Варан

— Мы приехали. Марк увидел, как Донхек медленно, пытаясь справиться с отвратительным ощущением тошноты, разлепил глаза и приподнял серебристую голову. Он был пристегнут ремнем безопасности, хотя Марк сам уже давно этого не делал. Его руки держались за живот — вероятно, он чувствовал боль, ведь побледневшее лицо Донхека исказилось, губы скривились, а между бровей пролегла глубокая складка. — Почему мы здесь? — сипло спросил Донхек. Казалось, его вот-вот стошнит. Марк посмотрел вперед. Перед ним высилось здание железнодорожного вокзала. Хрупкое человеческое сооружение из бетона и стекла. Он подумал, так будет справедливо по отношению к Донхеку, который терпеть не мог разъезжать на машинах. Потянувшись к кнопкам, Марк опустил стекла машины до упора, и тогда салон автомобиля наполнился чистым, морозным воздухом. Снег, выпавший вчера, уже успел растаять. — Дай мне время, — попросил Донхек. — Ничего не спрашивай. Он прикрыл глаза. Дыхание его было глубоким и шумным. Казалось, от его лица отхлынула вся кровь, столь кипенно-белым оно было, как чистое, незапятнанное полотно. Марк принялся ждать. Вокзал окружала огромная площадь, прежде наверняка заполненная машинами и нескончаемым потоком людей; теперь же здесь было пусто. Цвета светофора переключались без какой-либо надобности. Прежде нескончаемый гул целой цивилизации, ошибочно называемой высокоразвитой, преобразился в гнетущую тишину. Не осталось даже птиц, неизменно поющих по весне. Даже треск цикад исчез; для Марка их фоновое присутствие всегда означало скорейшее наступление жаркого лета. Донхек вытянул руку, но так и не раскрыл глаз. Затем — вторую, и затем взмахнул обеими в воздухе. Чуть поменял положение головы, но резко замер. И уже потом прошептал: — Кажется, все прошло, — огласил он. И вот тогда взглянул на Марка. — Автомобильные поездки для меня… — Знаю, — перебил Марк. — Это настоящее испытание. Но это нормально, так что тебе нечего бояться. Идем. Он вышел из машины. Бледное солнце застыло над их головами; было видно, как жаркое марево клубилось у нагретого асфальта. Донхек неуверенно остановился у капота машины; он закрыл за собой дверцу, словно верил, будто кто-то мог выкрасть автомобиль. Здание вокзала было сконструировано так давно, что явно нуждалось в реставрации. Только теперь никому не было до этого дела. Взбираясь по ступеням, Донхек не сводил взгляда с косой крыши; он все думал, что вот тот кусок бетона, покрытый глубокими трещинами, точно свалится на его голову именно тогда, когда он застынет у тяжелых дверей. Марк первым скользнул в прохладную тень сооружения, и его поглотила темнота. Первое, что бросилось в глаза — пустующее место охранника за широким дубовым столом. Донхек заметил, как Марк нагнулся над большим экраном монитора, на котором обязательно должны были транслироваться записи с видеокамер. Так он убеждался, что они были в одиночестве. В голову хлынули воспоминания: здание торгового центра, сотворенное из стекла и кафеля, звон в ушах от оглушительного выстрела и странная уверенность в глазах Марка, во всей его позе, во вскинутой руке, в которой был зажат пистолет. Холод пробежался по спине Донхека, заставил вздрогнуть. Тогда они нутром чувствовали чужое присутствие. Сейчас же Донхек не мог сказать в точности, что же с ним происходило. Быть может, он растерял всякий страх от того, что напрочь отвергал его, а может, его первородные инстинкты — те самые, которыми пользовались их далекие предки в бою с хищниками, — просто-напросто отказывались работать. У Марка вся жизнь была связана с опасностью, он был лучше натренирован. Именно поэтому он сказал: — Здесь никого нет. Правильнее было бы сказать, что здесь не было Джено, — ведь, в конце концов, во всем мире никого не осталось. Его голос, достигнув высокого, недосягаемого потолка, отразился звонким эхом. В мире, где все было наполнено тишиной, даже звук шороха походил на грохот сходящей снежной лавины. — Значит, поезд… — неуверенно сказал Донхек, вцепившись в лямки рюкзака на нем. Прямо перед его глазами высилось огромное работающее табло. Поезд на Сеул должен был приехать через полчаса. Огнем горящие цифры остались в подкорке ускользающего сознания. Однажды они уже видели стучащий колесами поезд — и едва не умерли под его несокрушимой массой. Тогда только непонятно откуда взявшийся героизм Донхека спас их от неминуемой гибели. Донхек обернулся и спросил: — Ты уверен, что это не представляет опасности? Будь они в самом начале своего пути, в тот самый первый день, когда они только оказались в опустевшем мире, Марк бы обязательно поморщился от столь глупого вопроса. Ведь в Донхеке его бесило все, начиная от поведения, заканчивая, вероятно, внешностью. Но спустя столько дней — Донхек начинал сбиваться со счета времени, сегодня был четверг? или же наступила пятница? — спустя столько дней что-то между ними, прежде туго натянутое, как тетива лука, разлетелось вдребезги. И теперь они оголяли раны так часто, что просто позабыли, что сплошь состояли из шрамов прошлого и незаживающих рубцов воспоминаний. Может, то было естественным. Рано или поздно Марк бы открылся ему, даже если всю жизнь до этого только и делал, что ото всех скрывался. Люди не могут долгое время находиться наедине с собой. Даже Цирцея — в конце концов богиня! — просила у отца свободы*. Донхек взглянул на Марка. Они столкнулись, и всякий раз это походило на притяжение галактик. Раньше — на нападение и отступление. На лице Марка проскользнули эмоции, которые Донхек в точности не мог распознать, но это не было злостью или раздражением. — Я не могу быть уверен в том, что не в состоянии контролировать, — наконец, ответил он. — Но если случится что-то плохое, я… «…обязательно защищу тебя», мысленно закончил за него Донхек. Его сердце в это же мгновение ударилось о прутья ребер, да с такой силой, что на мгновение Донхек охнул от боли. Это была фраза, принадлежащая всякому герою в его любимых фильмах. «Мир будет рушиться у нас на глазах, а я твои закрою да сотворю новую реальность, и ты никогда не увидишь разрухи и хаоса. Я защищу тебя ото всех бед». В любой другой ситуации Донхек бы отмахнулся или же засмеялся; он всегда считал, что в его обычной жизни такие фразы никогда не прозвучат; но ежели же прозвучат, то лишь как пустые слова. Теперь же было не до шуток. Давно откинув в сторону смех, они откинули и обещания, которые не смогут сдержать. Если Марк говорил Донхеку, что обязательно защитит его, то это было правдой. В мире, однако, не бывало правды абсолютной, но словам Марка Донхек верил как в нечто неизменное, вечное. Как в нечто такое, в существовании чего он никогда бы не усомнился. — Просто не отходи далеко от меня, — сказал Марк, пытаясь отмахнуться от неловкой тишины между ними. В холле вокзала было прохладно и светло, и каждое вырвавшееся слово ударялось о мраморные стены звучным эхо. — А теперь давай выйдем на перрон. Перрон представлял собой широкую каменную платформу, возвышающуюся над железнодорожными путями. Ближе к зданию росли раскидистые, но аккуратно подстриженные деревья с зеленой кроной, больше похожей на сияющую полусферу. Вокзал был тих и пуст. У самого края площади стоял скоростной поезд, следующий в Тэгу. В обычное время, время человеческое, автоматический механизм был причиной раздвигающихся дверей; вероятно, так было и сейчас. Донхек уставился вглубь поезда; окна его были черны, покрытые специальной солнцезащитной пленкой. Казалось, вот сейчас выйдет контролер и начнет проверять билеты и документы; но этого не случилось. Поезд все еще был бессовестно раскрыт, зияющий черными провалами. Когда Донхек обернулся, он увидел, что Марк смотрел на дисплей телефона. Они уже давно их не использовали, и все же Донхек спросил: — Что ты делаешь? — Через минуту этот поезд должен уехать, а на его место приехать наш. — Мы поедем прямиком в Сеул? Марк не спешил отвечать. Его телефон скользнул в задний карман джинс. — Будет лучше, если сначала мы поедем в мою общину. Может, там мы найдем некоторые ответы. К тому же, нам нужно больше времени, чтобы… чтобы ты вспомнил, как жил в Сеуле. Мы должны найти театр.  На самом деле, Донхек услышал громкий, отчаянный крик, который Марк безуспешно давил в себе. Никто из них не хотел встретиться лицом к лицу с собственными ошибками. Сколько их за всю жизнь было сделано? Бессчетное количество — и за всякую из них нести наказание, как крест на хрупком позвоночнике? Ошибки выточили их, вылепили, изваяли из золы и пепла. Донхек был уверен, что Джено ошибался наравне с ними, если не чаще. Это была черта любого человека; непогрешимых просто не существовало. Следовало лишь принять этот неоспоримый факт, но Джено решил иначе. У него было сердце ведьмы и он справедливо мог называть себя Богом.  Донхек услышал, как шестеренки слаженного механизма наконец-то пришли в движение. Резко развернувшись, он застал момент, когда дверцы поезда с грохотом закрылись. Заработали внутренности, Донхеку неизвестные детали поезда, даже через чернь оконную было заметно, как в салоне вспыхнул свет.  А затем поезд привычно тронулся с места. В кабине машиниста никого, конечно же, не было. Тяжелые колеса покатились по тонким железнодорожным линиям, точно по венам разлилась кровь. Вагоны, перекатываясь, исчезли вдалеке, ничего не оставив. Тогда-то Донхек потрясенно выдохнул: — Ох… — А вот и наш, — тут же за спиной огласил Марк.  Рельсы издавали трескучий звук. Поезд приближался к ним, сбрасывая скорость. Его передняя кабина больше походила на отполированную пулю. Донхек все не мог поверить собственным глазам. Словно наполненный искусственным интеллектом, а не слабым человеческим вниманием, поезд остановился аккуратно у таблички «первый вагон» — и тут же его двери разъехались в сторону. Тогда-то все утихло. Ни Марк, ни Донхек не спешили приближаться.  — Выглядит… не совсем безопасно. — Скорее совсем не безопасно, — подтвердил Донхек. — Но тот поезд уехал и с ним ничего не произошло. Марк поравнялся с ним. Донхек вздрогнул, когда почувствовал, как его рука аккуратно коснулась чужой ладони. Марк переплел их пальцы.  — Значит, идем? — спросил он. — Да, — «куда угодно», имел Донхек в виду.  И тогда они зашли в поезд. Их шаги утонули в мягком, но тонком покрытии. Марк пробирался вдоль сидений. Донхек молча шел за ним, как за путеводной нитью. Все внутри было привычным, оставалось обыденным, неизменным. Никаких отличий, даже самых незначительных. Марк остановился и огляделся. Он был напряжен, но Донхек видел, как медленно, слой за слоем, он расслаблялся. — Все в порядке, — огласил он. — Мне кажется, мы спокойно доедем до Сеула. Донхек занял место у окна, возложив на ноги потертый, исхудалый рюкзак, и тут же пристегнулся, как делал это всегда. Он не был из тех, кто вечно испытывал судьбу; в особенности в этом мире, где он был не властен над собственной жизнью. Джено следил за ними, и это было так ясно, как небо в погожий день. В его руках — кукловода нити, которые он искусно дергал, подстраивая законы мира так, как ему того хотелось. Жизнью пренебрегать могли лишь люди, ошибочно считающие, что в любом из миров они занимали место, которое им никогда не принадлежало по праву. И один из таких людей сидел рядом. Донхек потянулся к Марку. — Пристегнись, — он щелкнул замком. — Не искушай судьбу.  Марк остался молчалив. А потом он улыбнулся; до того неуместно, что Донхек так и замер, рассматривая его растянувшиеся тонкие губы.  — Я ведь бессмертен, разве ты забыл?  — Не стремись к смерти, — предупредил Донхек. — Бессмертен ты или же нет, а умирать всегда страшно.  Марк фыркнул. И на том их нескладный разговор прекратился. Где-то глубоко и далеко нарастал, приближаясь, грохот металлических механизмов. Над головой зажужжали вспыхнувшие лампы. Через мгновение они услышали, как двери захлопнулись, и тогда в салоне воцарилось абсолютное беззвучие; Донхеку показалось, что он различил неразборчивое биение сердца сидящего рядом Марка. У самого него в венах взрывался пульс. И тогда поезд толкнулся. Плавно и медленно, но Донхек почувствовал это всем телом. Он и сам не заметил, как испуганно вцепился в перевернутую ладонь Марка. Взгляд его заблуждал по удаляющемуся вокзалу.  — Видишь, все хорошо, — раздался голос Марка. Донхек увидел стены привокзальных гаражей, разукрашенных разноцветными граффити. Поезд набирал скорость, перекачиваясь из стороны в сторону. Парню ничего не осталось, кроме как согласиться: — Ты прав, все хорошо. Но он так и не смог избавиться от острого предчувствия, вспарывающего его грудь тонким, заточенным лезвием ножа. Он избавился, отмахнулся от неутешительных мыслей, но его голову наполнили картины ужаса: перевернутые, сошедшие с рельс ржавые вагоны, какие их рисовали сетевые художники. Громадные машины, созданные людьми и людьми же покинутые, в фильмах-катастрофах нередко становились убежищем для мелких грызунов, одичавших собак и сбившейся в кучу группы выживших, потерявших всякую порядочность ради собственного спасения. Когда Донхек наконец-то нашел в себе силы оторвать взгляд от растянувшихся за городом полей и леса, он увидел, что Марк беззаботно спал, склонив голову к плечу. Донхек рассматривал натянутые связки его шеи, паутину синих вен и, он был уверен, приложи к коже руку — и почувствуешь мерное биение жизни в его артерии. Свернувшись, сделавшись меньше, Донхек прижался к его теплому боку. Взгляд его блуждал по небу, полному кучерявых облаков, и по верхушкам высоких деревьев. Чувство спокойствия сизым дымом наполнило его грудь. Ненадолго, лишь на короткий миг, — и следом же Донхек отмахнулся от обманчивого ощущения. Пока Марк спал, Донхеку следовало оберегать его чуткий сон. Последние несколько дней, полные бодрствования в ущерб здоровью, оставили под его глазами темные круги. Так они и сидели. За окном пролетел очередной город, поезд несколько раз останавливался, раздвигая тяжелые дверцы, и столько же раз захлопнул их. Медное блюдо солнца скатилось к краю горизонта, жарким маревом заклубилось между могучих стволов деревьев. Единственный раз Донхек вздрогнул от испуга и прижался к толстому стеклу; в момент, когда поезд покатил тяжелые колеса по тонким рельсам длинного моста, висящего над широкой рекой. Вода в водоеме была золотистая, переливающаяся, точно под брюхом поезда разверзлась адская пучина.  Донхек обернулся к Марку. И так и остался лежать, рассматривая его спокойное лицо. Дыхание его было глубоким и бесшумным. Руки, ладони и пальцы наполнились невыносимым желанием прикоснуться к мягкой, светлой коже, но вместо этого Донхек не двигался с места. Он все еще боялся спугнуть его сон. Так, рассматривая его лик, Донхек не заметил, когда же Марк уставился на него в ответ. К тому времени его взгляд изменился, сделался чистым и ясным. Застыв, Донхек подавился удивленным возгласом. И тогда-то жар прилил к его лицу. Резко отвернувшись, он громко сказал: — Вау, там зажглись звезды! Звезд, конечно же, все еще не было на темнеющем у горизонта небосводе, но Марк не стал проверять его наглую ложь. Вместо этого Донхек почувствовал, как он вытянулся в мягком кресле, и услышал, как хрустнули его кости. Чтобы избавиться от неловкой тишины, Донхек спросил: — Может, ты хочешь есть? Я нашел свежие булочки в шкафчиках обслуживающего персонала и немного сока. Могу принести.  — Буду благодарен.  Донхек отстегнул ремень и, встав с кресла, почувствовал, как хлынула горячая кровь в каждую часть его онемевшего от долгого сидения тела. Цепляясь за кресла, он двинулся по узкому коридору к выходу из вагона, к месту, где несколько часов назад он рыскал в поисках еды, пока поезд стоял на очередной станции, обездвиженный и раскрытый.  Марк же остался сидеть на месте. Он почувствовал, как с приближением к очередному вокзалу поезд сбрасывал скорость. За окном высились городские постройки, невысокие и не особо широкие здания. Показалась выложенная плиткой часть перрона. С другой стороны от поезда находился холм, а чуть дальше — начинающийся лес. Вокзал был воздвигнут на отшибе человеческой цивилизации.  Поезд тряхнуло в сторону. Ощутимо, резко, как если бы что-то преградило путь. Голова Марка стукнулась о мягкость кресла. Он тут же вскочил на ноги и заметил, как над головой заискрил свет. Лампы горели уже несколько часов, с тех самых пор, как покрасневшее солнце начало соскальзывать с небосвода. Бесперебойно, постоянно, они должны были гореть даже в том случае, если бы произошла аварийная остановка. Но волной прошлась мгла, потушила лампы. Марк остался стоять в темном, останавливающемся поезде. Краем глаза он заметил, что даже в проносящихся за окном зданиях погас свет. Донхека нигде не было. Он должен был находиться за дверью, отделяющей внутренность вагона от мест обслуживающего персонала, но за стеклом его не оказалось. Словно в одно мгновение он исчез. Пытаясь справиться с дрожью во всем теле, Марк оглушительно крикнул: — Донхек! Пустота отозвалась тишиной. Такое уже случалось. Единожды, но тогда Марк едва не сошел с ума от целой волны паники и негодования. Поезд, в последний раз ощутимо вздрогнув, наконец-то остановился. Дверцы его, до этого безошибочно открывающиеся даже на станциях, затерявшихся посреди леса, в этот раз оказались обездвижены.  Марк взревел, сам того не понимая: — Хватит играться с нами, как с куклами, Джено! Если бы он был рядом, Марк бы уверенно, решительно взглянул ему в глаза. Капля страха, отравляющая его организм, должна быть незаметна для Джено. Может, он чувствовал чужие эмоции на таком расстоянии, на котором гравитация чувствовалась между двумя неизмеримыми галактиками.  В таком случае ему нельзя было давать и повода для гордости.  И тогда откуда-то издалека послышался звук. Не голос потерявшегося Донхека, который Марк все хотел услышать в образовавшейся тишине; не звон работающих двигателей поезда; даже не треск лопнувших от напряжения ламп. Теперь это был звук, прежде Марком нераспознаваемый. Шум и грохот, и тонкий писк, нарастающий в ушах.  А затем самолет столкнулся с холмом недалеко от них. Ударная волна всколыхнула поезд. Марк вцепился в кресло, а когда дрожь прекратилась, то кинулся к окнам; от его частого дыхания тут же запотели стекла. Он смотрел на взорвавшийся, объятый пламенем, разнесенный на куски пассажирский самолет, словно просматривал кадр из фильма-катастрофы. Крушения самолета случались и в той реальности, в которой они жили до того, как исчезло все человечество. Но тогда подобное происходило от неисправностей машин, от ошибок пилотов, от намеренного захвата пассажиров. Сейчас же Марк был уверен — это сделал Джено. Намеренно, предумышленно, с целью испугать их и напомнить, что в этой реальности ничего не могло действовать по их правилам. Если он захочет, он и весь мир перевернет с ног на голову.  Марк обернулся; одна из дальних дверей раскрылась, но другие оставались на своих местах. Медленно отойдя от окна, Марк застыл в самом начале узкого коридора между кресел. Он все ждал, что в темноте мелькнут серебристые волосы Донхека, его бледное, испуганное лицо и, возможно, его сокрушающееся дрожью тело. Вместо этого у самого пола, прижимаясь к тонкому, мягкому покрытию, пробежалась тень. Марк ее узнал. Сердце его дрогнуло, как резко остановившийся поезд. В темноте мелькнула бледная нагота чудовища. Он был нисколько не прикрыт, даже растительность не покрывала его худого, измененного тела. Ужасный в своей уродливости. Марк обернулся и бросился к двери, но она не поддалась. Тяжелая, заклинившая, Марк содрал всю кожу рук, чтобы раскрыть ее. Позади раздался рев кинувшегося в его сторону чудовища.  Джено ошибся лишь в одном — в том, что перед лицом смерти Марк будет сражаться. Он, конечно же, нет. Его наполнила странная уверенность в тот момент, когда существо врезалось в него и повалило на пол. Джено не был глуп — ему не зачем было убивать Марка. По крайней мере сейчас. Изуродованное лицо чудовища, раскрыв пасть, замерло над ним, с рваной плоти скатилась вязкая, дурно пахнущая слизь. Так и хотелось увидеть перекошенное злостью лицо Джено, рассмеяться в ответ на его жалкие попытки подчинить Марка, низвергнув его в пучину страха.  Что же, хочешь убить — убивай.  Из горла чудовища вырвалось высокое, звонкое подобие крика. И тогда его острые, прогнившие зубы врезались в шею Марка, вспороли кожу и разорвали хрупкие вены да сонную артерию. Фонтаном хлынувшая кровь забрызгала рядом стоящее кресло. С того места, где Марк лежал, он видел золотистые всполохи пожара, огонь перекинулся на деревья и властвовал над тем, что человечество давно покинуло. Чудовище продолжало рвать его на куски, в его пасти перекатывались куски мяса. Марк почувствовал, как он захлебнулся собственной горячей, густой кровью. К тому времени Марк напрочь забыл, что такое боль. И вспомнил лишь тогда, когда в его умирающем сознании всплыл застывший в небытие силуэт Донхека.