Варан

Сон походил на густой и противно пахнущий дым, поднимающийся от костра — он был таким же едким и неприятным; а от его клубов, перекатывающихся у самого лица, тут же до режущей боли заслезились глаза. Марк поморщился сквозь сон, сильно нахмурив брови, и вскинул руку в жалкой попытке смахнуть туманную пелену — и только затем он ворвался в мир, который из раза в раз пытался вышвырнуть его за пределы своих границ.  Невольно рука упала на смятые простыни, пустые и холодные. Мгновение Марк приходил в себя, вглядываясь в потолок, расчерченный тонкой нитью лунного света. Он и понятия не имел, сколько он так лежал, более того, он не мог знать, сколько он спал; с уходом солнца Марк растерял последнее ощущение времени. Лишь одно он понимал предельно точно — его тело не переставало болеть. Мышцы налились свинцом, а голова отяжелела, сделавшись неподъемной. В глазах пульсировало, а во рту ворочался сухой язык, прилипший к небу.   Проснулся, но до сих пор не знал, для чего именно.  Он протер глаза сухими ладонями и шумно выдохнул, рывком приподнявшись на кровати. Хэчана нигде не было. Тонкая полоска искусственного света, просочившаяся в комнату через приоткрытую дверь, лишь немногим легла на черные очертания предметов. Давиться подобным светом — все равно что всю жизнь есть тофу. Свинцовая голова тут же упала боком на приподнятые плечи. Каждая незначительная часть в теле Марка отзывалась глухой болью, как звук в глубоком колодце. Все внутри него оставалось пустым, даже сознание, которым Марк хоть сколько-нибудь цеплялся за мир, ему уже давно опротивевший. Сквозь оковы сна прорвалась единственная мысль, окатившая холодным потом: где же прямо сейчас находился Хэчан? Постель рядом с Марком оставалась пустой и холодной.    Зашелестели ткани постельного белья, когда Марк встал на негнущиеся ноги. Прижимая к животу перебинтованную руку, он подошел ближе к приоткрытой двери и, остановившись, прислушался к звукам дома; где-то внутри раздавался стук часов, шумно работал холодильник, по полу со свистом пробежался сквозняк. Марк успокоил свое сердце и вышел в коридор, тут же поморщившись от яркого света.  Он был уверен, что Хэчан никуда не мог уйти. А если и ушел, то лишь ненадолго, — чтобы тут же вернуться. Марк вошел в холод ванной комнаты и посмотрел на себя в зеркало; он не помнил, сколько прошло дней и ночей с того самого момента, когда они попали в этот мир, но он увидел, как страшно похудел, как черты его лица вытянулись, сделались острыми, как бритвенный станок, и как кожа на его костях обтянула гладкий череп.  Умывшись, он вновь вышел в коридор, громко хлопнув дверью, — если Хэчан находился в одной из комнат на первом этаже, он должен был услышать грохот шагов Марка или же этот сильный удар и, вполне вероятно, выйти и проверить, все ли было в порядке. Но никто так и не вышел.  Марк спустился на первый этаж и заглянул во все имеющиеся комнаты; никого не было. По босым ногам пробежался могильный холод. Чувство страха с запозданием кольнуло сердце; сбившись с привычной скорости, оно бешено забилось в глотке. Марк выскочил из комнаты и бросился к другой, потом к следующей, затем сразу же на кухню; нет, никого все еще не было.  — Хэчан! — воскликнул он, не способный терпеть подобную выходку. Куда Хэчан мог уйти? Ему и уходить-то было некуда.  Лишь когда его развернуло в сторону входной двери, он обо всем понял. Дверь была открыта настежь, и на ступенях, сжавшись, сморщившись, как сушеный фрукт, сидел Хэчан; недостаток солнца вытянул из его волос золотые искры; кое-где пробивались серебристые пряди. Поглаживая себя по голове, Хэчан молча продолжал сидеть на обледенелых ступенях широкого крыльца. Казалось, он вообще не услышал отчаянного крика Марка.   За пределами дома все утопало во мгле; слабый искусственный свет коснулся лишь первых кустов шиповника. Дальше, как по бокам у фар в ночи, ничего не было видно. Под босыми ногами Марка скрипнули тонкие половицы. Хэчан не двигался и, казалось, даже не дышал. Лишь его пальцы зарывались в отросшие волосы и летуче касались первых шейных позвонков.  Марк остановился и вскинул голову. Небо было глубоким, как воды океана, и звезды приветливо сверкали на этом полотне. В секунду помутнения Марк вытянул руку в попытке дотянуться до холодного света далеких светил. Если и поклоняться, то одному лишь солнцу. Марк не мог дождаться, когда у горизонта восстанет жар, — он уже не мог терпеть этот лунный холод, эту звездную блеклость.  Так и не дождавшись ничего от Хэчана, Марк молча сел рядом с ним и вгляделся в пустоту. Проходило время, полетом птицы или ходом улитки, — подобное никогда не имело значения, в особенности сейчас, когда только ровный, точный стук часов напоминал о том, что жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась вне зависимости от того, что происходило с человеком.  Когда, по подсчетам Марка, прошла вечность, Хэчан, осторожно и едва заметно повернув голову, тихо спросил: — Кто я? Марк посмотрел на него в ответ. Тонкие, узловатые пальцы Хэчана были белыми, как первый выпавший снег, как кожа у остывшего трупа.  Марк попытался: — Ты Хэчан.  — Или Донхек? — Не прикрывайся именем. Ты в любом случае останешься собой.  — Но кого во мне больше? — спросил он и снова коснулся волос. Не то рыжих, не то серых локонов. — Какое у меня настоящее имя? Какие у меня мечты? К чему я стремлюсь? Какие ошибки моего детства изваяли мой характер? Я добрый или злой? Как я отношусь к той нравственности, что слепо создало общество и которую можно обтечь, как вода обтекает камни? Я ничего о себе, настоящем, не знаю. И теперь не знаю, что мне с этим делать.  Марк тяжело вздохнул.  — Донхек бы тоже не смог ответить на эти вопросы. Он всю жизнь положил к ногам тех, кто никогда бы этого не оценил по достоинству, — голос его был тих и слаб. — Ты не знаешь себя настоящего лишь потому, что никогда настоящим и не был.   — Ты хочешь, чтобы он вернулся? — он внимательно посмотрел на Марка. — Чтобы рядом с тобой сидел Донхек, а не я? Меня ты, наверное, ненавидишь всей душой. Я у тебя все отнял. Семью, жизнь… Ты должен помнить не то, как тебя истязали, а ненависть, которая к тебе пришла после.  — Говоришь так, как будто я святой мученик, — усмехнулся Марк. — Разве ты не помнишь, что именно я сделал с тобой?  Хэчан вскинул бровь. — А, — безэмоционально протянул он. Его голос был пуст. — Тогда мы, получается… отомстили друг другу?  — Я бы выразился несколько иначе. Назовем это чередой ошибок. Хэчан продолжил внимательно всматриваться в его лицо, — а затем он покачал головой. — Я не думаю, что мы можем так это все назвать. Пропустить в волейболе мяч — это ошибка. Завалить тест, к которому усердно готовился, — это тоже ошибка. Напиться на вечеринке у старшеклассников, случайно вынюхать белый порошок, потрахаться с первой встречной и подхватить хламидиоз, — это все еще ошибка, просто чуть больше. Но то, что сделали мы, никак нельзя назвать ошибкой. Мы были детьми, но знал ли ты, что дети проявляют жестокость именно такую, какая она существует в природе? Я уверен, позволь им поступить так, как им заблагорассудится, — и они тут же пойдут убивать.   Марк не нашел для него ответа. Вместо этого он просто согнулся в спине, врезавшись локтями в собственные бедра, — будто весь сжался под тяжестью неподъемной ноши. Вокруг было темно и тихо, лишь свет далеких звезд, уже давно мертвых, упал на их страдальческие лица.  — Если ты хочешь узнать, что я об этом думаю, то вот мой ответ: я не держу на тебя зла, — все же раздался голос Хэчана.  Марк устало качнул головой: — Я знал, что рано или поздно мне придется причинить кому-то боль. Просто я не догадывался, что причиню эту боль тебе. — Я тоже не думал, что так оно все произойдет.   Оба они замолчали, подумав об одном и том же. У Джено они так и не смогли попросить прощения, но было поздно; мертвые не прощают; с подобной ношей придется прожить до самой старости. Марку захотелось нырнуть в те воспоминания, как люди ныряют в воду, и попытаться все исправить… Но было поздно. Это пройдет. Воссияет новый день, Марк чувствовал это.  Он увидел, как Хэчан поднялся на ноги. И затем раздался его голос — тихий и скрипучий, как треск высохших листьев:  — Пойдем к истоку. Нужно вернуться.  Марк поднялся ему вслед. — Ты знаешь? — Догадываюсь, — кивнул поседевшей головой Хэчан.  Они собрались так быстро, как только могли: накинули на плечи теплые толстовки, обулись, собрали последние вещи, что несли с собой от начала и до конца, и так, без всякой защиты, вышли на улицу, под продырявленное звездами ночное полотно. Затихнув, они прислушались ко мгле, чернильными туманами подступающей к дому. Половина луны, изогнутая, будто тетива лука, больше напоминала острый серп. Разрезать бы им темноту.  Хэчан осторожно коснулся рукава Марка. — Давай же, у тебя лучше получится. Измени мир.  Марк его, конечно же, нисколько не понял. И все же попытался сделать то, о чем его попросили. Прикрыв усталые глаза, он представил в своей голове очертания родной школы; тут же в груди что-то неприятно кольнуло… сколько же дней прошло, сколько же? Вот он построил стены из кирпича и камня, вот одел холодный каркас в краску, вот в зияющие дыры вставил стекла. Он скользнул дальше, в коридоры и кабинеты, и наполнил пустоту смыслом, который у него безжалостным образом отобрали.  Над ухом охнул Хэчан.  Марк чувствовал в кончиках своих пальцев покалывающую силу, больше похожую на разряд тока. Если он захочет, он весь мир изогнет, как стрела изгибала тетиву. На мгновение ему захотелось остаться в этой пустоте чуть подольше — слепой, холодный и голодный, отринутый, выкинутый за пределы зрячего мира… Зачем же ты ищешь дом среди ряда открытых гробов? Хэчан стиснул его ладонь.  Марк отозвался на его глухую просьбу. Когда он открыл глаза, он увидел, что впереди них высилось старое здание школы. В стеклах поблескивал лунный свет, серые стены источали могильный холод. Мертвое здание привычно стояло посреди разбитой стоянки для машин, а недалеко начинался лес. Длинный металлический забор окружил территорию. Не так далеко от себя Марк увидел зияющую в заборе дыру.  Именно через нее они пошли, пробираясь через узкую щель, — будто снова рождаясь. Хэчан зацепился краем одежды за выпирающие металлические пруты, расцарапав плечо и громко матернувшись. Под их ногами с хрустом ломались мелкие ветки, холодные капли росы на траве оставили на ботинках мокрые следы. Хэчан не переставал держаться за руку Марка. Когда они пересекли парковку и впритык подошли к главному входу, луна исчезла с небосвода, погрузив мир в чернильную мглу. Вскинув голову, Марк увидел, как по небу поплыли разрывы облаков.  Входная дверь ударилась о противоположную стенку — громкий звук тут же разнесся по этажам эхом. Марк огляделся. Именно такой он и запомнил школу в ту теплую, майскую ночь — первый этаж не подавал признаков жизни, в то время как на последнем во всю шла вечеринка. Теперь, посильнее сжав сухую ладонь Хэчана в своей, Марк осторожно прошелся по широкому холлу. Краем сознания он понимал, что им некого было бояться — гончие, безликие существа, до сих пор слушались одного лишь Хэчана. Они и прежде за ним бежали, просто тогда Донхек не умел ими управлять.  Единственным источником света была табличка выхода, висящая над дверью, ведущей на второй этаж. В зеленом оттенке кожа Хэчана показалась трупно-мертвой.  Остановившись, Марк тихо спросил: — Нам нужно пойти в зал? Он видел двери зала прямо перед собой, и они были раскрыты настежь, и там, в спортивном зале, до сих пор по полу валялись разбитые каркасы бумажных звезд. Странное чувство поднялось в груди, не ностальгия, но и не отчаяние. Марк не смог его распознать.  Хэчан шепнул ему в ответ:  — Нам нужно в будку поцелуев.  Марк развернулся и внимательно вгляделся в его глаза. А затем согласно кивнул, тут же обо всем догадавшись, и пошел в сторону кабинета химии. Там до сих пор ничего не изменилось: те же темные шторы, достигающие пола, темно-бордовые бархатные ткани на обоях и длинный кожаный диван в самом углу. С потолка, свисая, покачивались нитки, а на их концах, кружась вокруг себя, были приклеены вырезанные из бумаги сердечки.  Хэчан отпустил ладонь Марка и прикоснулся к первой нити. Щелкнул выключатель, и кабинет залил мягкий и приглушенный — щадящий, сказал бы Марк, столько дней находящийся в темноте, — свет ртутных ламп. Внутри поднялось волнение, подскочило прямо к горлу — Хэчан обо всем знал. Но откуда? Марк не стал спрашивать. Откуда-то он знал, что ответ ему не понадобится.  Хэчан натянул на глаза повязку. Марк молча включил музыку. Оба они разговаривали без слов.  Как же было в тот день? Марк облизнул пересохшие от частого дыхания губы. Хэчан стоял прямо напротив него, ничего не видящий. Руки он сложил за спиной, весь раскрывшийся. Было ли это истоком? Можно было бы хотя бы попробовать… Подойдя ближе, Марк опустил ладони на тонкую талию Хэчана. Было темно и тихо, несмотря на льющуюся из колонок музыку. Губы Хэчана приоткрылись, на коже переливался блеск слюны. Марк склонился ниже, опалил дыханием. Он все пытался понять, почему именно этот день, почему именно этот порыв чувств так перевернул их жизни, но в голову ничего не приходило, кроме очевидной зависти Джено. Его можно было понять. Марк ведь был счастлив в тот вечер. И, выходя из здания школы, он светился ярче солнца. Кого угодно такая бы улыбка страшно разозлила. Марк накрыл губы Хэчана мягким, теплым поцелуем.  И почувствовал сильную отдачу. Хэчан тут же прильнул к его груди, вскинув руки и коснувшись его плеч. Его губы разошлись, обнажив язык и ряд зубов, и Марк столкнулся с ним, углубившись. Жар его дыхания опалил бледную кожу. Музыка все продолжала крутиться, не останавливаясь, Марк сжал в своих руках хрупкую талию Хэчана и толкнул парня прямо к дивану. Так, упав вместе, они тут же друг к другу прильнули.  Марк коснулся седых волос Хэчана, запутался в непослушных локонах, нашел узел и, расправившись с ним, стянул повязку с глаз. Нужно было сделать так еще тогда, в ту майскую ночь, но у Марка никогда бы не хватило сил. Теперь уже было не так страшно. Хэчан не отлипал от его губ, как если бы только в них видел спасение, и — кто знал? — может, так оно все и было.    Не сразу они различили отчетливый стук в дверь. Но когда это произошло, они остановились и испуганно посмотрели в сторону звука. Притаившись, задержав шумное дыхание, они прислушались, — и вот, спустя мгновение, раздался голос: — Донхек, ты там все?  Это был Лукас.  Все внутри подскочило, перевернулось, страх спутал сознание. Хэчан разомкнул губы и тут же воскликнул: — Нет! Подожди! Марк пересел на диван, не веря в то, что это происходило на самом деле. Прямо там, за дверью, находился живой человек, и несмотря на то, что Лукас явно так подпортил ему жизнь, Марк был рад его услышать. Удивительно, что одиночество делало с людьми. Прислушавшись, он различил глубокие басы доносящейся с другой части школы музыки. Вечеринка была в самом разгаре.  Хэчан переглянулся с ним: — Давай, иди.  Марк согласно кивнул и, стараясь не издавать ни звука, выскочил через другую дверь. Его сердце страшно стучало о прутья ребер. Прежде темный коридор теперь был залит светом ламп. От басов школа содрогалась, как при конвульсиях. Марк отлип от холодной стены и на негнущихся ногах пошел в сторону лестницы. Нужно было уходить. Что он вообще делал в ту ночь в школе? Привез немного наркотиков, поцеловался с Донхеком и собирался уехать домой. Каким же идиотом он был. Нужно было в тот же вечер рассказать Донхеку о своих чувствах. Марк, казалось, уже ничего не боялся. Он вышел на улицу и вдохнул холодный воздух. Прямо у него над головой звучала далекая музыка, через зашторенные окна проскальзывали разноцветные огни. Не нужно было оставлять Хэчана наедине с прежним миром. И в толпе знакомых лиц ты будешь страшно одинок. Марк все ждал, когда неподалеку мелькнет знакомая копна седых волос, но проходило время, а в ночь так никто и не вышел. Парковка была залита светом.  Марк принялся ждать. Ждущему всегда воздастся.  Хэчан вышел из-за главных дверей. Громко стукнув ими, он уверенно вышел во мглу. Марк услышал его по походке, по громкому дыханию, по стуку его сердца. Развернувшись, он посмотрел на него.  — Кажется, я разрушил жизнь Донхека, — легкомысленно сказал Хэчан.  Марк хихикнул. Истерика, подступающая к горлу, сжалась в комок. — Как ты это сделал? — Вышел на сцену и наговорил всяких глупостей, которые Донхек никогда бы не смог сказать, но о которых постоянно думал. Видел бы ты их лица. — Но зачем?  Хэчан блеснул глазами. — Мне нужно быть настоящим, разве ты не помнишь?  Он поравнялся с ним и вскинул голову. Он был несколько ниже, и поэтому ему приходилось задирать подбородок, чтобы заглянуть другим людям в глаза.  — И ты решил пойти таким радикальным способом? — А ты забыл, как нас воспитывали?  Точно, вспомнил Марк. Сломай. Сломай и построй сызнова. Они очень долго стояли так и смотрели друг на друга. Вернулось время, но оно утекало сквозь пальцы. Да и зачем это время было нужно? Мир продолжал жить, в стенах школы играла громкая музыка, а по небу не спеша проплывали густые облака. Впервые Марк почувствовал, что ему некуда было торопиться. Он решил поделиться с Хэчаном своими мыслями: — Оказавшись на долгие дни заточенным в одиночестве, я так и не смог понять, для чего мы живем. И никогда не смогу понять, для чего же мы умираем. Хэчан понимающе кивнул и поджал губы.  — У Донхека было много мыслей о смысле человеческой жизни, — сказал он. — Он так ни к чему не пришел. Мне кажется, нет никакого смысла. Джено попытался найти свое предназначение в том, чтобы отобрать наши с тобой судьбы, но когда он добился этого, он сделался пустым, как стеклянный сосуд.  — Значит, нет никакого ответа? — Мир намного старше, чем ты думаешь, и за всю историю по земле ходило столько ног, сколько ты представить себе не можешь. Если никто до нас не мог найти ответа, нет никакого смысла стараться найти его прямо сейчас. Давай просто посмотрим на солнце.  Марк обернулся. — Но ведь никакого солнца нет, — ответил он. Низкие тучи, проплывающие над головой, казалось, что вот-вот коснутся верхушек деревьев.  Хэчан мягко улыбнулся. — Помни, что нужно немного подождать. Марк почувствовал, как ладонь скользнула по его предплечью, опустилась ниже и зацепилась за его руку. Встав плечом к плечу, они оба устремили взгляд в сторону леса, прямо на восток. Там все было черно.  — Что мы будем делать дальше? — спросил Марк.  — Сбежим… — предположил Хэчан. — И будем счастливы? Марк устало качнул головой.  — Не будем, — уверенно сказал он. — Но, по крайней мере, давай постараемся сделать все возможное, чтобы не быть несчастными. Скучная, серая жизнь — это ведь тоже жизнь.  Они посмотрели друг на друга. — Хорошо, — согласился Хэчан. — Главное: с тобой. Остальное неважно.  И Марк увидел, как в глазах напротив отразился свет золотистых лучей. В груди поднялось спокойствие, разлилось по венам. Марк тут же всмотрелся в далекий, недосягаемый горизонт и потерял дар речи. Над верхушкой деревьев поднималось кроваво-красное блюдо солнца.