Варан

Когда Донхек спешно пролезал через дыру в бетонном заборе, острые прутья с треском вспороли кожаную куртку — и это показалось ему таким незначительным, что Донхек заметил рваные линии только после того, как разгоряченной кожи коснулся холодный ночной ветер. Но даже тогда Донхек не остановился, сквозь густую темноту всматриваясь в широкую спину Марка, будто в путеводный свет. Он с трудом переставлял ноги, которые его никогда не слушались, и когда он бежал, то будто бы переваливался из стороны в сторону; ему приходилось ненадолго прижиматься к сухой коре деревьев, чтобы восстановить хрупкое равновесие. Донхек не разбирал дороги. Его ориентиром был Марк, его широкая спина и звонкий голос. В его руках, словно младенец в руках матери, покачивалась винтовка. — Не отставай! Как уж тут не отстать… Деревья располагались так близко друг другу, что весь лес стал напоминать непроходящие дебри; тонкие ветви, неразличимые в густой темноте, ударили по щекам и шее, оставив на коже огнем горящие красные полосы. Донхек с трудом мог отличить некогда взрыхленные землю от затерявшихся под ногами толстых корней могучих деревьев, и потому он несколько раз споткнулся, зацепившись за жесткую кору или пробороздив ладонями по влажной траве. Вряд ли у Марка зрение было намного лучше, чем у Донхека, и тем не менее парень ни разу не споткнулся и ни разу не упал на своем пути; изредка оборачиваясь, он подначивал Донхека спускаться быстрее. Непродолжительный вой раздался куда ближе, чем прежде, но все еще звучал едва различимо, как сквозь толщу воды. Донхек почувствовал незнакомое ему воодушевление — ведь если поезд действительно мчался по железной дороге, внутри кто-то несомненно должен был находиться; без машиниста поезд уже давно бы остановился, а может быть и сошел с рельсов, опрокинувшись на бок и распавшись на кусочки. Марк понял это первым. Он и первым сорвался с места, и теперь Донхек всячески пытался его нагнать. Если у Марка и болела нога, он этой боли даже не заметил. И все же он кинулся за Марком не столько потому, что хотел проверить, действительно ли в кабине машиниста кто-то сидел, кто-то такой же живой, существующий, ровно как и они сами в этом безлюдном мире, нет, его не волновало, остались ли другие люди в этом мире; совсем не потому Донхек остервенело пролез сквозь узкую дыру в бетонном заборе, позабыв о царапинах. Другая причина двигала Донхеком, дергала его за ниточки. Все его тело пронзил невиданный страх, что Марк непременно исчезнет, растворится в воздухе, едва Донхек потеряет его из виду. Только бы нагнать Марка, только бы не увидеть, как он исчезает, только бы самому не исчезнуть… В одно мгновение лес закончился, в последний раз полоснув острой веткой по мягкой щеке. С опушки леса открывался удивительный вид: по отлогому холму вниз уходила поляна, полная распустившихся желтоватых цветков. Марк резко остановился, будто во что-то врезавшись. Донхек остановился лишь секунды спустя — и, согнувшись в три погибели и ударив ладонями в колени, жадно втянул воздух. Его грудь горела огнем, и Донхек огрызками ногтей расцарапал кожу у ключицы, вглядываясь в раскинутое над головой звездное небо. Ему с трудом удалось сохранить вертикальное положение. — Он приближается, — прохрипел Марк. Донхек выпрямился, хотя сердце все еще безумно стучало о ребра — и вряд ли из-за одного лишь бега. Кашель разодрал его грудь изнутри, и Донхек согнулся, сплюнув в рядом стоящие кусты горькую мокроту. Рот наполнился неприятным железным привкусом. С трудом соображая, Донхек кинул взгляд ниже, туда, где поляну разделяла на две половины петляющая нить автотрассы, а рядом с ней, будто параллельная прямая, шла железная дорога. И хоть глаза застилал соленый пот, Донхек с трудом, но все же различил приближающийся поезд — маленькую светящуюся точку и короткую нить вагонов. С такого расстояния поезд больше напоминал детскую игрушку. Больше всего Донхека впечатлил виднеющийся вдалеке город — парень ожидал, что все вокруг них погрузится в кромешную темноту, хотя и светофоры, и редкие неоновые таблички, и бледный свет фонарей работали автоматически, запрограммированные заранее. Казалось, что в опустевшем городе будто до сих пор кипела насыщенная ночная жизнь. Марк не разделил его впечатлений. — Давай быстрее! — прикрикнул он и пустился в бега — прямо вниз по склону, к железной дороге. Путь ему освещал только бледный лунный свет. Донхек устало закатил глаза: грудь его до сих пор судорожно подпрыгивала, пришлось спускаться на ватных ногах , боясь поскользнуться на мокрой траве. Он понимал Марка — если поезд мчался им навстречу и не сбивался с пути, внутри кабины машинистка кто-то должен был находиться. Марк так стремительно мчался сквозь цветочное поле, будто от этого побега зависела вся его жизнь — и, кто знает, может, так оно и было. Но Донхек не мог так спешно следовать за ним, ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы переставлять ноги, и еще больше усилий, чтобы просто стоять. Вдалеке раздался еще один долгий, протяжный вой. Медленно нарастал отчетливый звук стучащих колес. Поезд приближался, как и навстречу Донхеку приближалась асфальтированная дорога. Марк обернулся лишь единожды — он практически запутался в ногах и едва не упал, но все же сохранил хрупкое равновесие, — и Донхек сначала увидел, как распахнулся его рот, прежде чем услышал его голос: — Мы должны остановить его! У Донхека не оказалось столько дыхания, как у него, чтобы возмутиться в ответ — он и ходил-то с трудом, не то что бегал. К тому моменту они выбежали на автомобильную трассу, оба запыхавшиеся, уставшие, едва соображающие. Волосы на затылке Донхека взмокли и прилипли к шее. Весь Донхек будто постукивал, как звенящий кимвал: пульс оглушительно бился в его висках, в его запястьях. Между автомобильной трассой и железной дорогой — глубокий ров и насыпь из щебня, крупные камни и сгнившие доски от бывших шпал. Донхек обернулся и увидел, что поезд стремительно приближался, постукивая колесами и сбрасывая скорость. Вдалеке железнодорожные пути расходились на параллельные линии. Ни Марк, ни Донхек уже бы не смогли добежать до вокзала — слишком велико оказалось расстояние. С территории школы они бежали не так уж и долго, а за это время старая электричка проделала путь куда больше. — Как мы его остановим?! — оглушительно закричал Донхек. — Я не знаю! — признался Марк. Он пошатывался из стороны в сторону и глядел на приближающийся поезд. — Но мы не можем его упустить! Кто знает, а вдруг этот поезд единственный такой! Мы не знаем, сколько людей осталось на этой чертовой планете, мы должны хвататься за все, понимаешь?! Конечно понимал, Донхек ведь не был дураком. Только он понятия не имел, как им следовало остановить мчащийся поезд, но у Марка, видимо, появилась идея. Он обернулся. — Хватай! — крикнул он, и Донхек успел только выставить в темноту руки. Винтовка оказалась тяжелой, хотя Марк держал ее так, словно бы та ничего не весила. Одним концом она стукнулась о камни, другим уперлась Донхеку в подбородок. — Я выйду на пути! Дай телефон! — Ты с ума сошел?! Ты что собираешься сделать?! — Спасти нас! Я собираюсь нас спасти! Давай телефон! — Марк поблагодарил его, как только получил телефон, и тут же врубил фонарик. — Сколько требуется поезду, чтобы экстренно затормозить? Донхек почувствовал, как в его теле, раздираемом кашлем и жаром, внутренности покрылись инеем. Заикаясь, он неуверенно ответил: — Все зависит от поезда, но метров семьсот-восемьсот. Марк вскинул голову, прикидывая расстояние — поезд, очевидно, был ближе этих семьсот-восемьсот метров, но времени на раздумья совсем не осталось; вдалеке быстро рос стук колес. И тогда Марк бросился к железнодорожным путям, взобрался по щебню и встал на деревянные шпалы, взмахнув рукой, в которой он держал телефон с включенным фонариком. — Что ты творишь?! — взвизгнул Донхек и сделал несколько шагов к железной дороге. Затея Марка — настоящее самоубийство. Поезд все увеличивался в размерах, из далекой, едва различимой точки он превратился в грозную, высокую машину — и он точно летел по ржавым рельсам. Донхек не мог и представить, чтобы кто-нибудь решился на подобное; у него самого не было столько храбрости. Марк не собирался сходить с железнодорожных путей, сколько бы Донхек ни пытался до него докричаться. Под ногами посыпались мелкие камни. Марк размахивал над головой телефоном с включенным фонариком. Донхек прокричал его имя: — Марк! Но Марк не сдвинулся с места. Яркий свет поезда упал ему на лицо, отразился в пустых глазах. — Марк! Щебень оцарапал руки. — Оно же тебя убьет! И в последний раз — громко и протяжно: — Марк! Донхек бросился на него, оттолкнувшись от рельсов; невзирая на боль, он вытянул руки, навалившись всем телом на Марка; лишь краем зрения он увидел, как стремительно, как же пугающе-стремительно на них мчался поезд; секунда — и поезд пролетел в считанных сантиметрах от них. На мгновение парни замерли в воздухе, и затем покатились по щебню. Мелкие камни вонзились в плечи, в ноги, в бока; Донхека несколько раз перевернуло, прежде чем он врезался спиной в бетонную плиту. Удар выбил весь воздух из легких, в ушах зазвенело, и через этот оглушительный звон послышался громкий стук колес. За уходящим поездом гнался ветер. В ободранных о щебенку ладонях адски пылал огонь, во всем теле ныли хрупкие кости. Донхек осознал себя разглядывающим звездное полотно неба; он не мог точно понять, терял ли он сознание или же нет, ведь ничего, кроме чернильного небосвода, он не видел. Где-то над головой шумела высокая трава. Донхекпопытался вдохнуть в легкие побольше воздуха, но почувствовал, как спину прострелила боль; тогда он принялся маленькими порциями вдыхать и выдыхать ночной воздух, пока жжение в ладонях не прекратилось. Он приподнялся и предельно осторожно пошевелил пальцами рук; несмотря на крайне жестокое падение, Донхек отделался лишь испугом и царапинами на ладонях, и невыносимой болью в спине. Сев на холодном бетоне, он огляделся, но в темноте смог различить только окружающую его высокую траву. Донхек попытался вдохнуть в легкие побольше воздуха. — Марк! — в испуге позвал он. Сначала послышалось неясное кряхтение, и только потом Марк ему ответил: — Здесь! Марк откинуло дальше, чем Донхека, и он затерялся в высокой траве; он уже пытался встать на ноги — в темноте Донхек увидел лишь его согнувшийся силуэт и больше ничего, даже лица не смог толком рассмотреть. Затем настала пленительная тишина. Поезд ехал дальше. Над головой проплывали безмолвные звезды. Донхек ощутил, как из глубин его тела поднялась жаркая злость. — Зачем ты это сделал?! — прохрипел он и рывком попытался подняться на ноги, но тут же охнул от боли. Марк ему не ответил — вместо этого он сделал несколько неуверенных шагов навстречу и протянул руку. Донхек долго размышлял, следовало ли ему принять помощь, а затем поднялся самостоятельно, невзирая на такую боль в спине, от которой сбивалось дыхание. — Я все еще жду от тебя ответа, — напомнил он и попытался отряхнуться, но в темноте не увидел пыли. Казалось, будто все тело стало грязным и тяжелым, будто мешок, набитый кирпичами. — Какой бес в тебя вселился? Это было самоубийством! Марк хранил паломническое молчание. Донхек шумно и устало вздохнул, и в боку резко заболело. Поморщившись, он вскинул голову и проследил путь одинокой звезды. Он не был глуп, далеко не глуп, и знал, что звезды не мигали ярким красным светом, похожие на вспышку кончика тлеющей сигареты во тьме. И тогда стало ясно, что не звезда неспешно пересекала небосвод. Донхек ткнул пальцем в небо. — Знаешь, я бы еще смог объяснить, почему поезд движется, даже если внутри никого нет, — проговорил он и заметил, как Марк шелохнулся и поднял голову, проследив за его взглядом. — Но уж точно не могу объяснить, почему этот самолет движется дальше. Разве он не должен, ну, не знаю… упасть? — Если он стоит на автопилоте, он не упадет какое-то время, — раздался голос Марка — впервые с того момента, как они оба избежали смерти. — Но рано или поздно… Не дослушав его, Донхек крупно вздрогнул. Его сильно испугала отстраненность Марка в его движениях, в его взгляде и сильнее всего — в его пустом голосе, но Донхек лучше других знал, что невозможно долгое время бояться неизвестности: рано или поздно ты сам у себя потребуешь спокойствия, даже если это спокойствие окажется больше похоже на безмятежность под крышкой гроба. — Это значит, что в любой момент нам на голову может свалиться огромная, многотонная железная конструкция, — хмыкнул Донхек. — Очень воодушевляет. Пропустив его слова мимо ушей, Марк огляделся и сказал: — Кажется, я потерял телефон… — Сомневаюсь, что он остался жив, — ответил Донхек, но тем не менее наклонился и пошарил рукой по земле. — Ты-то едва выдержал это падение, а телефон уж подавно… Пропустив его слова мимо ушей, Марк сказал: — Нужно выбираться отсюда. — Только, пожалуйста, давай не будем бежать, — предупредил его Донхек. — Ты что, атлет? Даже не запыхался… Они поравнялись только у поляны; догнав Марка, Донхек все же осмелился спросить: — Сначала все же скажи мне правду: почему ты стоял до последнего? Некоторое время Марк хранил молчание. Их штаны изгваздались в пыльце желтоватых цветов, но оба парня этого даже не заметили. Донхек уже и не верил, что Марк ему ответит, но неожиданно раздался неуверенный голос: — Я задумался и не увидел приближения поезда. Конечно, он отлично понимал, что подобный ответ покажется Донхеку крайне нелогичным — в конце концов, как можно было не заметить мчащийся навстречу многотонный поезд? — и потому Марк спешно принялся искать другие правдоподобные ответы, которые смогли бы с точностью описать его противоречивые действия, но тут до его ушей донесся странный звук. Марк вздрогнул, когда услышал, как Донхек прыснул со смеху. — Зрения у тебя, конечно, как у сокола, ничего не скажешь. Марк посмотрел на него с явным сочувствием во взгляде, и одна мысль поразила его сознание: в этом мире Донхек долго не протянет. Стараясь об этом не думать, Марк вскинул голову и вгляделся в темнеющий лес. От жестокого падения на острые камни все в его теле отдавалось глухой болью, поврежденная нога при каждом незначительном движении пускала по позвоночнику огненные искры. Марк пошел первым, лишь бы Донхек не увидел его перекошенного лица. Видимо, Донхек не мог долгое время молчать — уже через минуту он спросил: — Послушай, вот чисто теоретически, как считаешь, а если исчезли люди, то… не подумай неправильно, но… исчезли ли трупы? Марк застыл на месте. — Я все понять не могу, ты крайне глупый или чертовски гениальный? — Ну вот просто представь морг, какой-нибудь патологоанатом вскрывает тело… вот мы не знаем, в какое мгновение исчезли люди и исчезли ли одновременно, а самое главное исчезли ли все. Вот если бы вместе с патологоанатомом исчез труп, который он вскрывал, то… исчезнут ли трупы прямо из гроба? — Хочешь проверить? У тебя сейчас в крови как раз адреналина хватит. — Не, спасибо — отмахнулся Донхек, и до территории школы они дошли в полной тишине. Сколько бы Марк ни пытался не обращать внимания на Донхека, все же он заметил, как парень двигался, придерживаясь деревьев или неуверенно переступая с ноги на ногу, а потому передвигался он значительно дольше, чем сам Марк, и для каждого шага ему как будто бы приходилось прилагать намного больше усилий. Добравшись до парковки, Марк тут же направился к своему мотоциклу. Увидев длинный чехол для винтовки, он, наконец, вспомнил о ней и развернулся – и тут же его взгляд упал на длинное и темное оружие, зажатое в руках Донхека. Ничего не сказав, даже не поблагодарив его, Марк забрал винтовку и, убрав в чехол, молча протянул парню шлем. Не дождавшись, когда Донхек его заберет, Марк напомнил: — Я хорошо вожу. Донхек понятия не имел, что им следовало делать дальше. Их последняя надежда растворилась в воздухе, как и некогда в воздухе растворилось человечество. Они будто снова оказались в самом начале своего пути — потерянные, опустевшие и не ведающие, для чего они продолжали существовать в этой пустыне гробового молчания. Марк выжидающе взглянул на Донхека. — Садись давай. Я хорошо вожу, - повторил он. Донхек с недоверием оглядел мотоцикл. Двигатель мягко урчал, не так мурлыкающе, как двигатель в машинах, а скорее хрипло. Донхек прежде единожды и недолго катался на машине Лукаса — что было крайне опасно, — и как-то давно прокатился на багажнике велосипеда, пока Ренджун вез его в сторону торгового центра. Марк выжидающе посмотрел ему в глаза. — Долго будешь думать? — спросил он. Сам он уже давно восседал на мотоцикле, удерживая равновесие одной врезавшейся в асфальт ногой. Он был без шлема — его он отдавал Донхеку. — Я правда хорошо вожу. Донхек сдался. Застегнул шлем под подбородком и перекинул ногу. Было неудобно и все еще страшно. Когда они поедут, ветер будет бить со всей силы. Мотоцикл не сравнится со старым, ржавым велосипедом Донхека. Парень удобнее устроился за спиной Марка. И вдруг возник один очень важный вопрос. Куда. Девать. Руки? — Чего застыл? — раздался приглушенный голос Марка. Донхек неуклюже схватился за черную ткань его водолазки. Марк напрягся — его спина стала твердой, Донхек почувствовал это костяшками пальцев, — а затем он схватил руки Донхека и заставил обнять себя. Под ладонями оказался плоский живот. Донхек выглядывал из-за его плеча, когда они плавно поехали. В свете фар был виден лишь узкий клочок земли. Школа осталась позади. Донхек не был уверен, что посетит ее снова. Он, на самом деле, уже ни в чем не был уверен. Он разглядывал виднеющийся профиль Марка. Фонари изредка освещали его нахмуренное лицо. Он о чем-то думал, но взгляд его не сделался расплывчатым, он все еще внимательно следил за дорогой. Когда он привезет Донхека домой… что же будет дальше? Вопрос постоянно витал в воздухе и был несколько раз озвучен. Марк говорил, что им нужно найти других — тех, кто остался. Иначе зачем эта параллельная вселенная существует, если она несет в себе лишь две живые души? Когда они оказались в центре, Донхек начал тешить себя мыслями о том, что внутри заведений сидят люди, танцуют, смеются, живут насыщенной жизнью. Улицы, освещенные желтыми фонарями, все еще пустовали, но Донхек разрешил себе списать это на поздний час. Ложь не спасает, но ложь имеет удивительное свойство оттягивать самые болезненные моменты. Как и любого рода мысли. Едва Донхек переставал думать, в голове роились и множились незнакомые голоса. Все они шептали нечто ужасное, но пугающе правдивое, — а правду Донхек сейчас ненавидел больше всего на свете. Было страшно, ведь прежде Донхека такие мысли не посещали. Теперь, смотря на молчаливого Марка, в его сознании все больше и больше появлялось вопросов: какую цель несет в себе их существование? Человеческая жизни — она для чего? Существовал ли в ней какой-либо смысл? К чему им теперь спать или бодрствовать, если пустой мир нисколько не изменится, останется таким же неподвижным? Чем им следовало наполнить неожиданно возникшую пустоту? Остатками человеческой цивилизации никогда не будешь сыт; следовало отыскать цели, пусть и маленькие, пусть и крошечные, незначительные и на самом деле никому, кроме них двоих, уже не нужные. Неясная жизненная гонка, в которой все пытались преуспеть, не брезгуя идти по головам, в одно мгновение прекратилась. Донхеку больше не нужно было учиться, как и думать о будущем. Не нужно было переживать насчет поступления. То, что терзало его, отныне стало прахом. Жизнь повернулась так, что Донхек оказался к этому совершенно не готов. Он взглянул на Марка. Существовало ли что-то такое в его жизни до сегодняшнего дня, к чему бы он стремился? У него была вообще цель? Судя по тому, что он рассказывал, его гонка была еще опаснее. Марк не думал о будущем просто потому, что каждый день для него мог оказаться последним. В таком случае этот мир ему обязательно понравится. Если не уже. Мысли клубились в голове, как рой назойливых мух. Голова наполняла болью и звоном. Донхек рассматривал пролетающие мимо дома, в окнах которых горел свет. Потухнет ли он с наступлением нового дня? Донхек не знал наверняка. Широкая спина Марка защищала его от холодного ветра. Что же дальше, боже, куда приведет их путь? Скажи, Марк, не молчи… Почему ты и Донхек? Что же вас связывает? Параллельные прямые, что всегда подходили слишком близко друг другу — до расстояния атома! — но никогда не пересекались. Донхек прижался к тонкой ткани водолазки на Марке и на мгновение прикрыл глаза. Мог ли он вообще вообразить, что однажды они будут вот так лететь по пустым и темным улицам пригорода в сторону его родного дома? Даже в самых смелых мыслях... Донхек вдруг понял, что он не смог бы представить Марка настолько близко к себе. — Эй… Донхек оторвал голову от спины Марка. Он огляделся. Они остановились, но он этого даже не заметил. Слева вырисовывался родной дом — Донхеку показалось, он не был здесь так долго, словно пролетели месяцы, а не часы. В окнах не горел свет — его некому было включить. Донхек стянул шлем и вобрал побольше воздуха. Что-то распирало его, огромное, сокрушающее все тело, и Донхек почувствовал, как глаза предательски обожгли слезы. А в голове оставался лишь один вопрос: что же дальше, что же дальше?.. Под ногами скрипнули деревянные доски крыльца. Донхек достал ключ оттуда же, где оставил его, когда уходил. Еще утром Донхек ехал в школу с огромным желанием заручиться благословлением обиженного Ренджуна и стремлением найти парня с чуть шершавыми губами. И сейчас это казалось таким… мизерным? незначительным? в какой-то степени неправильным. Теперь у Донхека было лишь одно желание — выбраться из этого кошмара. И это может стать целью. Стать смыслом для того, чтобы просыпаться по утрам, чтобы встречать новый день, чтобы двигаться дальше, жить пусть и неполноценной, но все еще жизнью. Ключ в руках задрожал. Донхек из-за слез не видел замочной скважины. Марк не отходил от своего мотоцикла, словно собирался уехать, и едва Донхек подумал об этом, руки задрожали сильнее. Нет, Марк не должен уезжать. Он не может уехать! — Ты идешь? — дрожащим голосом спросил он, обернувшись. Марк вскинул брови. Он стоял прямо под бледно-желтым светом фонаря, и Донхек мог прочитать каждую эмоцию на его лице. — К тебе? — в его голосе прозвучало удивление. — А куда же еще? — Донхек попытался улыбнуться. На него наваливалась не только усталость, но и измотанность нервной системы. Тело дрожало, но не от ночного холода. Слишком много всего за один день. А сколько этих дней ждало впереди… Марк оглядел себя. — Возможно, мне следует отлучиться ненадолго, чтобы прихватить вещи. Донхек бы запротестовал, но все же кивнул. Сознание обжигали мысли о том, что Марк может не вернуться. Не потому, что он так захочет, а потому, что он просто исчезнет. — Если что, я оставлю дверь открытой, — сказал он. — Ты только вернись, хорошо?.. Ох, сколько же было надежды в этом голосе. Донхек захлопнул за собой дверь и прислушался к тому, как стих далекий вой мотоцикла. Марк уехал. На сердце стало тяжело. Но он вернется, обязательно, он не может не вернуться, — а пока следовало успокоиться. Он зажег свет, везде где только можно. На кухне тихо работал холодильник. Живот свело неприятной болью — Донхек долго не ел, но он вовсе позабыл о чувстве голода. Разогрел плиту. Нарезал помидоры, закинул на сковородку. Рядом положил жариться бекон. В кружке взбил яйца с мелко порезанной зеленью. Готовка отвлекла от тяжелых мыслей и принесла некое чувство безопасности — тонкое, как мыльный пузырь. Простое блюдо получилось на двоих — Донхек разделил яичницу по тарелкам и рядом положил горячие тосты. И, взяв в руки, понес в гостиную. Марк все еще не возвращался. Донхек вернулся на кухню за чаем. Жидкость обожгла язык. Донхек привалился к высокой тумбе и потягивал сладкий чай, посматривая на часы. Каждая минута тянулась вечность. Казалось, секундная стрелка просто издевалась над парнем. И наконец раздался дверной звонок. Донхек подавился горячим чаем — горло обожгло, и он закашлял. — Марк, я ведь говорил, что оставлю дверь открытой! Но дверь не открывалась. Донхек недовольно отставил кружку в сторону и вышел в коридор. Он был хорошо освещен. За полупрозрачным стеклом в двери рисовался темный силуэт. Едва различимый, но он все же был. Кто-то тихо стоял там, за дверью, и не шевелился. Донхек — тоже. Казалось, будто не шевелилось даже его дыхание. Сделать шаг он боялся — как и боялся застыть до такого состояния, что не сможет убежать. И вдруг силуэт пропал. Донхек смотрел на полупрозрачное окно, за которым был виден слабый свет далекого фонаря. Может, все это лишь галлюцинации. И, боже, лишь бы это было действительно так. Нет страшнее монстра на земле, чем человек. Из оцепенения вывел рев двигателя. Донхек вздрогнул, приходя в себя. Он кинулся к двери и распахнул ее в тот самый момент, когда Марк взбирался по ступеням на крыльцо. В руках у него была тяжелая спортивная сумка. Он застыл, удивленно посмотрел в глаза Донхека и прочитал в них животный страх. — Что случилось? Донхек смотрел ему за спину, и с каждой пройденной секундой становилось хуже. — Ты только что приехал? — спросил он. Марка не мог не насторожить этот вопрос. — Да, — медленно ответил он. — Что случилось? Донхек не знал. Если что-то и случилось, то не было ли это лишь плодом его уставшего сознания? Сдавали натянутые до предела нервы. Донхек, казалось, функционировал уже на резерве — неудивительно, что во всем он видел непонятные человеческие очертания. Быть может, поставь перед ним бетонный столб — и Донхек увидит в нем фигуру старухи. — Мне показалось, что здесь кто-то был. Марк шокировано уставился ему в глаза. А Донхек смотрел ему лишь за спину. Даже на улице не было так страшно, как дома. Казалось, каждый уголок жил собственной жизнью. Единственный оплот безопасности превратился в пугающее чудовище. И Донхек находился в его разинутой пасти.