Между нами

      Исторический корпус находится примерно в часе езды от центра, где и располагается наша общага. Волей случая я приезжаю раньше пяти, потому что нас отпускают с последней пары, и я даже заливаю горючего по пути. Дико хочется жрать. Я паркуюсь за углом, во дворах, сажусь на скамейку у входа и втыкаюсь в наушники. Кроме меня и еще одного парня никого нет — у всех занятия, которые окончатся через пятнадцать минут.       Тот, что сидит напротив, копается в телефоне, активно написывая что-то, небрежно покачивает ногой в начищенном ботинке и то и дело откидывает со лба белокурую челку. К таким «обезжиренным» у меня иммунитет еще со школы, но иногда он сбоит, как сейчас, и появляется чесотка в костяшках пальцев. Мне и к гадалке ходить не надо, чтобы знать — стоит ему обратить на меня внимание, как во взгляде тут же появится богемная томность с долей аристократического презрения. У Леля она тоже проскальзывает, и я пока не понимаю откуда, ведь живет он так же, как и мы, в клоповнике и на крутых тачках не разъезжает.       Вот дела.       Лель выходит спустя добрых полчаса, но не успеваю я подняться, как богема в кашемировом пальто встает и идет ему навстречу. То, что именно к Лелю, понятно сразу — тот застывает на последней ступеньке и вцепляется в лямку рюкзака.       — Опаздываешь! — говорю я, быстро нагнав элиту.       — Дописывали лекцию, — отвечает Лель, опускает голову и смотрит, как всегда, исподлобья, попеременно на нас обоих.       Богема, имя которой Денис, как я уже догадываюсь, фыркает:       — Я думал, ты по мне страдаешь, а ты ебыря себе нашел, оказывается.       — Ебало завали свое, — говорю я своим любимым басом, как меня учил дед, когда я приезжал к нему подростком на каникулы. — Увижу тут еще раз — пальто в химчистку носить задрочишься.       — Пошли, — бросает Лель, хватая меня за рукав и шагая к скверу.       — А ты ему как Лялька дал или пока как обычно? — спрашивают сзади, и я чувствую, как спина у него деревенеет, а на скулах в секунду разгорается яркий румянец.       — Чего он там тявкает? — порываюсь обернуться я, но Лель упорно тащит меня, и я сдаюсь. — Ладно, можешь отпустить. Это Денис твой? Что-то не похоже, что он из общаги.       — Он там не живет.       — А кто тогда тебя домогался?       — Абсолютно левый третьекурсник, которому он заплатил за то, чтобы тот ко мне приставал.       — Что за бред? — офигеваю я. — Зачем?.. Слушай, пока ты не начал опять истерить, поехали в Макдак, я жрать хочу и стипуха как раз пришла. Захочешь — расскажешь, нет — и нах надо.       — Ты на своей детке? — интересуется он, наслушавшись нашего вечернего пиздежа с Вадимом о мотиках.       — На ней, ага.       На мотоцикл он смотрит серьезно и вдумчиво, будто тот способен его лягнуть, потом берет протянутый шлем и садится сзади. Схватится за сиденье, интересно, или за меня?       — Никогда не катался на мотоциклах, — говорит он, и руки его оказываются у меня под расстегнутой теплой джинсовкой, на животе, они ледяные и на фоне черного свитера белые-белые.       — Тогда это твой первый раз и, надеюсь, не последний, — говорю я с усмешкой.       Когда мы трогаемся с места, он стискивает мне ребра, что и не продохнуть, но спину приятно греет чужим теплом и ветер не задувает под куртку. Однако руки мерзнут, поэтому, уже сидя в Макдаке, я долго грею их о стакан с кофе. Лель жует булку, пробует из своего стакана и сообщает:       — Какой отвратительный кофе! Вода со вкусом сахара и молока.       — Он тут всегда такой, — зеваю я.       Смотрю на проступающие под его свитером ключицы и думаю: какой же ты худой. Таких, как ты, моя мама предлагала всегда кормить насильно.       — Денис — моя первая и единственная любовь, — вдруг говорит он. — С тринадцати лет вместе. Были. Где-то с год назад он начал встречаться с девочкой из семьи госслужащих, известные и влиятельные люди, свадьбу и супружескую жизнь расписали на десяток лет вперед. Мы попытались расстаться по-дружески, но он все равно мне пишет, а я все равно соглашаюсь встретиться. Месяц-два — и снова в… кровать. А полгода назад я решил порвать с этим окончательно. И вот что из этого вышло — он пишет мне во всех соцсетях и приплатил тому дятлу, чтобы меня не оставляли в покое и после учебы.       — Почему ты в полицию не обратился? — спрашиваю я.       Лель поднимает брови:       — Серьезно? У нас в стране равенство только рядом со свиным корытом. Все случаи обращений сексуальных меньшинств с просьбами разобраться в какой-либо ситуации заканчивались оглаской и общественным порицанием. Они мне ничем не помогут, а быть посмешищем я не рвусь.       — Чего ждешь? Пока он тебя не удавит однажды в переулке?       — Не удавит. Ему нравится смотреть, как я дергаюсь, как подстреленная куропатка. Доучусь до конца года и переведусь.       Пока я жую, он успевает доесть свою булку, сворачивает упаковку в шарик, сует его в пустой стакан, куда отправляются и салфетки со сложенной пополам трубочкой, закрывает крышкой и убирает на край пластикового подноса. Я смотрю на крошки на моей части стола и закатываю глаза:       — Ты — пиздец.       — Немного, — говорит он, подпирает подбородок рукой и рассматривает что-то за окном.       Потом внезапно подрывается с места и выбегает на улицу, а я остаюсь сидеть со своим недопитым «кофе». Однако спустя минуту-две он вновь садится на диванчик, непривычно растерянный.       — У тебя есть родственники в городе? — спрашивает, нервно заправляя волосы за проколотое ухо.       — Нет, — отвечаю, чуя неладное. — За городом мама, но ехать около трех часов. Что произошло?       — Сядь ко мне ближе.       — Ты…       — Садись!       Цокнув, я пересаживаюсь на его диван. Лель, отгибая край кармана мешковатого худи, демонстрирует шерстяной комок, в котором я не сразу распознаю грязную морду черного котенка. Вскидываю голову и встречаюсь с блестящими карими глазами.       — Ты спятил? Куда мы его денем? — говорю я, нависая над карманом, где дрожащий комок жмется к теплу.       — Чуть машина не задавила, прямо под колеса полез, — отвечает он. — У меня в городе тоже… некому отдать. В приют не возьмут, туда только больных берут, мест нет. Каждую весну таких толпы…       — В общагу нельзя, — произношу я твердо. — С потрохами сожрут.       — А мы будем прятать, если что. В нише, где обувь лежит. Он спокойный, видишь, орать не будет.       — Нет.       Лель берет мою руку и сует себе в карман. В ладонь тут же тычется мокрый нос и ее начинают покусывать мелко и жадно — видимо, комок голоден, а кожа пахнет едой.       — Пожалуйста, — говорит Лель, и я понимаю, что спорить с ним невозможно, когда он вот так смотрит, вынимая душу.       Мама так же делает.       — У Любки возьмем миски и лоток, — вздыхаю я. — У нее давно еще кошка убежала.       — Вы ебнутые, — говорит Вадим. — Ладно, этот… Но от тебя, Сань, я такого не ожидал. Может, еще бомжей приводить начнете?       Мы, стоя втроем над расстеленной в углу газетой, смотрим, как черное нечто, давясь, поедает из блюдца паштет. Лоток мы захватили по пути у Любки, в подарок она отдала кошачью чесалку, которая очень оказалась кстати, поскольку котенка, названного Барсиком, пришлось протирать влажными салфетками, а затем вычесывать.       — Не нуди, — отвечаю я. — Поживет с месяц, оклемается, и я маме на дачу отвезу.       — Не наступите только, — произносит Лель, а Вадим, фыркнув, уходит на очередные «посиделки».       — Тебя не зову, — усмехается он, хлопнув меня на прощанье по плечу. — Ты ж у нас теперь мамочка!       Котенок, наевшись, катится прямо в подставленные руки Леля и начинает благодарно муркать, засыпая. В этот момент происходит то, чего я точно не ожидаю — Лель улыбается. И это так странно и чудно, как меняется его лицо в один миг, что мысли разбегаются тараканами.       — Почему этот уебан тебя Лялькой назвал? — спрашиваю я, и улыбка гаснет так же быстро, как и появилась.       — Я отвечу, только между нами, хорошо? — произносит он, а я киваю. — Мне кажется, тебе можно доверять. Лялька — это я. Настоящий я, потому что продолжаю считать, что мне лучше было б родиться девочкой.       — Ты хочешь пол сменить? — удивляюсь я.       — Нет. Меня все устраивает. Мое тело и образ жизни. Но мне, с моим характером и предпочтениями, лучше было б родиться девочкой. Ты же слышал мою фамилию — Покровский? Нигде раньше ее не встречал?       — Депутат у нас есть — Покровский, вроде.       — Это мой отец. Я — позор семьи. Так он мне и сказал, поэтому я с начала года переехал в общагу. Мама подкидывает на существование, втайне от отца, который сказал, куда мне дорога. Предлагал психиатрическую клинику в Германии, я отказался. Поэтому… вот.       — Хуясе, — я опускаюсь на пол рядом с ним, вытягиваю ноги, слушаю, как мурчит новый жилец в складках худи. — Урод, папаня твой. А ты не можешь… ну… бросить это все.       — Бросить? — Лель моргает. — Ты вот можешь перестать дрочить на баб и начать дрочить на карликов-бодибилдеров?       — Скажу тебе честно — я дрочу на все, что симпатичное. Но мысль твою я понял.       — Так и на карликов можешь, получается?       В голосе смех. В глазах — тоже.       — Если очень постараться, детка, — отвечаю я, подмигивая, а он опускает взгляд на мои губы.       И только поздно вечером, намыливаясь в душе, я понимаю, что флиртовал с парнем.