Варан

Три невыносимо долгих часа — именно столько потребовалось Донхеку, чтобы заснуть. Марк лежал на соседнем диване, чувствуя невообразимую усталость, но он даже не попытался сомкнуть глаз; он уже знал, что у него, конечно же, в эту ночь не получится забыться безмятежным сном. Донхек беспокойно ворочался из стороны в сторону, вздрагивал, неразборчиво бормотал сквозь дрему, и к тому моменту, когда он окончательно провалился в сон, прошло около трех часов. Марк увидел, как у самого горизонта сначала разлилась неясная, как туман, серость, а затем небо, продырявленное звездами, начало постепенно светлеть. Наступил новый, никому уже не нужный день. С того места, где лежал Марк, ему отчетливо виднелась территория внутреннего двора, а чуть дальше уже начинался темный и густой лес. Тонкие верхушки сухих деревьев покачивались на ветру; в опустевшем мире не осталось даже птиц, которые бы порхали с ветки на ветку; прежде Марк их не особо замечал, а теперь эта образовавшаяся дыра полностью приковала его внимание. Он не придавал этому никакого значения, а теперь, потерявши, Марк почувствовал, что вот-вот расплачется, как глупый мальчишка. Час утекал за часом, по телу разливалась неприятная, липкая усталость, оседала на костях, покрывала собой взмокшую кожу. Откинув тонкое одеяло, Марк поднялся с дивана и тихо вышел из гостиной комнаты, мягко прикрыв за собой дверь — он нисколько не хотел разбудить Донхека, которому сон и без того достался с невообразимым усердием. В первое мгновение его ослепил яркий свет, и Марк, прикрыв глаза, вошел на кухню и налил себе стакан холодной воды. Он бы хотел заснуть, но у него ничего не получалось — он стоял посередине огромной кухни, маленькими глотками пил ледяную воду и смотрел, как над лесом вставало яркое, теплое, летнее солнце. Марк потер сухие глаза и собрался уже вернуться в гостиную — он наконец-то почувствовал, что сможет заснуть, — но когда он открыл дверь, то на мгновение опешил; он ожидал увидеть спящего Донхека на одном из диванов, слабый свет включенного ночника, очертания журнального столика между мебелью, покрытый копотью камин, но ничего из этого в комнате не оказалось. Вместо этого Марк смотрел на простое, скудное убранство священнической кельи: на односпальную кровать с простым и темным пледом, на деревянный шкаф и косой стол для записей. Марк замер на пороге, не веря собственным глазам. Он обернулся, но не увидел светлого коридора — вместо этого его взгляд упал прямо на узкую лестницу, уходящую во тьму. Ошеломленный, он резко прикрыл за собой деревянную дверь и отшатнулся в сторону. Его влажная спина прилипла к холодной поверхности стены. Несколько секунд Марк переводил сбившееся дыхание, после чего не ведая, что творит, он бросился вниз по лестнице. Он едва не поскользнулся, но сохранил равновесие; испуганный, едва ли не сошедший с ума, он увидел, что оказался внутри просторного храма; он привык к убранству церкви, к ее красоте и изяществу, к ее золотому свечению, но храм, в котором он оказался, удивил своей скудностью: с белоснежными стенами, цветастой мозаикой, с длинным рядом скамеек — простой и пустой, как выбеленная коробка. С другой стороны от алтаря Марк заметил дверь и бросился к ней, но когда он попытался выбраться наружу, у него ничего не получилось; дверь оказалась наглухо заперта; ручка у окна, к которому он тут же подбежал, не поддавалась его натиску; мозаика не разбилась от его поспешного удара; она будто сделалась сплошной желатиновой пленкой. Марк оказался заперт во храме, будто в тюрьме. Он рухнул на пол, освещенный ярким лунным светом и, задыхаясь от страха, оглядел пустой храм; он даже не мог представить, где именно оказался, да и каким образом он мог исказить пространство? Мог ли он попробовать снова? Вернуться к той двери, раскрыть ее и увидеть гостиную комнату? Марк провел рукой по лицу, смахивая капли пота. Сквозь собственное шумное дыхание он не сразу, но различил треск половиц под тяжелыми шагами; на втором этаже кто-то передвигался из стороны в сторону, и в тишине храма это было особенно слышно. Не показалось ли ему? В тишине особо громко циркулировала кровь в его теле, и он мог спутать стук собственного сердца с тихими разговорами; но Марк поднялся на ноги, остановился в самом начале лестницы и внимательно прислушался; нет, сознание его нисколько не подводило, страх не искажал его слух; он понял, что в комнате, в которую он едва не зашел, кто-то действительно был. Может, это Донхек? Может, он тоже переместился вместе с Марком в незнакомый храм? Холодная ручка опустилась, и Марк рывком распахнул дверь. Отчего-то ему хотелось верить, что в келье никого не окажется; в конце концов, с другой стороны коридора возвышался тупик, и люди не могли проскочить мимо Марка, будто призраки; он бы их несомненно заметил, он не мог их не заметить; и все же… На кровати, на той самой, совершенно простой односпальной кровати лежал ребенок, а напротив него, посматривая в зеркало внутри шкафа, стоял высокий и полный мужчина. Священническая ряса оказалась длинной и неудобной, и она нисколько не прикрывала вздувшийся живот, плотный, будто набитый железом. Даже раскрасневшаяся, покрытая пятнами кожа не казалась такой мягкой, какой она была у маленького ребенка. Натянутая до предела, будто струна, она, казалось, вот-вот разойдется по швам от одного неосторожного движения. Марк все понял в то же мгновение; он все смотрел на священника и не понимал, что ему следовало чувствовать. Ребенку, лежащему на кровати, было всего тринадцать лет. Легкое одеяло укрывало его израненное тело, но израненная душа оставалась нагой, силком раздетой и вывернутой наизнанку. Мужчина обернулся, застегнув последние пуговицы на бледной шее, покрытой лилово-розовыми пятнами. Он казался таким раздутым, что даже это простое действие оставило на его лбу россыпь капель пота. Ребенок молча натягивал на худые ноги джинсы, морщась от боли: он был смуглым, с темными волосами и такими же темными глазами — будто маленькая копия Марка… — Приведи мне сегодня Яняна, — мягко попросил священник. Улыбка на его жирном, поросячьем лице была отвратительна. Марк посмотрел на него со страхом в глазах. Яняну было всего семь лет. Всего семь лет! Марк и сам не понял, откуда он знал это, но ему показалось, что он мог прочитать любые мысли на лице ребенка — или же это были его собственные мысли? Янян до сих пор с трудом умел считать до десяти и только и делал, что пел в церковном хоре детским, ангельским голосом. Его светлые волосы напоминали светящееся гало вокруг головы, когда сквозь грязные, пыльные окна храма падали косые солнечные лучи. Ребенок видел, как Янян рос все эти годы. Привести его к священнику — все равно что собственное тело попросить распять на кресте. — Он слишком мал, — тихо запротестовал ребенок. Священник не пытался оставить на нем следы, и тем не менее все в ребенке вопило об издевательствах. В нем практически не осталось сил для протеста, но он попытался. Сам он оказался распятым на ложе в одиннадцать лет, и он сразу понял, что то было не по божьей милости. Дьявол-искуситель — вот кто тогда заставил этого тучного мужчину возжелать ребенка. — Если его отец узнает… — А ты сделай так, чтобы он ни о чем не узнал, — его губы изогнулись в хищном оскале. — Ты получишь хороший подарок за это, Марк. Марк отшатнулся в сторону двери, ведущей из кельи, почувствовав себя так, как если бы кто-то камнем разбил его голову. Он не мог поверить собственным ушам: его имя так плавно, так лживо-нежно легло на изогнутые губы незнакомого священника… Может, то было лишь помутнением его рассудка? Неужели этот ребенок, этот распятый на кровати ребенок, раз за разом собирающий себя по кусочкам, — это он сам?.. А ребенок тем временем вышел из кельи и задержался на мгновение на верхушке лестницы: будто прикидывал, умрет он или нет, если сбросится вниз. Марк в последний раз заглянул в келью; удивительно, что в узкой, крохотной комнате был лишь самый минимум мебели — так священнослужители показывали собственную неприхотливость, так доказывали, что от бренной жизни им ничего не требуется. Безусловно, красивая ложь. В мире существовали только две вещи, которые невозможно было измерить: границы Вселенной и человеческой жадности. Ребенок медленно спустился с лестницы, и Марк молча последовал за ним. К тому моменту он уже понял, что его никто не видел; для всех он был будто призрак. Ребенок остановился у закрытой двери и прижался взмокшим лбом к холодной поверхности, держась руками за живот; его лицо исказилось от боли. Он не издал ни звука; телом он был тринадцатилетним, но душой, казалось, — намного старше. Марк услышал шорох детских голосов за закрытой дверью. Ребенок оттолкнулся от двери и, смахнув со лба капли пота, вышел из узкого коридора. Когда Марк, ошеломленный и испуганный, впервые оказался во храме, стояла глубокая ночь, но теперь он увидел за кусочками окон, как вечер перетекал в тихие, неуловимые сумерки. Остатки солнечных лучей, преломившись сквозь мозаику, упали разноцветными кусочками на белоснежный пол. В простой, пустой церкви не было ничего такого же красивого, как подсвеченной солнцем мозаики. Янян сидел на одной из многочисленных скамеек — его отец задерживался, а уроки детского хора уже давно закончились; никого, кроме них троих, не было в храме, хотя Марк мог поклясться, что мгновение назад за закрытой дверью он слышал детский лепет. Ребенок остановился, и Марк едва не врезался в него; странно, почему он не додумался раньше? Его рука вытянулась и — как он и думал — прошла насквозь. Для этого мира Марк был не больше, чем сгустком, не больше, чем утренним туманом. Услышав приближающиеся шаги, Янян обернулся, а Марк остался стоять на месте, пригвожденный к холодному полу. Янян выглядел как ангел, и Марк… это Марк, а никто иной, именно Марк собирался его разрушить. Его сердце судорожно сжалось, подскочило к горлу непроходящим комом. Он знал, что произойдет дальше — он подойдет к Яняну, узнает, что его отец вернется лишь завтрашним утром, и тогда Марк предложит ему искупить свои грехи; Марк помнил это так живо, так ярко… И потому он ничего не мог изменить. Он порывался кинуться к Яняну, закрыть его собой, но когда он прикоснулся к хрупкому детскому плечу, его рука прошла мимо, будто погрузившись в ледяную воду. Это сон, вспомнил Марк и принялся твердить себе же, это сон, просто дурной сон… — Янян, можно тебя на минутку? — спросил Марк-ребенок, натянув на бледные, бескровные губы слабую улыбку. Марк отвернулся и заткнул уши. Он был первым из детей. Его никто не приводил, его никто не обманывал, со всем случившимся он справился сам. Он ведь никому не расскажет о произошедшем: ни отцу, который изобьет ремнем с тяжелой металлической бляшкой до кровавых полос, ни молчаливой матери; только вторая жена отца о многом догадается, но позже, — на фоне алых одежд ее кожа покажется белее молока; женщина по-своему успокоит его, маленького Марка, — под покровом ночи она проберется в его комнату и возляжет рядом, но от ее влажных рук Марку сделается столь тошно, что он вернется в церковь, лишь бы смыть с себя невидимые отпечатки — круг замкнется, и все повторится вновь, только Марк ни о чем не забудет. Это странная, пугающая и безусловно человеческая черта — каждый раз возвращаться к травмирующим воспоминаниям в мазохистском желании видеть это событие снова и снова, снова и снова проживать эти гнилые чувства, раз за разом ковыряться в душевной ране, покрытой сухой кровавой коркой… Янян спустился с высокой скамейки и доверчиво прижался к Марку — что он, Марк, сам еще ребенок, ему плохого сделает? Разве что только отведет к человеку, которого они оба знали, которому оба доверяли, — и у которого в душе оказалось столько зла, что оно переливалось через край золотистой чаши. Есть нечто страшнее, чем сам дьявол, — и то есть человек. Самое страшное творение Господа. У тринадцатилетнего Марка не было иного пути, кроме как подчиниться. В это мгновение он ненавидел себя намного сильнее, чем в собственную первую ночь на этой холодной, влажной от его пота кровати. Он хотел бы избавить Яняна от тяжелой участи, но не мог заставить себя остановиться. Они медленно поднимались по лестнице. Тень скользнула у двери, зашелестели ткани длинной рясы. Марк почувствовал, как кислота обожгла его глаза. Маленькая, хрупкая и нежная ладонь Яняна покоилась в его деснице. Задыхаясь от слез, Марк сделал последний шаг и ощутил, что Янян остановился на лестнице, потянувшись назад, — он будто что-то почувствовал, и Марк не мог в этом обвинить. — Не волнуйся, Янян, — сказал ребенок, и все мышцы его горла свело болезненной судорогой. — Тебе просто нужно исповедоваться. Ты ведь рассказывал мне, что сломал домик Хендери, когда вы игрались в песочнице, так? Большой грех — ломать чужое. Марк собирался сломать его жизнь. Он увидел, как священник обернулся, прежде чем закрыть за Яняном дверь, увидел его толстое, покрытое каплями пота лицо, его синие губы и красные щеки, его маленькие поросячьи глазки — он казался таким отвратительным, что Марка едва не вывернуло прямо там, на верхушке лестницы. Толстая, сморщенная и потная ладонь опустилась на хрупкое детское плечо. — Это ты привел его ко мне, Марк. Проследи, чтобы никто сюда не пришел, — шепнул ему священник и поспешно скрылся за дверью. Марк… Что же ты натворил? Марк! Уйди, уйди, уйди… — Марк! Он дернулся в сторону, слезы брызнули из его глаз и потекли по бледным щекам; свет зажженных лампочек дрожал, но становился ярче, как если бы всю церковь охватило адское пламя. Пусть все горит, подумалось Марку, пусть все горит! — Марк! Проснись! На мгновение ему показалось, что это Янян, что это его надломленный ангельский голос взывал к Марку, но то было лишь галлюцинацией; Янян, в отличие от Марка, даже не кричал, только беззвучно плакал. Нет, нет, сквозь остатки сна Марк покачал темной головой. Этого не могло произойти с ним, он не мог этого сделать, это сон, просто дурной сон!. Марк ведь совсем другой, он бы никогда так не поступил, он бы никогда и ни за что не обрек другого на страдания; Марк никогда бы не дал на растерзание бедных детей, лишь бы его самого не растерзали, нет, совсем нет… — Марк! Он вынырнул из глубин океана, выполз на поверхность, весь покрытый усталостью, глотнул горячего воздуха и зашелся долгим, изнутри разрывающим кашлем. Нечто точно сдавливало его шею, и Марк слепо потянулся, ухватился за веревку и отчаянно дернул — чуть ниже затылка, там, где начинались первые позвонки, вспыхнула полоска боли. — Очнись же, Марк! Нет, нет, Марк покачал головой. Тогда его звали иначе. Тогда имя было длиннее, и история у него была другая. Марк — это нечто иное. Нечто вылепленное и трепетно сшитое, надежное и сильное. Нет, нет… Марк сам терзает — не детей, конечно, не детей. Но мужчин, упитанных, плотных, с вздувшимися животами, как у беременных, и облаченных в черную рясу. Марк замер, тяжело дыша: грудь его сдавливало, воздух раздирал легкие. Его мутный взгляд ритуальным кинжалом воткнулся в потолок — не в тот выкрашенный белой известью потолок, утопающий в темноте, нет, сейчас потолок казался гораздо ниже, словно порывался в следующую же секунду обрушиться на них бетонной плитой, и лучи солнца золотили это полотно. — Ты кричал во сне, — послышалось со стороны. Марк сделал еще один долгий вдох. Руки чужие, пальцы тонкие коснулись его стиснутого до побелевших костяшек кулака. Отчетливая боль пульсировала в руке, но Марк ее как будто бы не замечал. Что-то стекало по его запястью, липкое и вязкое, стягивающее кожу, будто мазут, и Марк лишь мгновение спустя понял, что это была кровь. В зажатой ладони он держал сдернутый с шеи крестик. С трудом в его мутном сознании ворочались мысли; по отдельным картинам он пытался понять, где он находился и как он здесь оказался; он до сих пор не мог поверить, что прошли всего лишь сутки; а сколько же этих дней их ждало впереди… Со стороны послышался недовольный выдох: — Может ты уже перестаешь так стискивать кулак?! Действительно ли это был лишь сон? Он будто видел себя со стороны, но ничего не мог поделать — ровно как и его маленькая копия. Он не мог запротестовать, не мог оттащить Яняна в сторону, не мог сбежать; он сам был не больше, чем узник собственного тела. Нет, это сон, попытался сам себя убедить Марк, но безуспешно — невысказанная ложь горечью осела на кончике языка. В одно мгновение Марк разжал ладонь, и серебряный крестик, весь выпачканный в крови, упал на пол вместе с сорвавшимися с кожи бордовыми каплями. — Посиди так, я схожу за аптечкой. Марк остался сидеть на диване, прогоняя остатки липкого сна. Кровь к тому моменту, когда вернулся Донхек, уже перестала вытекать из колотых, неглубоких ран; даже боль отступила; Марк ничего не чувствовал. Донхек опустился перед ним на колени и раскрыл аптечку. — Может быть больно, — предупредил Донхек, смочив ватный диск перекисью водорода. Да что он мог знать о боли… Марк лишь поморщился и стиснул зубы; Донхек кинул на него заинтересованный взгляд и принялся стирать с кожи кровавые дорожки. — Приснился страшный сон? — спросил он, поворачивая руку и так и сяк. Марк разлепил сухие губы: — Скорее кошмар. Только затем он увидел, что Донхек сидел перед ним в джинсах и рубашке — видимо, он уже давно проснулся и успел переодеться. Марк обернулся, кинув взгляд на приоткрытое окно; от легкого теплого ветерка колыхался тонкий тюль. Над лесом встало яркое, белое солнце, небо оказалось затянуто рыхлыми облаками. Наверное, уже давно перевалило за полдень. Марк попытался вспомнить, как же он на самом деле добрался до гостиной, но сознание будто заволокло легким утренним туманом. — Ты кричал имя, — осторожно сказал Донхек, словно он не был уверен, что ему следовало об этом говорить. — Янян. Он?.. — Забудь, — отрезал Марк хриплым голосом. Будто чья-то рука стиснула его сердце. Он и сам хотел бы позабыть о том, что ему приснилось. Донхек недовольно хмыкнул: — Мы с тобой никогда друг друга не поймем, если будет хранить секреты. — Я сказал забудь. Донхек недовольно поджал бледные губы в тонкую полоску. В воцарившейся тишине он старательно оборачивал вокруг ладони Марка белоснежный бинт, хотя это явно было излишне — раны на ладони Марка оказались неглубокими и не слишком широкими. Закончив, Донхек опустил взгляд на испорченный кровью ковер и устало вздохнул. — Есть ли смысл оттирать его? — проговорил он в пустоту и поднялся на ноги. — Пойду приготовлю завтрак. Тосты с вареньем будешь? Кофе, чай? — Сначала ибупрофен. — Марк поморщился. — Голова разрывается. — Хорошо, — пару минут спустя он принес блистер с таблетками. Марк с трудом проглотил таблетку и опустился обратно на подушку; его страшно тошнило, в горле не проходил вязкий ком, сколько бы Марк ни выпил воды, и голова разрывалась, будто военный снаряд, раскалывалась на части. К тому же под белоснежными бинтами страшно чесалась ладонь на месте продырявленной кожи. Но прошло несколько минут, и Марк наконец-то почувствовал себя лучше; правда лишь физически. Он поднялся на ноги и молча вошел на кухню. — Я надеялся, что проснусь сегодня, а все окажется просто сном, — завидев его, поведал Донхек. Марк не был охотлив до слов и бессмысленных разговоров, но отчего-то не смог промолчать. — Слишком реально для обычного сна. Реальнее только его собственный кошмар. Донхек разложил перед Марком скудный завтрак, а сам принялся пить горький, не разбавленный молоком кофе. Видимо, парню тоже нездоровилось, и как бы сильно он ни пытался этого скрыть, Марк все равно заметил, как судорожно дергался его кадык, как если бы Донхек с трудом сдерживал рвотный позыв. Через цветастую соломинку он тянул чернильный кофе, будто густую, темную кровь. Марк размазал по горячему тосту вмиг растаявший желтый огрызок масла, сверху полил вареньем с толстыми кусочками клубники, но к еде он так и не притронулся. Он смахнул со стола крошки и глотнул черного чаю. Постукивая ложкой по стенкам кружки, Марк тихо спросил: — Когда я заснул? — Без понятия, — тут же ответил Донхек, будто только это ему и было нужно. — Я выходил ненадолго из комнаты, чтобы выпить воды, но не помню, как и когда вернулся. Потому что твой чертов дом превратился в самый простой храм, хотелось бы добавить ему, но Марк не стал этого делать. Вместо этого он спросил Донхека: — Как давно ты проснулся? — Может час назад, — он пожал худыми плечами. — Незнакомец не возвращался? Марк увидел, как мелко задрожали пальцы Донхека, которыми он обхватывал нож для масла. — Я хочу думать, что мне лишь показалось, — неуверенно ответил он. Он собирался намазать тост маслом, но, видимо, вопрос Марка напрочь отбил у него аппетит. Со звоном нож упал на поверхность стола. — Но если я ошибаюсь, то мне просто интересно… почему этот человек не вступил с нами в диалог? Разве не страшно остаться одному? Да вообще странно, что кто-то за нами будто наблюдает со стороны. Это как-то… ну, неправильно. — Я бы другой вопрос задал. Донхек удивленно вскинул брови. — И какой же? — Знаком ли он с нами? Донхек вздрогнул и посмотрел Марку прямо в глаза. Бледный солнечный свет с трудом пробрался сквозь свинцовые тучи и упал на их побледневшие лица. — Должны ли мы его найти? — тихо спросил Донхек. Марк фыркнул: — И как мы будем его искать? Ходить по городу? Разделимся и… — Никакого разделения! — запротестовал Донхек. — Нет, нет и еще раз нет! Это будет наше первое правило: везде и всегда вместе, даже в туалет! Марк задумчиво постучал по подбородку длинными пальцами, разглядывая виднеющийся кусок улицы за окном. Медленно на солнце вновь находили хмурые тучи. Они казались настолько темными и размытыми, что у Марка не осталось никаких сомнений — вот-вот хлынет дождь. — Меня все еще не покидает мысль, что человек… в плане, если это действительно был человек, с которыми ты вчера столкнулся… в общем, мне кажется, он немного, — Марк запнулся в попытке подобрать нейтральное слово, — не сойдется с нами. Но Донхек и без того понял, что именно Марк имел в виду: — Хочешь сказать, что он опасен? — Иначе бы он не стал до сих пор прятаться от нас. — Марк пожал плечами; его задумчивый взгляд упал на остывший завтрак, к которому парень так и не притронулся. — Он не нуждается в людях. Мы ему не нужны. Возможно, он знает больше нас о том, что происходит в этом мире. Если же нет, то это весьма странно. Он или опасен, а потому рассматривает нас, как подопытных кроликов, или же просто не хочет с нами разговаривать, но тогда он или какой-то нелюдимый, что, вообще-то, может делать его опасным для нас, или мы ему как-то насолили. При том оба. — Это уже выходит за пределы пранка, — Донхек устало откинулся на спинку высокого стула. — И что мы теперь должны сделать… Познакомиться с ним?! — Предлагаю оставить этот вопрос открытым, в конце концов пока что с нашей безопасностью все в порядке. — «Пока что», — издевательски повторил Донхек, прижавшись губами к ободку чашки. Завтрак медленно остывал на столе. Ни Марк, ни Донхек так и не притронулись к еде. Они достигли границы того чудовищного состояния, после которой не чувствуешь голода. Донхек щелкал костяшками, заламывая пальцы, мысли же Марка снова и снова возвращались к тому ясному, как кинофильм, сну. Вопросы терзали его, будто куст шиповника, в который Марк упал и из которого не мог выбраться. Его и без того неустойчивая вера пошатнулась, сам он почувствовал, что опускается в своих же глазах все ниже и ниже. Его крестик до сих пор валялся на полу гостиной комнаты, весь покрытый кровью. — Что нам нужно делать дальше? — тихо спросил Донхек, прокручивая на столе чашку. Именно этот вопрос они оба боялись больше всего. — Так-то если подумать, — все же продолжил Донхек, — пока что мы должны как минимум запастись продуктами, бензином и медикаментами. Основы какого-никакого выживания. Ты умеешь водить, так что проблем с передвижением не будет. Все сводится просто… к безопасности. — Он тяжело вздохнул. — Неужели люди такие плохие? Марк ехидно усмехнулся. До чего же Донхек был ребенком. Не мог поверить, что мир вокруг него был намного хуже, чем он его себе представлял. Перед глазами всплыли сцены недавнего кошмара — и Марк поморщился, почувствовав, как по коже поползли мурашки. Люди не просто плохие — они омерзительные. Мир диких животных с их едва укладывающимися в голове правилами не был столь отвратительным, каким был мир человеческий. — Я ведь тоже плохой, Донхек. Я утыкался своей винтовкой тебе в голову. Если мы встретим кого-то еще, нам не станут доверять. Если им что-то не понравится, нас не оставят в живых. — Но мы ведь должны собраться вместе, потому что мы остались последними людьми на планете… Марк склонился ближе. — Почему же ты тогда вчера не открыл дверь этому человеку? Донхек замолчал. Он не знал. Силуэт за полупрозрачный стеклом в двери напугал не на шутку. Это был человек, и Донхек в этом был уверен. Но Донхек не сделал ни шага. Все его держало на месте. Взыгравшие инстинкты самосохранения вопили о том, что за дверью Донхека поджидала опасность. Марк издевательски улыбнулся. — Вот видишь. — Это не значит, что мы не должны искать людей, — вздернув подбородок, ответил Донхек. — Не значит, — согласился Марк. — Просто мы должны быть первыми, кто наставит на них винтовку. Донхек посмотрел в сторону гостиной; у прохода стояла тяжелая спортивная сумка Марка, набитая одеждой. Донхек видел выпирающее дуло винтовки. Этой же винтовкой Марк упирался ему в лоб. — Что мы сегодня будем делать? Марк откинулся на спинку стула. — Мы бы могли исследовать торговый центр, — ответил он спустя время. — Была идея вскрывать каждый дом, но, думаю, ты будешь против этого. — И ты окажешься прав. — В основном же… получается, мы были во всех зданиях большого скопления народа, — Марк начал загибать пальцы. — Я в больнице, затем мы с тобой оказались в школе, а сегодня пройдемся по торговому центру. Нужно запастись продуктами… Он поймал поникший взгляд Донхека. — Скажи, а… — Донхек закусил губу. — В больнице… мой папа работает там, ты его?.. — Не видел. Там никого не было. Донхек слабо кивнул. Марк мог понять его лишь смутно — в прошлом мире у него никого не было, и поэтому ему некого было терять. Но у Донхека были отец, друзья и приятели. И из них всех сейчас Донхек сидел на кухне собственного дома и разделял завтрак с человеком, который ненавидел его больше остальных. — Давай перед тем, как пойдем, поменяем тебе бинты? — предложил Донхек. Марк посмотрел на свою руку. — Все в порядке, — отмахнулся он, но Донхек уже уходил за оставшейся в гостиной аптечкой. Когда он вновь зашел на кухню, с его пальцев свисала тонкая веревка. Марк знал, что было на ее конце — серебряный крестик. Тот самый, что он получил при рождении — и который святой отец отбрасывал в сторону, когда Марк заходил в его келью. — Не знал, что ты религиозный человек, — тихо сказал Донхек, рассматривая застежку. — Ты, наверное, святой. — Марк поморщился. Святости в нем столько же, сколько в Донхеке — зла. — Кажется, она сломалась. — Я сделаю, отдай сюда. Донхек повиновался. Он подвинул стул ближе к Марку и осторожно протянул руку, словно ждал, когда Марк протянет в ответ. Кровь на бинтах уже подсохла. Донхек размотал их, скрутил в один непонятный моток и выкинул в мусорное ведро. Затем привычно смочил ватный шарик антисептиком и, аккуратно прижимаясь к коже, провел по всей ладони. Боли не было. Даже далекой, смутной, похожей на эхо. Пальцы у Донхека были теплыми. Сам он склонился ближе, практически навис над израненной ладонью — Марк видел только его затылок. У корней пробивался его родной темный цвет. Донхек отшатнулся, словно его ударили. Он непонимающе посмотрел в глаза Марка, а затем снова на его раскрытую ладонь. Крови уже не было. Как и ран, оставленных крестиком.