Варан

Марк увидел, как безвольное тело качнулось назад и упало в объятия вытянутых рук. Хэчан упал вместе с ним, больно врезавшись коленями в тонкое ковровое покрытие. Все его бледное лицо оказалось вымазано кровью; за волосы зацепился кусочек мозга. Его широко распахнутые глаза уставились в мертвое, изуродованное лицо Джено. Несколько мгновений ничего не происходило, как в поставленном на паузе фильме; а затем оглушительно закричал Хэчан.  Он попытался собрать то, что вылетело из простреленной головы, прикоснулся ладонями к подбородку — или к тому, что от подбородка осталось. Руки его страшно тряслись, как при старческих болезнях, и казалось, что вот-вот Хэчан потеряет сознание. Он шумно дышал, но так и не мог вобрать в легкие воздух, как если бы он был рыбой, безжалостно выброшенной на берег и погибающей под ликом солнца. Марк же не мог пошевелиться. То, что прямо сейчас происходило на его глазах, не иначе как кошмаром не назовешь. И на мгновение ему захотелось проснуться.  — Джено, — безудержно рыдал Хэчан. — Джено… Он шмыгнул носом и прижал кровавую голову прямо к груди, к тому месту, где под кожей и костями бешено билось сердце; Марку показалось, что он различил отчетливый стук — такой же громкий, как и звон золотистого колокола.  — Мы должны что-то… — Хэчан задохнулся от слез, — что-то сделать, мы должны… кто-нибудь… Минхен… помоги…  Марк уже шагнул ему навстречу, готовый взвалить на свои плечи тяжелое тело, как услышал отчетливый звук, ему уже давно знакомый — звук трескающихся досок. Дерево лопнуло, и звук врезался в стены, отскочив эхом. Медленно, секундой за секундой, что-то происходило — над головой замигала люстра, от потолка отошла штукатурки и огромный кусок бетона, сорвавшись вниз, разлетелся на ошметки при столкновении с узким проходом между кресел.  Подобное уже происходило в доме ведьмы — матери Джено. Дом рухнул, распавшись, разлетевшись на части в тот момент, когда перестало биться сердце. Джено присвоил его себе и с тех пор отчаянным Богом ступал по миру, который сам же и создал — и изменял легким движением руки. А теперь он, мертвый, лежал в луже собственной темной и густой крови, прямо в круге тонких рук Хэчана. Под ногами задрожал пол. — Хэчан, — настороженно сказал Марк. — Нужно уходить. Парень кивнул, но не поспешил подниматься. Мир вокруг них сходил с ума — где-то в оркестровой яме со звоном упали инструменты, а за сценой свалилась на деревянные перекладины вся имеющаяся техника. Нужно было спасаться. Марк бросил взгляд на мертвое тело Джено — и, скользнув выше, посмотрел на содрогающегося в истерике Хэчана.  — Давай, — подтолкнул Марк. — Нужно идти.  Высоко над головой раздался отчетливый треск. Всмотревшись в потолок, Марк увидел, как у хрустальной лампы во все стороны ширилась огромная трещина, больше напоминающая паучью паутину. Посыпались мелкие, острые осколки бетона. Нужно было выбираться, пока на них не рухнул потолок, похоронив под своею тяжестью.  Схватив Хэчана за руку, Марк потянул его на себя. Рывком поставив его на ноги, Марк крикнул ему прямо в лицо: — Ну же! Уходим! Сейчас же!  И толкнул в спину. Хэчан запутался в собственных ногах, но не упал. Так, громко плача и стирая с порозовевших щек слезы, он бежал в сторону выхода из зала. За спиной — Марк даже не хотел оборачиваться, он просто слышал — заискрила проводка, там, где образовался огонь, пламя принялось пожирать длинные занавески; в какой-то части зала и вовсе сломались кресла, когда на них рухнула часть бетонного потолка.  Черный проход, ведущий на лестницу, показался прямо перед глазами. Хэчан обернулся и вытянул руку, но когда он это сделал, прямо перед ним рухнула другая часть потолка. Марка отбросило в сторону. Врезавшись боком в мягкое кресло, он, тем не менее, поморщился от боли. В воздух взметнулась пыль рухнувших перекладин. Марк, прижимая ткань одежды к лицу, слепо огляделся.  — Минхен! — услышал он собственное имя. Он не чувствовал левую руку, но подобное осознание до сих пор не могло уложиться в его голове. Опустив взгляд, он увидел, что в бетоне, которое едва не рухнуло на его голову, имелось нечто продолговатое и острое, и теперь железный прут насквозь проходил через мякоть мышц его запястья. Так, шокированный, он дернул руку, освободившись, и прижал окровавленное и онемевшее запястье к собственной груди. — Минхен! — раздалось уже ближе. Дыра в руке сочилась кровью. Марк ощупал ее рванные и мягкие края и только потом твердо встал на ноги.  — Спасайся! — хрипло крикнул он в ответ, но он не знал, услышал ли Хэчан его жалкий скулеж. Оглядев глыбу перед собой, он потерял всякую надежду — черный и узкий проход был полностью перекрыт. И тогда Марк вскинул голову и увидел в разрывах раскрошившегося потолка и облаков звездное небо, и впервые у него перехватило дыхание от подобной красоты.  Ежели рухнул потолок, рухнет и небо.  И тут его тело дернулось в сторону — совершенно не самостоятельно, а будто бы невидимая сила подхватила его и понесла прочь. Застывшими пальцами Марк вцепился в гладкую безволосую кожу, расположившуюся под его ладонями; где-то над ухом раздался нечеловеческий рык. Это было существо, гончая Хэчана, и оно несло слабое и маленькое тело Марка прямо в сторону разрушенного потолка, врезаясь острыми и потемневшими когтями в то, что осталось от театральных балконов. Небо стремительно приближалось, а холодный ночной воздух ударной волной врезался в лицо Марка.  Перегнувшись через край, существо ненадолго застыло, зацепившись за скат крыши — и тут же ринулось вниз. Вниз падать было короче — всего два этажа, не более, это ведь был дом Марка. Толстые ступни врезались в чавкающую землю, Марк дернулся, его вспотевшие пальцы заскользили по коже. Существо, остановившись у края начинающегося поля подсолнухов, осторожно развернуло к нему свое уродливое, шрамированное лицо. Марк отскочил от него, неправильно упав на ноги — и тут же перевернулся, испачкавшись в земле. Существо смотрело на него, распахнув беззубый рот, и переминалось с ноги на ноги. Однажды точно такое же существо в клочья разорвало ему горло. За его сгорбленной спиной, обтянутой тонкой кожей, виднелся родной дом Марка. Хэчана нигде не было.  Из расколотой крыши в небо поднимались огненные искры. Все внутри трещало, перекатываясь, как в грозовых тучах. Существо никогда не уходило, отупело уставившись на Марка, и не приближалось. Огонь разгорался лишь сильнее, как факел на ветру. От распространившегося по воздуху жара покраснели щеки, в нос ударил запах оседающего пепла. Лишь когда над головой раздался долгий, высокий свист, существо вскинуло голову и, оглядевшись, ринулось прямо в сторону подсолнечного поля.  Тогда-то Марк увидел Хэчана. Он сидел у самого входа, немногим около начинающегося крыльца, и зачарованно смотрел на пляску безудержного огня; золотистые языки пламени лизали вмиг почерневшее дерево. Стекла в окнах вот-вот собирались разлететься на осколки. Неконтролируемый танец такой же неконтролируемой стихии. Свет ослепительного огня отразился в пустых глазах Хэчана белоснежными бликами. Нужно было отвести его от пламени, разбушевавшегося у его лица. Сам он явно с трудом контролировал собственное тело.  Поднявшись на ноги, Марк, пошатываясь, подбежал ближе к пылающему дому. Он мог бы криком разнестись, но Хэчан никогда бы его не услышал. Единственная верная тактика заключалась в том, чтобы вновь рывком притянуть Хэчана к себе и увести подальше от вот-вот готовящегося разнестись на мусор и щепки здания. Они подошли ближе к высоким подсолнухам, пока листья на воткнулись в их спины заостренными ножами. Так, стоя у черты, они смотрели на то, как в беспокойном пламени сгорали их воспоминания.  На некоторое время в груди сделалось удивительно спокойно. Как завороженные, они смотрели на взметающийся в небо столп огненных искр и на рыжие языки пламени — точно такие же, какие они отражались в медных кудрях Хэчана. Стекло, треснув, разлетелось в стороны и впилось в землю, лишь немногим не долетев до двух стоящих у края начинающегося поля желтых подсолнухов. Прижимаясь друг к другу, они смотрели на то, что могло поглотить их, просто убить в одно мгновение. Жар остервенело касался их раскрасневшихся лиц.  Они не сводили взгляда с пылающего дома, пока не начало стихать пламя. В воздухе запахло гарью, опустившийся дым ослепил мутной вуалью. Дрожа то ли от холода, то ли от жара — а, может, от всего сразу, — Марк и Хэчан стояли, вцепившись друг в друга; первым в себя пришел Марк. Он обернулся — посмотреть на то, как выглядел парень. Сколько же в нем было боли… ребенок, никогда не знавший любви матери, покинутый всеми и ни с кем не способный установить прочные связи. То, что он продолжит цепляться за Марка, никого, даже его самого, не удивляло.  Моргнув, будто пробудившись, Хэчан, почувствовав внимательный взгляд, повернул потемневшую от сажи голову. Лицо его было грязным, лишь на щеках прорезались борозды слез. Пустота отразилась в точно такой же пустоте. Марк с сожалением подумал: мог ли он разделить его боль, если своей у него было навалом? Теперь уже Марк задавался вопросом, которым не так давно — хотя, казалось, с того дня прошла как минимум вечность, — задавался Донхек. Что им следовало делать дальше? Вопрос застрял комом обжигающих слез прямо в горле. Что они могли сделать? Что им позволялось делать? Они вообще заслужили это драгоценное, неоспоримое право — право на жизнь? Марк грустно подумал о том, что все же были на свете люди, которым никогда не следовало бы существовать; это была истина, с которой он с трудом смирился. Он сам был из таких людей.  — Пойдем? — спустя время спросил Хэчан.  — Пойдем. — Но куда? — Куда дорога приведет, — пожал плечами Марк и развернулся в сторону темных зарослей подсолнухов.  Ступай своей дорогой и не оборачивайся на позади идущих.  С хрустом под руками Марка лопались стебли цветов, под ноги падали шапки подсолнухов. В спину доносился вой сгорающего в угасающем пламени дома. Хэчан шел несколько позади, то и дело спотыкаясь. Куда же они шли? Как далеко простиралось поле подсолнухов? Марк шел и шел в сплошной темноте, будто пробираясь через родовые пути. Ни зги не видно, вытянешь руку — и не увидишь ее очертаний. Рано или поздно это кончится. Все рано или поздно кончается, даже то, что обещало быть вечным.  Вдалеке прорезался искусственный свет.  Марк взглядом поймал его и странно воодушевился. Он улыбнулся, хотя улыбка оказалась не к месту. Это мог быть блеск солнца, и если они бежали за его светом, зачем же было оборачиваться? Стебли подсолнухов расступились пред его фигурой, вытолкнуло из себя его тело огромное поле — и вот Марк, как новорожденный, вышел в ужасный мир. Ну, с днем рождения.  Но свет солнца оказался блеском алтарных свеч. Марк почувствовал, как с его губ сползла улыбка. Обернувшись, он увидел Хэчана, стоящего чуть позади — а за его спиной, уменьшаясь, растворялись подсолнухи, и вот уже показалась одна из стен внутреннего убранства церкви. Нет, Марк совсем не хотел оказаться именно в этом месте, где Бога воспевали и о котором Бог напрочь позабыл. Внутри поднялась ярость — первородная, как ярость сражающихся друг против друга зверей.  Мгновение ничего не происходило, два, три, — а затем Марк скинул свечи с алтаря. Тут же он, не ведая что творит, набросился на иконы и, сорвав их, бросил туда же, к оплавившимся свечам. Он хотел по кирпичику разнести всю церковь, ничего не оставив. Ярость ослепительным пламенем танцевала во всем его теле, и он тоже танцевал, кружась по церкви, срывая иконы, опрокидывая длинные скамьи. Он хотел, чтобы церковь утонула в огне, как утонул его родной дом — если он захочет, он заставит весь мир гореть в неутихающем пламени правосудия.    Марк смеялся, будто сумасшедший, в диком, зверином припадке, и звук его истошного смеха сотрясал золотистое убранство церкви. Даже свет зажженных свечей сотрясался от истеричного хохота, громкого и непрерывного; по щекам Марка потекли жгучие слезы, прочертили глубокие рытвины на обветренной коже. Под конец, когда истерика разбила его тело на части, Марк лишь задушенно хватал бледными губами затхлый воздух, а Хэчан все стоял напротив него, застигнутый врасплох незнакомым приступом. Марк воздел подрагивающие руки, как если бы собирался помолиться разорванной иконе; ноги подкосились, и тяжелое тело рухнуло на пол, ободрав колени. Тут же в ладонях Марк спрятал перекосившееся лицо. О том, что он плакал, Хэчан понял по трясущимся плечам и горьким всхлипам. Хэчан остановил его только когда огонь аккуратно лизнул первую икону. Схватившись за руку, он указал в сторону разгорающегося костра. Марк оглядел его, будто впервые увидел, мутная пелена ярости тут же слетела с головы. Марк придвинулся ближе и запустил руки в карманы одежд, мешком висящих на Хэчане.  Острые края серебристого крестика больно кольнули ладонь. Схватившись за прохудившуюся веревку, Марк кинул украшение прямо в сердцевину огня — и остался смотреть, как все внутри церкви заполняется дымом. Ну, что ж, гори. Гори все к чертям.  Они вышли на улицу и больше не оборачивались. Сквозь густые тучи, низко проплывающие над головой, руку вытянешь — и тут же измажешься в этом чернильном мазуте. Чем дальше они отходили от поселения, тем темнее становилось все вокруг — они шли в пустоте, держась за руки. В молчании пробирались через ничего. В какой-то час Марк усомнился в собственном существовании — и тут же вспомнил: «я мыслю, следовательно, я существую». В груди тут же сильно кольнуло. Марк подумал так: «я страдаю, следовательно, я продолжаю жить». Жизнь — это страдания. Они никогда не закончатся.  Им не хотелось пить, не хотелось есть. Они просто брели по выжженной пустоши, но сколь долго бы они ни шли, запах гари до сих пор обжигал нос. Нужно было идти, чтобы остаться на месте, и бежать сломя голову, чтобы куда-то прийти. Ладонь Хэчана уютно покоилась в ладони Марка. Отпустить его означало бесследно потерять. Сколько миль они преодолели? Когда Марк обернулся, он увидел далекую точку света — то горела высокая церковь. И сколько им еще нужно было пройти? Марк с удивлением отметил, что ничего в его теле не болело, будто все нервные окончания сгорели в том же пожаре. А может, так оно и было.  А затем у горизонта восстало солнце.  Золотистые лучи прорезали густой мрак. Марк не поверил собственным глазам, привыкшим к темноте. Он тут же зажмурился от яркого света. Надо же, по сравнению с небесным светилом зарево пожара было будто водой разбавлено. Все внутри отозвалось болью, вернувшейся и расплывшейся по всему телу: от долгой ходьбы разболелись ноги, дыра в руке пульсировала, голова наполнилась звоном; но боль физическая могла уйти, а боль иного рода никуда не девалась, ей некуда было испариться, ей незачем было.   Горячих, как при лихорадке, щек коснулся холодный ветер.  И тут же на уста легли дивные строчки из давно забытой сказки. «Из всех звезд поклоняйся солнцу. Загадывая желание, обращайся лишь к нему одному». Хэчан молчаливо стиснул руку. Так он давал понять: нужно идти. Сейчас, вот в это мгновение, хоть не намного, но была видна дорога — проложенный под ногами асфальт, холодный, как отколовшаяся от айсберга глыба. Так они продолжили свой путь, жмурясь от яркого солнца. Что было по ту сторону от него? Выросший по бокам лес был темным и тихим. Где-то там, как в морской глубине, лопались сухие ветки под толстыми ногами существ — Хэчан до сих пор держал их на невидимой привязи, будто в любое мгновение ожидая удара.  А когда они вошли в город, солнце растеклось желтоватой гуашью по чернильному небу. Марк подумал, что ему показалось, но это мало смахивало на обман зрения; к тому же на обман общий, разделенный с Хэчаном. Это был мираж? Марково горло тут же судорожно сжалось. Нет, свет не мог покинуть их, только не снова! Но все было именно так — плотные свинцовые тучи поглотили весь имеющийся свет. Отныне только вспышки далеких молний освещали оставшийся путь. С последним поглощенным лучом солнца Марка поглотило отчаяние. Остановившись, парень указал в сторону первого попавшегося дома. Нужно сделать перерыв. Дорога жизни рано или поздно закончится, зачем же так спешить? В безудержной гонке не забудь хотя бы оглядеться — иначе у финиша совсем не почувствуешь радости. Важен путь, а не конец.  Дом — обычный, двухэтажный. Несколько спален, гостиная, большая кухня. Марк включил свет в каждой из комнат в надежде добиться той яркости, что исходила от солнца — но это была лишь имитация. Хэчан вспомнил о человеческих привычках — Марк слышал, как он переворачивал шкаф в поисках одежды в спальне на втором этаже. Сам он стоял в ванной комнате и вглядывался в собственное отражение.  Пустые глаза, лишенные блеска, уставились в самую темень зрачка. Серая кожа лица была сухой и тонкой на скулах. Марк прикоснулся к слипшимся от грязи волосам и попытался разорвать колтуны. Впервые это было выше его сил. Врезавшись ладонями в край раковины, Марк повис на собственных руках, шатаясь из стороны в сторону.  Он думал, невозможно стать несчастнее, а, оказывается, всегда есть куда падать.  — Минхен, — раздался тихий голос застывшего на пороге Хэчана. Оттолкнувшись от раковины, Марк сухо ответил: — Не называй меня этим именем.  Имя — не дань произошедшему. Оставив его, Марк вернется к тому, от чего столько лет убегал. Он не мог поступить так подло с самим собой. Спустившись на первый этаж, он сел на последнюю ступеньку и просто остался сидеть так: неподвижно, застыв во времени. Хэчан остервенело смывал с себя грязь произошедшего, но то, что забилось под кожу, не смыли бы даже кислоты. Вода, стекающая по его телу, была потемневшей от крови и сажи.  Марк услышал, как отворилась дверь. Нужно было тоже найти в себе силы смыть с себя всю навалившуюся тяжесть. Скинув с себя грязную одежду, он выкрутил вентиль горячей воды до максимума — и, опустив голову, остался сидеть в углу ванны. Лишь когда в дверь аккуратно и тихо постучали, Марк догадался, что сидел так очень долго — кожа его едва не пошла волдырями. Чистый, но пустой, он вышел из ванной комнаты и позволил Хэчану себя увести.  Сел на кровать; скрипнули в матрасе тугие пружины. Хэчан перемещался из угла в угол до тех пор, пока не сел на колени возле Марка и не взял его руку в свою. Рана не заживала. Марк краем сознания подумал: а не потерял ли он свою способность жить во что бы то ни стало? Жить даже в мире, который бы разлетелся на части, в мире, который и миром-то трудно было назвать?  Хэчан молча возился с его раной, но рана в груди у них была общая, разделенная на двоих — боль тоже должна была поделиться, но вместо этого ее как будто стало в два раза больше.  Хэчан тихо шепнул в пустоту: — Скажи мне, если не сможешь терпеть. Давно уже пора было об этом сказать. Осмелиться показаться слабым еще в самом начале пути. Сказать: «Давай никуда не пойдем. Пустой мир, оставшийся без людей, меня не пугает так сильно, как то, что ожидает нас в конце».  Уголки его губ судорожно дернулись. Не так давно Марк, точно так же сидя на коленях, вытаскивал из рук Донхека осколки стекла — тогда он думал, что был втянут в этот мир из случайности, это не должно было случиться с ним или с кем-нибудь из его знакомых. Он и понятия не имел, что будет дальше. А теперь это… закончилось? Он с ужасом подумал о том, что так ничего и не сделал. Можно было хотя бы попробовать исправить свои ошибки, но лучшее, что он мог сделать — никогда этих ошибок не совершать. Но поздно переживать о том, что и так давно произошло.  Хэчан аккуратно перебинтовал руку, стараясь доставить как можно меньше боли — сейчас это не имело никакого значения. Марк был уверен, раздели его на две равные половины — и окажется, что внутри ничего нет. Кровь, конечно, пропитала белоснежную ткань бинта, но в остальном ничего там, в этих незаполненных полостях, не осталось.  Лишь раздевшись и расположившись под одним одеялом, оба они подумали о страшном холоде снаружи. Оба молчали, уставившись в потолок. Можно было бы хоть что-то сказать, чем-то дополнить все то, что с ними произошло, но ничего в голову не приходило, кроме шума. С этим нужно было просто сжиться. Просто пропустить сквозь себя, позволить обтечь внутренности, как вода обтекала камни.  Марк прикрыл глаза. Он лежал так не зная сколько времени, растворившись в хриплом дыхании Хэчана. Это была странная особенность любого человеческого организма, доставшаяся от далеких предков: голова уже не соображала от недосыпа, но бессонница никуда не спешила уходить. Найдя под одеялом теплую ладонь Хэчана, Марк аккуратно сжал ее в своей руке и снова попробовал заснуть.  Как бы трудно не было перед ночью, утро обязательно наступит.  Просто им придется немного подождать.