Варан

Бешеная пляска золотистого огня в почерневшем от копоти камине успокаивала истерзанную душу. Закутавшийся в плесневелый плед, опустошенный из-за банки пива, Донхек сидел в кресле, подтянув колени к груди, и смотрел, как невыносимый жар лизал тощие дощечки. Впервые с момента попадания в этот мир его голова словно бы была заполнена вязким веществом, не позволяющим острым мыслям пронзать сознание. Только лишь когда приглушенные шаги Марка позади него пропадали чуть дольше, чем на несколько секунд, Донхек вздрагивал и испуганно разворачивался; но Марк оставался там же, где в тишине тонул звук его шагов. — Я не исчез, — в очередной раз сказал Марк. Он то уходил в комнату, то на кухню, то на улицу, но Донхек его слышал, и пока он мог его слышать, он ничего не боялся. Но стоило Марку остановиться, как сознание Донхека взрывалось паникой. — Я не исчезну, Донхек. — Никогда? Глупая, слабая надежда в хриплом, пьяном голосе Донхека эхом отразилась в пустующей грудине Марка. — Никогда. То была странная вера; Марк не мог обещать Донхеку то, в чем не был уверен сам. Законы Вселенной были ему неведомы. Едва выстраивающаяся логическая цепь тут же рвалась на звенья, ударяясь о реальность. О реальность, не имеющей никаких законов, правил или хотя бы рамок. Никто из них не знал, где же пролегала граница миров. Может, они подошли к самому краю, а может, они не приблизились ни на метр. Сейчас для них не существовало ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, которое они творили сами. Захотят — остановятся, возжелают — и продолжат идти вперед. За спиной, вспыхнув белым шумом, зазвучали шорохи радио. Донхек встрепенулся, навострил уши и повернул голову. Марк встретился с ним взглядами. Между ними, как между двумя наэлектризованными палочками, искрилась ослепительная нить тока. Радио, наконец, вытолкнуло из себя музыку. Прежде Донхек не понимал, как же он скучал по тому, что в той, прошлой, жизни окружало его. Радио или тостер, телевизор или солнечные фонари в саду, — и теперь все это вызывало в нем глубокое чувство тоски. Как жаль, что он не успел насытиться. И теперь все, что происходило с ним, напоминало смерть. Донхек прожил недолгую жизнь — и все еще не гордился своим путем. Тяжелое, как валун, ощущение сдавило грудь, разрушило дыхание. Если Донхек вернется, он все исправит, правда… Если он вернется, он смахнет с домашнего радио пыль и поставит в гостиной, он сделает тосты в старом тостере — плевать, если подгорят или же обуглятся, — или выйдет в сад и сядет меж цветов, окруженный воткнутыми в землю фонарями на солнечной батарее. Он будет проживать каждую новую минуту так, чтобы в конце своей жизни ни о чем не пожалеть. Марк настроил радио на волну одной лишь музыки, и теперь обшарпанная коробка, которую они именовали общей комнатой, наполнилась звуками голосов, гитар и барабанов. Донхек облегченно выдохнул и присел на подлокотник кресла. Он не понимал, почему впервые почувствовал себя как дома. Старый мотель был забыт задолго до исчезновения людей, где-то под ногами хрустело разбитое стекло, в холодильнике остались лишь банки пива и консервы, хоть Марк и отлучался утром в ближайший магазин, пока Донхек спал. За окнами бушевала вьюга и ее завывания были слышны даже сквозь громкую музыку. И все же Донхек не мог объяснить странное чувство спокойствия, которым наполнились его вены, как реки по весне наполнялись водой. — Ты в порядке? — раздался глухой голос Марка. Он почти шептал, словно боялся спугнуть едва пришедшего в себя Донхека. — Ты плачешь. Донхек удивленно прикоснулся ко влажным щекам. От соленых капель защипали мелкие порезы на коже, — но то было столь неважно, что Донхек не обратил на это должного внимания. Вместо этого он всхлипнул да прикрыл глаза, вслушиваясь в медленную, тихую, как дыхание, музыку. — Я просто… подумал о том, что было раньше, — Донхек качнул седой головой. — Я бы хотел все изменить. Я только сейчас осознал, что постоянно бежал от обычной жизни в поисках чего-нибудь получше и не заметил, как все пропустил. Теперь же хочу только и делать, что насыщаться каждым мгновением. Пусть не поступлю в колледж или… ничего не добьюсь. Начинать новый день с хорошего настроения — уже достижение. Некоторые не умеют даже этого. Марк отвел взгляд в сторону. Что-то мелькнуло на дне его глаз, похожее на сожаление. Донхек за несколько дней научился немного понимать его, читать, как запрещенную книгу — по одной страничке в день. Сейчас он винил себя. Потянувшись вперед, Донхек уверенно сказал: — Марк, я не хочу, чтобы ты продолжал думать, что как-то повлиял на то, что происходит с нами. К сожалению, ты не Бог этого мира, все, что происходит, лишь злая шутка сошедшей с ума ведьмы. — У тебя есть мечты, Донхек, — спокойно ответил Марк, так и не взглянув в его сторону. — Меня именно это пугает. Мечты — хрупкий хрусталь, они же ломаются быстрее всего. Я просто не хочу, чтобы ты возлагал надежду выбраться из этого мира, ведь есть вероятность, что мы останемся здесь навсегда, понимаешь? Мечтать — все равно что сшить себе крылья да в момент полета позабыть о том, что они перевязаны нитями. Все равно что сделаться слепым в мире, где все бывают лишь зрячими. — Разве… — Донхек поперхнулся возмущением. — Разве у тебя нет чего-то такого, чего бы ты неистово хотел? Чего-то такого, чего не было у тебя, но что бы ты представлял своим? Марк скользнул по нему заинтересованным взглядом. Было нечто такое на дне его глаз, чего прежде Донхек не видел. Ко влажным щекам прилила кровь, окрасила медную кожу мягким румянцем. Между ними тлел воздух. В особенности когда они столкнулись взглядами. Это было напряжение, возросшее до прежде недосягаемого предела. Донхек почувствовал знакомое покалывание внизу живота, дрожь длинных, узловатых пальцев. Окатило острое, как лезвие ножа, чувство дежавю. — Вальс, — наконец, ответил Марк. Взгляд его все еще упирался в лицо Донхека, как дуло пистолета. — На школьных вечеринках я завидовал парням, которые могли спокойно подойти к кому-то и пригласить на танец. Мне казалось, никто не захочет танцевать с таким идиотом, как я. Вальс — это очень красиво. Опустив темную голову, он устало выдохнул. Донхек скинул плесневелый плед с плеч, и тут же морозный воздух скользнул вверх по его телу. Не отдавая себе никакого отчета, он сократил жалкое расстояние между ними, подошел так близко, как никогда прежде. Он был чуть ниже, меньше, Марк навис над ним, как волна цунами, — Донхек мог только смотреть на то, как она приближалась, темная, сокрушительная. У Марка был такой же потемневший взгляд. — Ты пьян, Донхек, — Марк попытался отстраниться, но Донхек схватил его за руку; он сам удивился тому, как отчаянно двигался в унисон с отчаянным Марком. Впервые он предстал перед ним не таким сильным, каким пытался казаться. — Я не пьян. На самом деле, там в банке осталось чуть меньше половины. Никогда не понимал, чем пиво так нравится людям. По мне так это какое-то издевательство над вкусовыми рецепторами. Я вообще впервые попробовал соджу только на весенней вечеринке, Ренджун принес. И мы, как всякие подростки, выпили немного за школой. — Не понравилось, верно? — Конечно же, — согласился Донхек, поморщившись. — На самом деле, я сделал это только для того, чтобы напиться и не обращать внимания на то, что происходит в будке поцелуев. Если ты помнишь, я… — Помню. Тебе не нравятся девушки. Улыбка у Донхека была слабая, смущенная. — Не просто «не нравятся», — он вскинул руку, которой коснулся ломких окрашенных волос. — Мне кажется, глубоко в душе я их ненавижу. — Ненавидишь, — Марк задумчиво перекатил слово на языке, как если бы давно съел кровавую мякоть черешни и до сих пор не выплюнул кость. — Почему же? Донхек неуверенно повел плечом. — Не знаю. Просто понимаю, что никогда не интересовался ими. Если честно, поцелуй с ними — как пытка. Мне очень повезло, что тогда в будку пришел тот парень. Казалось, поцелую еще одну девушку — и точно сойду с ума. А он… как будто зажег во мне что-то. Мне даже на мгновение показалось, что он пришел не для того, чтобы проверить себя, а пришел именно ко мне, хотя, — Донхек усмехнулся, приподняв уголок губ, — и это может быть лишь тем, что я хотел видеть. Сейчас мне кажется, что это глупо. — Если мы вернемся, ты будешь его искать? Голос Марка прежде никогда не звучал слабой надеждой, такой тонкой, какой была леска в любимой удочке отца. Донхек в одно мгновение ощутил, что Марк знал о ситуации даже больше, чем о ней знал сам Донхек. Как если бы он находился в той будке, как если бы именно он был тем парнем, которого Донхек остервенело целовал, как если бы именно он заставил внутренности гореть невыносимым огнем. Но это было просто невозможно, ведь Марк все еще ненавидел его, помнил Донхек. Но теперь все менялось. И менялось так стремительно, как если бы они в одно мгновение отбросили маски, им к лицу неподходящие. Оголили раны, показали неумелые, самодельные швы, заживающие кое-как рубцы, совпали на месте царапин, ссадин и ожогов. Рассказали о боли, тягучей, отдаленной, как эхо, или же ошеломительной, от которой перестает хватать воздуха. И только таким образом сделались ближе. Так близко, что теперь Донхек не представлял жизни вдали от Марка. Незнакомые чувства окатили его холодной волной. По спине пробежался озноб, стылый воздух раскрошившимся льдом наполнил грудь при следующем судорожном вдохе. Осознание вбилось в него острым лезвием нержавеющей стали. Глаза Марка были как два бездонных колодца, темные да глубокие. Когда вышло время для ответа, Марк обернулся и, наклонившись, повернул кнопку на древнем радио. Молодежная музыка оборвалась на припеве, и комнату наполнили звуки рояля, скрипки и флейты. Вернувшись к Донхеку, Марк неуверенно коснулся его прижатой к бедру ладони. Кожа к коже, жар к жару. Теперь все, что делал Марк, воспринималось через другую призму, как если бы кто-то сделал Донхека зрячим в мире, где все были слепцами. Ведь так Марк говорил? Донхек мечтал, что в будущем он познает любовь, больше похожую на подарок. Неважно как, но он ее заслужит. И теперь все его мечты разбивались, как тонкое стекло. То, что преподносила ему судьба, было больше похоже на испытание. Не любовь, а тягость. Рука Марка осторожно скользнула к талии Донхека, пальцы прикоснулись к тонкой ткани одежды. Резко сократилось то последнее, что искрило между ними. Донхек прежде никогда не танцевал вальс, но он был уверен, что раньше никто не стоял столь близко друг к другу. Так близко, что шумное, влажное биение сердец сливалось в одно. В темноте пустой головы вспыхнул сигнал об опасности. Не тот, что призывал убегать или нападать. Скорее тот, который настойчиво вопил: «Отчего же твое сердце взрывается, как бомбы?». Дыхание Марка коснулось щеки. Если он заметил дрожь, охватившую все тело Донхека, то просто не придал этому никакого значения. Перекатываясь с ноги на ногу, они пытались танцевать. Только Марк — не умел, а Донхек — позабыл. Пальцы его впились в плечо, ладонь, вложенная в другую, вся взмокла. Марково дыхание уже коснулось шеи. — Я не стану искать, — выдохнул Донхек. И тут же вонзил взгляд в потолок, раскрыл шею. Губы Марка едва не касались его ключиц, но их касалось жаркое дыхание. — Я должен, но я… — он ничего не мог объяснить Марку, но он чувствовал острую необходимость сделать это. Словно Марк был не просто вовлеченным, он — главный герой сей повести. С него все началось и им же все закончится. — Мне очень тяжело объяснить это. Впервые Донхек почувствовал жгучую вину перед Марком, как если бы прямо сейчас он предавал его. И то было странным ощущением, таким же странным, как легкое чувство влюбленности в него. Все казалось похожим на испытание. Очередным, тяжелым, едва осмысленным. Как если бы кто-то заставил. Как если бы кто-то в попытках править миром научился править чувствами, над которыми ни один человек не имел полной власти. И теперь переключал их, нажимая на кнопки, вытягивая нити из прежде цельного полотна. Захотел — и преобразил ненависть Марка в трогательную заботу. Возжелал — и заставил Донхека пасть под натиском высокого чувства. — Не объясняй, если не хочешь, — сказал Марк. Столь тихо, что Донхеку пришлось повернуться на его голос, выловить его среди плавной классической музыки. Он почувствовал, как губы Марка мягкостью вонзились в его щеки. Они все еще находились в пугающе-сладостной близости. Вот уже могли слиться, стать единым целым, раствориться друг в друге. И когда Донхек разрушил последние хрупкие границы, — развернулся, отстранился, слепо потянулся к тонким, бледным губам, и теперь уже это не было от того, что тело разбивалось панической атакой, Донхек был пьян, но пьян любовью, — и когда Донхек сделал это, Марк в его руках просто растворился. Все случилось именно так, как он того боялся. Моргнул, один раз, второй, в руках было пугающе пусто. Перед глазами — могильная темень. Резко в нос забился запах отсыревшего дерева и пыли. Руку вытяни — да не увидишь ее очертаний. Темно так, как если бы Донхека напрочь лишили зрения. Темно и явно тесно, как в гробу. Донхеку стоило огромных усилий удержаться от пронзительного крика. Его тело сжимали деревянные прутья, макушкой он уперся в стену. От бешено забившегося сердца ухудшился слух. Здесь кто-то есть? Донхеку казалось, он различил топот тараканов да плетущуюся нить паутины. Кроме его судорожного дыхания не существовало никаких звуков. Это была смерть? Неужели она подкралась к ним незаметно, спутала сознание, вонзила лапы в их тела в момент их наивысшей слабости? Глумливая, глупая смерть, от которой они не сумели убежать. Донхек зацепился за дерево, под пальцами задрожали хрупкие полки. Зазвенело стекло, совсем не полое, а словно бы наполненное водой. И таким образом поднялся на ноги. Сделал первый осторожный шаг в сторону. Было темно и тихо, так тихо, что было слышно, как в венах бежала горячая кровь. Пальцы нащупали покрытое пылью горлышко бутылки. Потянув на себя, Донхек от неожиданной тяжести выронил емкость, и стекло, ударившись о пол, разбилось, разлетевшись на осколки. Все затихло. Даже прежде шумное дыхание Донхека. И вдруг застучали тяжелые шаги, с деревянного потолка посыпались пыль да нити паутин. — Донхек? — Марк! — завопил Донхек ему в ответ. Шаги зазвучали прямо над головой, а затем Марк бросился в сторону. Где-то вдалеке с глухим скрипом отворилась дверь, Донхек обернулся и увидел линию света сквозь бесконечные винные полки. Когда же Марк настиг его, Донхек необдуманно бросился к нему в объятия, обвил шею да уткнулся носом в ключицы. Марк покачнулся, но удержал его. Его пальцы неуверенно коснулись линии спины. Мгновение, одно, второе, — и Донхек смущенно отстранился. Руки только все еще держал в его, сухих и горячих. Теперь, когда подвал наполнился бледным светом, Донхек обвел взглядом помещение. Оно было большим, наполненным бесконечным лабиринтом винных полок, на некоторых косых перекладинах лежали потемневшие от пыли бутылки. Сделав шаг в сторону, Донхек услышал, как под подошвой кроссовок хрустнуло стекло. — Значит… — неуверенно протянул Донхек. — Значит?.. — Мы можем перемещаться… в пространстве?.. — На мгновение я подумал, что ты исчез окончательно, — напряженно выдохнул Марк. На самом деле он до сих пор выглядел испуганно, даже хуже, чем выглядел Донхек. Человек же ко всему привыкает, даже к самому плохому, и Донхек тоже привык. Казалось, в его голове что-то перемкнуло; он понял: будешь долго бояться — и сам не заметишь, как растеряешь всякий страх. Даже страх перед смертью. — Я бы не пережил этого. Почему-то от его слов у Донхека потеплело на душе. Он улыбнулся, но тут же сделался серьезным. — И все же, происходит какая-то чертовщина. — Червоточина. Донхек взглянул на него, вопросительно выгнув бровь. Марк, вероятно, не видел в темноте его лица, и все же он продолжил: — Искажение пространства. Ты был в общей комнате в мотеле, — он взглянул наверх, — а затем оказался в винном погребе. Вероятно, мы можем перемещаться на расстояния куда больше, чем сейчас. — Насколько больше? Другой дом? Другая страна? Другая Вселенная? — Если ты не заметил, мы уже находимся в другой Вселенной, — напомнил Марк. — Страшнее искажения пространства только искажение, — он запнулся, — времени… Представь в одно мгновение оказаться в самом начале своего пути. В день, когда ты родился… Или в день, когда ты умрешь. — Или в день, когда мы ошиблись. Оба они единовременно вздрогнули, и Донхек продолжил: — Он ведь это пытается сделать? Нацепить на себя неудобную шкуру Бога, возложить на плечи Его обязанности… и показать нам, где именно мы допустили оплошность. Если это действительно так, то что-то мне подсказывает, что мы не просто испортили его жизнь, мы ее сломали, как спичку. Даже не надломили, а разорвали на части. — Думаешь, он сделал из своей мести смысл жизни? — Я не знаю, — честно признался Донхек. — Это лишь догадки; в конце концов, все, что я знаю о нем — лишь его имя. Но если это правда, то он будет играть до последнего. Теперь уже он будет ломать наши жизни, как это сделали мы. И, если он достаточно умен, он нас не убьет. Он заставит нас жить дальше. А мы уже будем… глубоко внутри совершенно мертвыми. В одно мгновение свет позади Марка потух и винный погреб наполнился могильной темнотой. От неожиданности Донхек прижался к Марку, необдуманно, неосознанно, как если бы только рядом с ним чувствовал себя в относительной безопасности. И спустя секунду сделалось светло, как днем. Пыльные, треснувшие лампы, мигнув вспышкой, зажглись над головой искусственным бледным светом. Никто, ни Донхек, ни Марк, не притрагивался к выключателям, они даже не знали, где те находились. — Он… — голос Донхека был тихим, едва различимым. — Думаешь, он нас слышит? Марк повел плечом; Донхек не увидел, но почувствовал. — У него ведь есть сердце ведьмы, — ответил Марк. — Это ее мир, — и тогда он закричал. — Эй, Джено! От оглушительного голоса Донхек поморщился. Вязкий крик, задрожав, застыл в тишине. Секунду ничего не происходило, две, три, — а затем прямо над головой, перегорев, лопнула лампа.