближе.       Когда всех просят пройти в соседний зал и занять места за столами, Монро и Ника снова разлучают, и случается то, чего внутренне с опаской ожидал Эдди: все разбиваются на пары, и становится понятно, кто с кем пришёл.       Монро занимает своё место рядом с табличкой «детектив Н.Бёркхард +1».       — У нас будет холостяцкий стол, — посмеивается Хэнк, занимая своё место.       К ним подсаживается сержант Ву, тоже пришедший один.       — Вы слышали новость? В этом году капитан запросил стажёров раньше установленных сроков. Если его прошение удовлетворят, на мою голову на месяц раньше свалится десяток юнцов с горящими глазами. На целый, мать его, месяц раньше!       — О, да брось! — Хэнк, посмеиваясь, хлопает сержанта по плечу. — Ты любишь, когда стажёры заглядывают тебе в рот.       — С чем связано прошение капитана? — Монро вежливо интересуется, подставляя бокалы официанту, разливающему виски.       — С расследованием перестрелки. Мы изъяли все материалы из дома стрелка и из колледжа. Вроде все известны: пострадавшие, даже преступник. Но всё равно работы непочатый край.       — А это ничего, что я пришёл с Ником? — невпопад интересуется Монро.       — А почему ты не должен был приходить? — удивляется Ву, принимая протянутый Эдди бокал.       — Ну… Здесь все со своими парами. И, наверное, все ожидали увидеть Ника с Джульеттой.       — Всем плевать, — отмахивается Хэнк.       — Но многие из здесь присутствующих знают её как девушку Ника. Разве не будут задавать всякие неудобные вопросы?       — Нет, всем плевать, — повторяет Хэнк. — Все хотят трахаться со значком. Особенно с таким, как Ник.       И Гриффин кивает на сцену, где мэр, закончив свою речь, просит Ника подойти к нему.       «Все хотят трахаться со значком», — повторяет про себя Монро, рассматривая друга на сцене. Видеть Ника в полной парадной форме Монро ещё не приходилось. И зрелище, надо сказать, впечатляющее.       — То-то же, — посмеивается Хэнк, глядя на Эдди. — И поэтому всем плевать, почему и как расстался Ник с подружкой. Главное — расстался.       Дело тут даже не в форме, а в общем образе. Парень с пушкой, которую он не боится применить. Романтичный ореол лозунга: служить и защищать. Зеленоглазый брюнет. И опять же, шрамы от огнестрела для кого-то довольно пикантны. От всех этих мыслей у Монро крутит живот. Одно дело знать, что Ник встречается с Джульеттой, и совсем другое — если его затащит в постель какая-нибудь другая женщина. И Монро уже испытывает к этой абстрактной женщине неприязнь.       Тем временем Ник уже спускается со сцены и подходит к их столу.       — Ну что, брат, сегодня ты один точно не уйдёшь, — всё продолжает гнуть своё Хэнк.       — Конечно не уйду, — согласно кивает Ник, садясь. — Я же с Монро.       И Монро согласно кивает. Да, чёрт возьми, этот охренительный мужик сегодня уйдёт с ним. Абстрактной женщине останется только молча завидовать.

***

      На время служебного расследования Ника ожидаемо отстранили от дел, но не от службы в полном объёме. И теперь он практически на постоянной основе торчит в технической: просматривает записи с мест преступлений и патрульных машин, наводит порядок в картотеке стенографий с допросами, пьёт кофе с пончиками, вовремя уходит с работы и может отлучиться на плотный обед по расписанию, так что в целом чувствует себя неплохо. Что на самом деле, наверное, довольно удивительно: привыкший быть в центре событий детектив, ныне оторванный от оперативной работы, и вот так спокойно реагирует на это. Он мог бы чувствовать себя в опале, но Ник, здраво рассудив, что его могли вовсе отстранить от работы, а то и уволить по причине служебного несоответствия, решает радоваться тому, что имеет. К тому же личных проблем хватает.       Отношения с Монро стали каким-то странными. И нет, не то чтобы они испортились, но из них определённо ушла некая лёгкость. Даже то, что они спят вместе, их не особо смущало, не смущали общие бытовые заботы, перешёптывания и переглядки соседей. А сегодня утром Ник впервые чувствует себя смущённым, когда Монро обращает внимание на его рубцующуюся рану.       — Заживает неплохо, довольно быстро, — между делом отмечает Эдди, накрывая стол к завтраку.       И Ник внезапно чувствует острую необходимость одеться, как-то прикрыться. Пусть Монро видел его раздетым, полуодетым и даже в одном полотенце на голое тело и конкретно эту рану видел и в более худшем её состоянии, но прямо сейчас это не имеет значения. Чёрт возьми, Монро стриг Нику ногти на ногах в первое время после выписки, когда о том, чтобы согнуться безболезненно, не было и речи! Он. Стриг. Нику. Ногти. На ногах. После такого даже секс не кажется таким уж интимным делом.       — Ты чего встал? — удивляется Монро, садясь за стол. — Налетай. Труба зовёт. Записи сами себя не отсмотрят и не отсортируют.       — А? Да. Да, конечно, — Ник как-то крайне деревянно садится за стол и думает, что, если он сейчас пойдёт наверх и наденет футболку, это будет смешно и глупо.       — Какие у тебя планы? Мне нужно заехать к клиенту в деловой центр на Парк-авеню, так что я буду недалеко от участка. Пообедаем вместе? — Монро просматривает газету, одновременно с этим успевая воздать должное панкейкам. — В районе двух?       Ник кивает, не отрывая взгляда от тарелки. Первый порыв прикрыться понемногу проходит, зато потом почему-то ужасно хочется спросить у Монро о том, что тот чувствует, засыпая и просыпаясь с Ником в одной постели вот уже несколько месяцев кряду. Что он чувствует, будучи вынужденным разделять не самые приятные ночи полнолуний с Гриммом? И вообще…       — Ник? Ты в порядке? — Монро откладывает газету и внимательно рассматривает сидящего напротив мужчину.       — Ага, — рассеянно кивает тот. — Я просто… думаю, что надо Джульетту отвести в трейлер и узнать, что именно она вспомнила.       — Я вот думаю, лучше бы ей сначала увидеть Розали. А не меня. Ну… Розали более приятно выглядит.       — Ты тоже ничего.       — Спасибо, конечно. Но потрошители всё-таки более пугающе выглядят, чем рыжехвосты. Как считаешь?       — Считаю, что лучше нам всем собраться в Лавке Пряностей и всё ей показать. Там и обсудим.       Монро кивает, и, договорившись, что они созвонятся ближе к обеду, Ник уходит переодеваться.       Всю дорогу до работы Ник раздумывает о своём странном ощущении за завтраком. Он много раз просыпался придавленным Монро, просыпался в горячих объятиях, просыпался с ощущением чужой утренней эрекции у себя на бедре, или со своим стоящим членом, прижатым к спине или к ноге Монро. Раз так на десятый это всё превратилось в рутину. В обычные мелочи жизни, как совместная готовка или уборка. И в сравнении с тем, что Монро сегодня видел его шрам, та самая первая дрочка в ванной, когда Нику нужно было спустить пар, и он решился осквернить душ друга, пока тот в это самое время хозяйничал на кухне, в разы менее смущающее событие.       «Нужно завести себе подружку. И съехать», — думает Ник, заруливая на парковку. Шанс того, что он сойдётся с Джульеттой, снова становится призрачным день ото дня, и сама Джульетта это поняла тоже. Им только и остаётся, что разъяснить всё до конца и разойтись каждый своей дорогой.       «Нужно напиться и потрахаться», — с отвращением думает Ник. С отвращением, потому что решения хреновее не придумать. Алкоголь и случайные связи ещё никого до добра не довели. И всё же такая мысль приходит в голову, потому что это быстро, просто и, как правило, даёт мгновенный, пусть и кратковременный эффект.       Блядь, нужно напиться и потрахаться. А потом найти себе девчонку и свалить уже нахрен из дома Монро.       «Мысли материальны», — проносится в его голове в первое мгновение, как Ник входит в здание Департамента, и он тут же стыдит сам себя за это.       Потому что в группе галдящих стажёров, кучкующихся прямо посреди коридора в ожидании сержанта Ву, стоит девушка, каких Ник в жизни не встречал. И она смотрит прямо на него. Смотрит так, что впору подать иск на домогательство. И Ник не может не смотреть на неё в ответ. В себя его приводит мысль, что, чёрт возьми, ей, наверное, и двадцати одного ещё нет, а он тут стоит и слюни пускает. Какой кошмар! Так что (с превеликим трудом, но всё же) он заставляет себя поспешить к техникам, с которыми им предстоит сегодня вновь окунуться в увлекательный мир видеозаписей.       — Привет, парни. Ну что у нас тут? — Ник приветствует всех присутствующих в кабинете и занимает своё место.       — Мы оставили тебе пончик с банановой начинкой. Как ты любишь.       — Спасибо, — Ник тянется к коробке и выуживает из неё пончик.       — Материалы по делу о стрелке наконец-то готовы к отправке в суд. Первое слушание будет через неделю, — сообщает Нику мужчина, занимающий соседний с ним стол.       — Ну и слава богу, — невнятно бормочет Бёркхард, жуя пончик.       — Что там с комиссией? — спрашивает другой техник, перекладывая и помечая коробки для отправки в архив.       — Своим чередом. Полиграф. Мозгоправы. Пописайте в баночку. Высуньте язык. Тест о том, как я спал, что я ел, и всё такое.       — Как посрал, не спрашивали?       — Ещё не вечер. Спросят и это, скорее всего, — Ник присоединяется к смеющимся коллегам.       Если бы кто-то из тех, кто его окружает, сомневался в правильности его действий в той ситуации, Ник ушёл бы с работы в полиции. Но коллеги всецело поддерживают его и считают, что он всё сделал правильно. И раз уж его не линчевали в прямом эфире, а даже наградили, то общественность тоже на его стороне.       Через неделю начнётся суд, и Нику предстоит дать показания, возможно, придётся дать какие-то комментарии по случившемуся для прессы, причин для переживаний хватит с лихвой и без косых взглядов остальных полицейских.       И тут раздаётся стук в дверь, затем кто-то дёргает ручку, и над ней загорается красный значок электронного замка, сопротивляющегося вторжению.       — Я открою, — отзывается Ник и, взяв карточку, подходит к двери.       — Детектив Бёркхард? — девушка-мечта, девушка-видение из снов, девушка-«такие, как я, не тусуют с кем попало» стоит прямо перед Ником и улыбается.       — Да, это я. Чем могу помочь? — голос Ника не подводит, но он не уверен, что этого не случится потом во время разговора.       — Возьмите меня к себе.       Ник решает, что лучше ему выйти в коридор к девушке.       — Я не очень вас понимаю… Распределением стажёров занимается сержант Ву. Вам лучше обратиться к нему.       — Я не стажёр.       — Но… Вы разве не из академии?       — Нет, я сознательный гражданин, у которого куча свободного времени и который хочет это время потратить с пользой для общества.       — Слушайте…       — Карли.       — Что?       — Меня зовут Карли Арлингтон.       — Очень приятно. Итак, Карли Арлингтон, это очень здорово, что вы готовы помогать полиции, но боюсь, сидение тут со мной в компании видеоматериалов и стенографий — это не то, чем вы хотели бы помочь обществу.       — Я боюсь выходить в патрули и не собираюсь работать в полиции. Но я наслышана о вас. Так что меня вполне устроит компания видеоматериалов и стенографий, если вы к этому всему идёте в комплекте.       — Я отстранён от оперативной работы. Во мне дырка от пули. Специальная комиссия всё ещё решает, стоит ли оставить мне значок или выпнуть поскорее из рядов полицейских. И, в конце концов, я мало чему могу вас научить, мало чем могу быть интересен и полезен.       — Меня всё устраивает. Когда приступим?       — А вы… настырная, да?       — Я девушка, которая знает, чего хочет. Только и всего.       — Где мой волонтёр? — раздаётся голос Ву из дальнего конца коридора. — У меня по списку двенадцать стажёров из академии и один гражданский в качестве волонтёра.       — Хэй! Она тут, — Ник машет рукой Ву.       — А, вот вы где, Арлингтон. Вам нельзя просто так перемещаться по зданию. Впредь прошу так не делать.       — Простите. Могу я напроситься в партнёры к Нику Бёркхарду?       — Не знаю, что там у него с партнёрами, но в помощники к нему можно. Ник?       Бёркхард только разводит руками и, многострадально вздохнув, кивает. «Во что я ввязался?» — думает он, открывая дверь и пропуская Карли вперёд.       — Это Карли. Она наш волонтёр.       — К нам обычно никто не ходит, — удивляются техники. — С чего это вдруг Ву расщедрился?       — Нет, я доброволец, специально рвавшийся сюда, — радостно сообщает Арлингтон. — С чего начать? Как у вас тут всё устроено?       Один из техников, проходя мимо Ника, пихает его в плечо и подмигивает. Ник только вымученно улыбается в ответ.       Первые несколько часов проходят без особых происшествий: Карли — спокойная, внимательная ученица, схватывающая всё на лету, и, что немаловажно, она перестала смотреть на Ника так, словно прямо сейчас его изнасилует.       Когда звонит Монро, Ник с Карли как раз спускаются в архив, чтобы сдать отсортированные материалы.       — Прости, но я тут дьявольски занят. Пообедать не выйдет, — судя по голосу, Монро действительно очень сожалеет. — Но я обещаю, что управлюсь к вечеру, и мы сможем собраться в Лавке Пряностей.       — Ладно. Ничего страшного. Я написал Джульетте. Она обещала подойти к половине восьмого. Успеешь?       — Да. Без проблем. Увидимся вечером.       — Увидимся, — Ник убирает телефон и вопросительно смотрит на Карли, которая стоит уставившись на него и не делает попыток помочь открыть дверь в хранилище.       — Подружка?       — Друг. Открой, пожалуйста, дверь, — просит Ник, протягивая Карли карточку и при этом стараясь не уронить коробку.       — Пообедаем вместе? — предлагает Карли, выуживая карточку из пальцев Ника. Она мимолетно касается его пальцев, и Ник думает, что это уже как-то слишком. Да, несколько часов назад он думал, что ему нужно выпить и с кем-нибудь переспать, но это же всё мысли! Реального исполнения ему не требовалось! Бойтесь своих желаний — говорили мудрецы. И правильно говорили, чёрт бы их побрал!       — Мне кажется, ты ждёшь от меня того, что я тебе дать не в силах, — осторожно произносит Ник. Он пробирается через смыслы слов, как сапёр по минному полю. — Это неэтично, во-первых. Во-вторых, я не тот, кто нужен молодым девушкам.       — Позволь молодым девушкам самим решать, кто им нужен, — фыркает Карли. — И если ты думаешь, что мне от тебя нужен секс, то ты сильно ошибаешься. Ну и самомнение у тебя, детектив Бёркхард! Не все, кто рвётся с тобой общаться, стремятся залезть в твои трусы.       На время их разговор прерывается, потому что они подходят к стойке и сдают миссис Томпсон принесённое. Ник ставит размашистую подпись в бланке и спешит за Карли, которая уже идёт к двери.       — А ты куда стремишься залезть?       — Я из тех, кто лезет в самое сердце, а не в ширинку джинс.       Ник смеётся и думает, что у его жизни отстойное чувство юмора.       Они всё-таки идут обедать вместе, но Ник зовёт ещё и Хэнка: отправляет ему полное паники сообщение и требует спасать.       — Я тоже считаю, что этот ублюдок получил по заслугам, — в голосе Карли какая-то невероятной силы агрессия, и Бёркхард удивлённо смотрит на неё. — Если бы не Ник, он бы убил ещё многих.       — Точно, — кивает Хэнк, отвлекаясь от поглощения гаспачо.       — Но знаете, что самое мерзкое? После суда какие-нибудь говноделы из кинематографа выкупят права на экранизацию и понаснимают сопливую херню про забитого парнишку, который в целом-то неплохой, но доведённый до отчаяния глухотой системы и жестокостью окружающих, решил мстить. «Он только хотел быть услышанным», — скажут они своим фильмом. И ведь найдутся придурки, которые поверят и пожалеют стрелка.       — Всё так, сестрёнка, — важно соглашается с ней Хэнк.       — А это правда, что в его комнате были плакаты Гитлера и свастика везде?       — Нет, — улыбается Ник. — Это газетная утка. Он лишь постил в Фэйсбуке всякую чушь, ну там… что-то про величие третьего рейха и всё такое. Про чистоту рас и тому подобное.       — Пф, тоже мне. Сам небось наполовину латинос.       Ник пожимает плечами и никак не комментирует сказанное Карли, хоть её слова, на вкус Ника, отдают изрядной долей нетерпимости. Конечно, она не сказала «грязный мексикос» или что-то такое. И ниггером не обозвала. Но что-то было в её тоне такое, что крайне не понравилось Нику.       — Хороший полицейский из-за всего этого дерьма теперь вынужден проходить комиссию и жить с подпорченным личным делом, — вздыхает Карли, поворачиваясь к Нику, и тот натянуто ей улыбается, отмахиваясь.       — Порядок. Я в порядке. Эксперты ведут дело профессионально, и я сотрудничаю с ними с превеликим удовольствием, пока возвращаюсь в форму, наслаждаясь стабильностью в техническом отделе.       — Чёрт, я по тебе скучаю, старик, — вздыхает Хэнк. — Кто прикроет мою чёрную задницу? Зато Монро небось радёхонек: муж вовремя приходит домой и всё такое.       — Муж? — вилка Карли неприятно звякает по тарелке, соскользнув со стейка.       — Это он так шутит, — поспешно оправдывается Ник. — Забей. Монро — это мой друг, жильё которого я оккупировал. Свой дом я продал после… после расставания с девушкой. Не хочу об этом говорить.       — Ах, вот с кем обед отменился сегодня, — догадывается Карли.       — Ну да. Он мой близкий друг.       «Ага, настолько близкий, что я сплю с ним в обнимку», — думает про себя Ник, но эти подробности посторонним знать ни к чему.       — Хэй, какие люди! — раздаётся возглас со стороны двери, и Ник, обернувшись, видит Джима Риннигана.       — Привет, мужик, — Хэнк отодвигает стул рядом с собой. — Падай к нам.       — Ух ты! Кто тут у нас такой очаровательный? И я сейчас не о тебе, Никки, — Ринниган смеётся и, подтащив стул, садится рядом с Ником и Карли.       — И я рад тебя видеть, Джим, — Ник правда рад видеть подошедшего. — Это Карли. Наш волонтёр. А это Джим Ринниган, наш коллега из отдела нравов.       — Чёрт! Нужно написать рапорт о переводе, раз у вас такой цветник. Возьмёшь напарником, Никки? — Джим поворачивается к Бёркхарду и схлынивает.       — Я бы с радостью, да боюсь, меня на всех не хватит. Хэнк так просто не уступит, — смеётся Ник, глядя в жёлтые глаза Риннигана.       До конца обеденного перерыва они болтают о стрелке и текущих делах. Ринниган так же, как и все, сетует на то, что Ник вынужден терпеть неудобства из-за формальностей, хоть и поступил полностью правильно. На том и расходятся.       Вечером Карли зовёт Ника в бар, но Хэнк хватает его за локоть и утаскивает со словами, что Бёркхарда ждёт не дождётся ненаглядный, и его, Хэнка Гриффина, долг в том, чтобы Ник как можно скорее прибыл домой.       — Почему ты говоришь всяким посторонним людям, что Монро — мой муж?       — Потому что практически так и есть. Только не говори, что планировал зависать с милой Карли вместо того, чтобы сорваться к Монро и коротать томный вечер под звуки виолончели.       — У нас сегодня томный вечер в компании тебя, Розали и Джульетты.       — Монро что-нибудь приготовит? Люблю, как готовит этот мужик.       Ник пожимает плечами. Его немного подташнивает от волнения.       — Быстрее начнём, быстрее закончим, — решительно произносит Джульетта.       Глядя на неё в этот момент, на краткое мгновение Ник ощущает то самое восторженное чувство влюблённости, которое раньше грело его всегда, когда он был рядом с Джульеттой.       — Пожалуйста, помни, что это всё равно Розали, — предупреждает Монро и встаёт рядом с рыжехвостом.       Ник пододвигается к Джульетте, Хэнк садится так, чтобы вскочить в любой момент и оказаться прямо между девушками.       Розали кивает Джульетте и схлынивает, продолжая удерживать зрительный контакт. Джульетта вздрагивает, но не издаёт ни звука, только заворожённо смотрит.       — И что же? Вы все такие?       — Нет. Из здесь присутствующих только я и Розали.       — И Хэнк знает об этом? — Джульетта поворачивается к напарнику Ника. — Как давно?       — Ну… прилично. Но мне сказали уже после того, как ты уехала из города, — поспешно уточняет Хэнк.       — Могу я потрогать тебя? — просит Джульетта.       Ник видит, что её пальцы нервно дрожат, и она то сжимает их в кулаки, то растопыривает, стараясь унять эту дрожь. Ноздри Монро раздуваются. Ник думает, что потрошитель чует страх.       Розали кивает и протягивает руку. Джульетта мнётся лишь мгновение и вкладывает пальцы в протянутую ладонь подруги. Ник думает: «Вот моя девочка. Моя бесстрашная девочка».       Поправка: она больше не твоя девочка.       И ты же вроде не хотел, чтобы она снова ею стала.       Ник как заворожённый смотрит на то, как под руководством Розали пальцы Джульетты исследуют сначала ушки рыжехвоста, затем осторожно проводят по пушистому меху на щеке.       — Спасибо, — негромко благодарит Джульетта и убирает руку. Розали улыбается ей.       — А что насчёт тебя? — теперь настаёт черёд Монро.       — Не хочу тебя пугать…       — Поздно переживать об этом, — отрезает Джульетта. — Просто покажи мне. И покончим с этим.       Монро вздыхает со вселенской скорбью, и Нику едва удаётся удержать свои руки при себе и своё стремление обнять друга.       В этот раз Джульетта всё-таки вскрикивает и отшатывается.       — Это я! — Монро тут же возвращается обратно в человеческое обличье и протягивает к ней руки. — Это всего лишь я.       — И ты всегда видишь их такими? — уточняет Джульетта у Ника, немного придя в себя.       — Нет, не всегда. Только когда они дают волю эмоциям или нарочно принимают такой облик.       — И Мари тоже могла это видеть?       — Да. И моя мама.       — Ясно. — На некоторое время повисает молчание, затем Джульетта раздражённым жестом откидывает волосы и произносит обвиняющим тоном: — Ты мог бы мне всё сразу рассказать и показать.       — Ты бы посчитала меня психом.       — Я бы поверила, Ник! Я бы поверила. Уж если не словам, так собственным глазам, увидев Розали и Монро! Они мне дороги так же, как и тебе. Я бы приняла их и с такими перевоплощениями. Дьявол, Ник! О чём ты думал, скрывая от меня эту часть своей жизни?!       И Нику нечего ответить, и он только беспомощно разводит руками.       — Поехали в трейлер, — голос Джульетты звенит от гнева.       — Монро может остаться сегодня со мной, — предлагает Розали. — Сегодня плохая ночь. Ну… сам понимаешь.       — Я бы предпочёл вернуться домой. Не впервой сидеть в полнолуние в одиночку, — поспешно отвечает Монро. — Не стоит из-за меня беспокоиться.       — Я приеду, — бросает Ник, выходя за Джульеттой на улицу.       — Может, мне… поехать за ними? — неуверенно произносит Монро.       — Ни в коем случае, — отрезает Розали. — Ты остаёшься сегодня здесь. Закажем еды на вынос, проинспектируем книжный шкаф или можем поиграть в настольные игры. Хэнк, ты с нами?       — Да, почему нет? Отличный план. Но хватит ли в задней комнате лавки спальных мест?       — Да, у меня есть матрас и запасные одеяла в дополнение к кушетке.       — Я бы предпочёл отсидеться дома.       — Я не хочу, чтобы ты был один в такую ночь, — мягко говорит Розали, беря Монро за руку. — Ты будешь сидеть дома и переживать за Ника и Джульетту. Лучше уж послушаешь мою болтовню.       Монро кивает. Ему не нужно вслух говорить, как он благодарен Розали за такую дружбу и безусловное принятие.       Тем временем Ник и Джульетта в полном молчании подъезжают к трейлеру.       Ник отпирает дверь и пропускает Джульетту вперёд, заходит за ней и молча наблюдает за тем, как она осматривается.       — Значит, ты видишь их всех? — Джульетта кивает на рисунки.       — Да.       — Давно?       — С тех пор как тётя Мари приехала к нам.       — И ты молчал?       — Молчал.       Джульетта кивает и отходит к шкафу с оружием, открывает его и присвистывает.       — И ты этим пользуешься?       — Не всем.       — Выходит, ты видишь существ, подобных Розали и Монро. Но что дальше?       — По идее, наш род наделён этим даром, чтобы истреблять существ и защищать человечество.       — Но ты с Монро живёшь под одной крышей, — хмыкает Джульетта. — И кажется, он знает тебя лучше, чем я когда-нибудь могла бы узнать. Лучше, чем ты когда-нибудь позволил бы мне узнать тебя.       — Я не могу вооружиться какой-нибудь хренью из этого шкафа и выйти на улицы Портленда истреблять существ. Я Гримм, но ещё я полицейский. Убивать безвинных — это не ко мне. К тому же… Это ведь Монро!       — Ладно, пусть так, — соглашается Джульетта. — Но это ведь часть твоей жизни. Часть того, кто ты есть. И я бы приняла тебя таким. Опасность непосредственно грозила и мне. И не раз. Верно? И ты мог сказать мне, просто чтобы я была готова и понимала, что происходит. И ты бы так сделал, если бы любил меня.       — Я любил, — хрипло возражает Ник. — Любил так, что всё бы сделал для твоей безопасности. И я решил, что неведение защитит тебя лучше всего. Расстаться с тобой я не мог. Просто не мог. Без тебя моя жизнь превратилась бы в пустоту.       — И как она теперь? Стала пустотой?       — Да. Стала. Ты ушла, и жизнь стала пустой, только вот… только вот она не закончилась.       Они некоторое время молчат, глядя друг на друга.       — Прости, что не смог тебя защитить. Прости, что оказался трусом.       — Прощаю. И ты не трус. Наверное, ты и правда меня любил. Любил так сильно, что пытался защитить от себя самого. Но мне не защита была нужна, а доверие. Ты просто должен был мне доверять.       — Прости, — а что толку извиняться? Но у Ника нет других слов.       — Почему ты рассказал Хэнку?       — Потому что мы напоролись на засаду, которую нам устроили существа. Другого выхода не было. Он их увидел и должен был мне помочь выпутаться из передряги, а не сойти с ума там же.       Джульетта кивает.       — Похвальный прагматизм.       — Гриммы — тоже в своём роде нечеловеческие существа. Монстры, если хочешь. И передававшаяся из поколения в поколение жестокость есть и во мне. Хладнокровная жестокость, нацеленная на собственное выживание.       — Ты застрелил вооружённого человека, пытавшегося убить других людей в колледже. И я на твоей стороне, если ты об этом. Но скольких существ ты убил?       — Зачем тебе это знать?       — Так скольких?       — Люди и все существа, которых я убил, засадил за решётку или серьёзно ранил, стопроцентно это заслужили.       Они снова молчат.       — Значит, так? — Джульетта обходит книжные полки. — Так мы расстаёмся?       — Хотел бы я найти способ двигаться дальше с тобой рядом, но не могу и не думаю, что ты этого хочешь. В любом случае это вся правда обо мне. И ты всегда будешь мне дорога. Что бы ни случилось.       Джульетта, помолчав, кивает.       — Дорога, но не любима. Я была так возбуждена из-за воспоминаний. Была так полна любви, как мне казалось. Но это не любовь. Нет. Это ко мне пришло воспоминание о ней. Не переживай, — отмахивается Джульетта. — Я справлюсь. Нам было хорошо вместе, и я благодарна за это. Хорошо, что мы не поженились, — невпопад говорит она, хмыкнув.       Да, жизнь Ника и правда опустела без Джульетты, но она не остановилась. И это даёт ему надежду.       — Я желаю тебе только счастья.       — А я тебе. Однажды я заговорила с симпатичным патрульным на месте аварии, — Джульетта впервые за весь вечер улыбается Нику. — Потом много лет не прекращала с ним говорить. Надеюсь, и теперь продолжу, как считаешь?       — Конечно. Конечно, Джульетта, — бормочет Ник, подходя к ней и обнимая. Джульетта не сменила парфюм, и от этого запаха у Ника кружится голова. — Спасибо тебе за всё.       Ник отвозит Джульетту до апарт-отеля, где она остановилась. Они тепло прощаются, и Джульетта заверяет, что если надумает снова уехать, то обязательно повидается с ним перед отъездом и оставит свои контакты для связи. Она некоторое время стоит и смотрит вслед отъехавшей машине Ника и прислушивается к себе, затем идёт к зданию, убедившись, что всё-таки умиротворения в ней больше, чем горечи.       В Лавке Пряностей Ник обнаруживает Розали, Монро и Хэнка занятыми игрой в монополию. Кажется, вечер идёт весьма неплохо у этих троих. Однако Монро вскакивает и идёт навстречу, как только Ник входит.       — Поехали домой? — спрашивает Бёркхард.       — Ты в порядке?       — Ну да. Мы расстались. Окончательно.       — Из-за твоего рассказа о том, кто ты? — уточняет Хэнк.       — Нет. Я ей всё рассказал, но расстались мы… Расстались потому, что реанимировать нам нечего и ни к чему. Люди расходятся. И это нормально.       Розали и Хэнк кивают, Монро берёт Ника за локоть и тянет к двери.       На некоторое время беспокойство о друге полностью перебивает все остальные чувства, но чем ближе к дому, тем сильнее Монро ощущает влияние полнолуния. Всё в нём звенит от напряжения и от тяги к лесу, к охоте и к крови. Раньше (как бы Монро ни отнекивался) нахождение Ника рядом неизменно помогало: потрошитель не смел давать волю инстинктам в присутствии Гримма. Ник не пугал Эдди специально, а тот не остерегался Бёркхарда сознательно, но их сущности, те, кем они были на самом деле, всё же реагировали друг на друга подобным образом. И вот теперь всё так же, но Монро чувствует странное напряжение в друге. Конечно, объективно этого следовало ожидать: он только что расстался с женщиной, которую по-настоящему, искренне любил. И всё же…       То, что он не зря беспокоился, Монро понимает сразу, как только они входят в дом.       Потому что Ник с неожиданной силой толкает его к стене и вжимается, давя всем телом. Такие зажимания нельзя истолковать неверно.       — Прекрати, — хрипло произносит Монро. Его глаза наливаются красным, и он позволяет себе это. Позволяет себе не бороться с желанием схлынуть и всё же почему-то не превращается полностью.       — Нет, — от голоса Ника у Эдди мурашки по всему телу.       — Отойди, Гримм. Не нарывайся.       — А то что? — с вызовом спрашивает Ник, запрокидывая голову и глядя на Монро непроглядно чёрными глазами, в которых с каким-то невероятно сильным, выкручивающим жилы удовольствием Монро видит своё меняющееся лицо.       И уже совсем другим тоном и даже голосом, непривычно низким, рычащим, каким-то животным, произносит:       — А то я выебу тебя так, что ноги держать не будут. Вытрахаю все мысли из твоей дурной головы, Гримм.       — Чёрт, да, — бормочет Ник, вжимаясь крепче и начиная тереться о Монро. — Да.       «Он спятил от горя!» — рациональная часть пытается всё-таки достучаться, но полнолуние и то тёмное, страшное, что так долго было заперто силой воли Монро, уже пошли вразнос. У здравого смысла просто нет шансов.       Ник какое-то время чувствует себя так, будто его погребает под лавиной. Чёрт возьми, он ведь никогда и не задумывался, насколько Монро силён на самом деле! Чтобы просто подхватить его и впечатать в стену, вжать так, что не продохнуть толком. И это он, скорее всего, нежен. Мог и раздавить пару костей. Явно. Но Нику как-то плевать. Ему просто нужно избавиться от одиночества. Нужно с кем-то поделиться своим теплом и получить чужое тепло в ответ. Монро встряхивает его, как щенка, и приподнимает над полом, Ник тут же цепляется, обнимает руками за шею и обхватывает ногами за поясницу. Наконец Монро его целует. Ник чувствует кромку острых зубов, выпирающие клыки, слышит низкое рычание потрошителя и совершенно сходит с ума. А как ещё объяснить, что он поскуливает в поцелуй? Он задыхается, но не может отодвинуться.       У Ника припухшие, влажные, ярко-красные от прилившей крови губы, и Монро не может от них оторваться. От Бёркхарда одуряюще пахнет опасностью и похотью.       «Мы об этом пожалеем. Мы точно об этом пожалеем», — на краткий миг к Монро приходит связная мысль, но её тут же сметает единственное желание: трахнуть. Сделать своим. Не убить. Не сожрать. Только пометить всего вдоль и поперёк. В горячке этого всеобъемлющего желания Монро как-то не думает о том, что в нём нет никакой потребности наказать Ника, доказать своё превосходство над Гриммом.       Это просто кристально чистое, прекрасное в своей примитивности желание потрахаться. О нет, нейтральное «заняться сексом» здесь не подойдёт. Слишком слащавое «заняться любовью» тоже не то. Монро хочет трахнуть Ника. И судя по запаху и по звукам, которые тот издаёт, сам Ник совсем не против.       От треска ткани Бёркхард ненадолго возвращает себе возможность думать. «Чёрт! А ведь Монро не шутил и не преувеличивал! Итак, Николас Бёркхард, твою тощую задницу, охочую до приключений, прямо сейчас поимеют».       Но у него не возникает никакого желания оказать сопротивление. Ника вытряхивают из куртки, рвут рубашку в лоскуты, и порванные по шву джинсы, возможно, могли бы вызвать смех, да вот только кроваво-красные глаза, клыки и когти не способствуют веселью.       Когда потрошитель вот так демонстрирует свою сущность человеку или даже Гримму — это значит, потрошитель собрался полакомиться кровью и плотью неудачливого свидетеля превращения. Так учили Монро. И так должны были учить Ника. Но сейчас же происходит какое-то совершеннейшее безумие! Безумие даже большее, чем дружба между потрошителем и Гриммом.       — Твою мать, Монро! — протяжно стонет Ник, откидывая голову назад и стукаясь о стену. — Твою же мать!       Тем временем Монро вылизывает его шею и ключицы, пытаясь выпутать Ника из одежды полностью. Это довольно сложно, учитывая, что Ник так и висит на Монро. Так что вся одежда рвётся практически на клочки. В итоге Ник остаётся голым, и брюки и свитер Монро кажутся ему наждачкой.       — Сними, — хрипит он, дёргая Эдди за ворот свитера. — Сними это.       Тот послушно отпускает Ника, продолжая вжимать в стену и удерживая таким образом на весу, и принимается стягивать с себя одежду.       Звуки расстёгиваемой пряжки ремня и молнии на брюках вынуждают Ника буквально затрястись от нетерпения.       Монро звонко шлёпает Ника всей пятернёй по правой ягодице.       — Слезай.       Тот послушно опускает ноги и встаёт на пол, но требовательно тянет к себе Монро, вынуждая наклониться для поцелуя.       — От тебя несёт как от течной сучки, — бормочет Эдди, разрывая поцелуй и утыкаясь носом и губами в щёку Ника.       — Твоей сучки, да? — «Боже, что я несу?!»       — Моей. — «И это просто охрененно!»       Монро стягивает свитер через голову вместе с майкой, стряхивает с ног сползшие до щиколоток брюки, перешагивает через стянутое бельё. Ник поспешно избавляется от лохмотьев, в которые превратилась его одежда, и льнёт к Монро снова. Они целуются, и Эдди рычит, а Ник стонет.       — Тебе придётся позаботиться о себе самому, — хрипит Монро и проводит острыми загнутыми когтями по животу Ника, но не царапает кожу, затем берёт его за руку и подносит пальцы в своим губам. Бёркхард заворожённо наблюдает за тем, как его пальцы исчезают во рту Монро, стонет от прикосновений языка, провожает взглядом капельки слюны, стекающей по его пальцам вниз, к ладони и ниже.       — От этого зависит благополучие твоей задницы. В буквальном смысле. Так что постарайся, — произносит Монро и разворачивает Ника спиной к себе. Одной рукой Ник упирается в стену, сгибает её в локте и утыкается лицом, вторую руку с блестящими от слюны пальцами заводит назад.       Ник чувствует тяжёлый горячий член, упирающийся в него, Монро водит самыми кончиками когтей по его животу и бёдрам, жарко дышит в шею, время от времени вылизывая её и прикасаясь к ней губами, будто бы примериваясь к укусу.       — Ноги шире расставь, — шепчет Монро и прикусывает ухо Ника.       Ник прижимает подушечку пальца к анусу и, погладив, проталкивает внутрь. В целом идёт неплохо. Боли нет, но это всего лишь одна фаланга одного пальца, так что…       — Вот это вид, детектив Бёркхард, — произносит Монро, напирая сзади, чем совершенно не помогает делу. — Вот это вид так вид. Если бы у меня яйца так не сводило от желания засадить тебе, я бы любовался этим видом вечно.       — Заткнись, — срывающимся голосом с большим трудом произносит Ник и зажмуривается, но добавляет второй палец.       «К чёрту презервативы!» — крайне безответственно, поддавшись сиюминутному порыву, думает Монро.       — Это будет долгая ночь. Я обещаю, — и от этих слов у Ника пересыхает в горле.       Монро отодвигается, возится где-то там позади, и Ник, слишком сосредоточенный на ощущении собственных пальцев в заднице, пропускает момент, когда влажное дыхание касается его ягодицы. Монро медленно и аккуратно убирает руку Ника и, обхватив его за талию, тянет на себя. Ник наклоняется ниже и выставляет задницу, прогнувшись в пояснице.       — Ты это серьёзно? — выдыхает он и едва не отскакивает, если бы не когти, впившиеся в его тело, грозясь пропороть кожу и добавить пару рубцов к зажившей ране. А всё потому, что Монро целует сначала правую ягодицу, затем левую.       — Я собираюсь с тобой как следует потрахаться, если ты вдруг не так понял мои намерения. Собираюсь вылизать тебя всего. Облапать и зацеловать. Надеюсь, возражений нет?       — Чёртов сукин сын, — потрясённо и с каким-то неприличным восторгом произносит Ник.       И да, Монро действительно собирается вылизать Ника. И не просто собирается, он осуществляет своё намерение. Ник натурально воет, когда чувствует язык Монро у себя между ягодиц. Да так громко, что странно: как это соседские собаки не подхватили?       — Видишь, насколько я серьёзен? — между тем говорит Эдди, и Ник пытается лягнуть его, но безуспешно.       — Вернее… было бы сказать… что я чувствую… чувствую, насколько ты… Дьявол! Насколько ты серьезён. О да! Блядь! Да! Ещё! Охренеть! Охренеть, твою мать!       — Почему ты всё время упоминаешь мою мать?       — Заткнись! Заткнись нахрен, Эдди! И найди другое применение своему языку!       — Как пожелаешь, сладкий.       — О… дьявол-дьявол-дьявол. Блядский боже! Да-а-а!!!       «Какой он громкий», — удовлетворённо думает Монро, принимаясь с большим усердием вылизывать уже почти совсем расслабленное и раскрытое колечко мышц.       — Иди к папочке, — говорит Монро, вставая с колен, и Ник смеётся сорванным голосом.       Он успевает только издать возмущённый вскрик, когда Монро подхватывает его на руки и тащит в гостиную, где укладывает на диван. Эдди ложится сверху, удерживая свой вес на локтях и наклоняется к лицу Ника.       — Раздвинь ноги.       Без единого слова протеста Ник выполняет требуемое и стонет в поцелуй, цепляясь за волосы Монро.       «Доигрался, Никки», — думает про себя Бёркхард, чувствуя, как давит головка члена Монро на его раскрытый, мокрый от слюны анус. Он выгибается, подставляя шею под зубы Монро, когда тот входит. Ник буквально чувствует, как растягивается вокруг члена Эдди, как тот неумолимо вторгается в его тело. Он цепляется за Монро, хватает воздух ртом, зажмуривается и пытается понять: хорошо ему или всё-таки охренительно?       И тут Монро смыкает зубы, прокусывая кожу на его шее, и толкается. Ник думает, что он прямо сейчас готов сознание потерять от боли и какой-то томной сладости, от ощущения стоящего колом члена, от тяжести тела Монро, от разворачивающегося внутри живота тепла, от давления внутри.       — Надо было тебя ещё в первую встречу трахнуть, — глухо бормочет Монро, вылизывая прокушенную кожу Ника.       «Почему?» — хочет спросить Ник, но не может. — «Надо было. Столько времени зря потеряли», — хочет он сказать, но тоже не может.       С каждым размашистым толчком Ник всё больше сдвигается к краю дивана и в конце концов упирается затылком в подлокотник. Монро выпрямляется, удобнее перехватывает Ника и толкается снова, проникая глубже и чуть под другим углом, отчего пальцы Ника на ногах поджимаются. Бёркхард заводит руку за голову и вцепляется в подлокотник, а другой рукой принимается себе дрочить.       «Это просто с ума сойти какое непотребство!» — восторженно думает Монро, жадно разглядывая лежащего под ним Ника, перехватывает его ноги повыше, вынуждая развести сильнее, и ускоряет фрикции.       Ник хнычет и достигает оргазма первым. Он был совершенно уверен, что кончая будет ругаться как сапожник, но он не то что ругательства, он своё имя начисто забывает. Монро подгребает его под себя и догоняет в пару резких толчков, затем, немного полежав, приподнимается и целует Ника, целует долго, со всей душой.       — Ты как? — заботливо уточняет он, оторвавшись от губ Бёркхарда.       — Порядок, — бормочет Ник и улыбается. Не может сдержать улыбку. — Но кажется, когда ты вытащишь, я испорчу обивку.       — Сожми задницу в горсть, не будь тряпкой.       Ник запрокидывает голову и смеётся.       — А знаешь, ты не соврал.       — О чём?       — О том, что вытрахаешь меня так, что ноги не будут держать. Я не дойду до ванной самостоятельно.       — Сейчас. Чуть-чуть полежим и отнесу.       Но до ванной они дошли совсем не через «чуть-чуть». Через «чуть-чуть» Ник стоит на четвереньках, выпятив зад, и срывает голос под толчками Монро.       — Мне одна девушка сказала, что она из тех, кто лезет в самое сердце, а не в ширинку джинс.       — И что за девушка тебе такое сказала? — уточняет Монро, приподнявшись на локте и глядя на Ника.       — Волонтёр. Неважно вообще ни разу, — отмахивается Ник, принимаясь гладить Монро по груди. — Я к тому, что не знаю, уж из кого она там, но ты точно из таких.       — Из тех, что лезут в сердце?       — Ага.       Монро фыркает, но Ник тянет его к себе и целует.

***

      Утром Ник идёт по участку и первым встречает Ву.       — Привет, Ник. Пересел на велосипед? Да-а-а, после долгого перерыва всегда так с непривычки, — и проходит мимо, продолжая перебирать папки в руках.       — Какой, к чертям, велосипед? Ты ж отродясь на нём не ездил! — удивлённо восклицает Хэнк, подошедший поприветствовать напарника, но вдруг его глаза расширяются, потом он несколько раз моргает, продолжая смотреть на Ника, практически открыв рот. — Оу… Ладно. Ладно. Порядок. Я… Я за вас рад, ребята. Правда, рад.       И с этим словами Гриффин поспешно уходит, похлопав напоследок Ника по плечу. Немного постояв в недоумении, Ник стремительно краснеет. Господи, как неловко! Он ходит, конечно, не враскорячку, но его походка определённо изменилась стараниями Монро прошлой ночью. И из-за него же у Ника кожа на коленях стёрта и пощипывает при ходьбе. Кто ж знал, что чёртова обивка на диване такая грубая!       Через несколько часов капитан экстренно собирает всех в большом зале и сообщает, что детектив Джим Ринниган был найден мёртвым в собственной спальне.