Между нами

      Кошак неглупый — в самом деле не орет, только хрипло подмяукивает, когда Лель шуршит пакетом с едой. За неделю он увеличивается, кажется, вдвое, ест и ест, и мне чудится, что его разорвет. Спит у Леля где-то в районе шеи, и сам Лель становится спокойнее оттого, что кому-то нужен. Или потому, что я его забираю с пар, иной раз даже жертвуя своей последней. Я ведь обещал.       В субботу я не планирую оставаться в общаге, ведь меня приглашает прекрасная Аллочка из меда «на чай». С ней мы познакомились вчера совершенно случайно — я ее чуть не сбил на светофоре. Конечно, я обязан был тормозить заранее, но и эта ебанашка на шпильках не должна была выбегать из-за припаркованной машины.       — Ты глаза разуй, утырок! — орет она, шибанув меня по спине сумочкой. — Не видишь, куда едешь?       — Извини, но тут мы оба не правы, — отвечаю я, снимаю шлем, и прекрасная незнакомка с каштановыми кудрями меняется в лице — я определенно в ее вкусе. — Чашка кофе загладит мою вину?       Подобных фразочек и манере изъясняться, как обрусевший дворянин, я нахватался также у деда, который преподавал языки в гимназии более трех десятков лет. Нигде, кроме склеивания телок, это умение мне не пригождалось, но за одно это я его каждый раз боготворил, ибо они велись. Контраст хулиганской внешности и вежливости многих подкупал. Купилась и Аллочка, соглашаясь на кофе.       Выясняется, что живет она в подаренной родителями однушке с карманной собачкой Бонечкой и ей совсем-совсем одиноко. Поэтому я и еду сегодня «на чай», оставив предупредительную записку для Леля на столе — меня не искать, ночевать не приду, кот накормлен. На цветы тратиться я не собираюсь, мне же не встречаться с этой сисястой кучеряшкой.       — Ты так быстро доехал, — мурлычет она, встречая меня на пороге, взгляд ее шарит по моим пустым рукам и в голове явно начинается движение мысли и накипающее возмущение.       Я таких знаю — секс для них как подачка королевы. И взгляд ее, направленный на меня, означает, что она готовилась к встрече: брила все доступные и не слишком места, натиралась лосьоном, укладывала волосы, делала пилинги-скрабинги, чтобы кожа была нежнее шелка, выбирала нижнее белье в цвет настроения. На кухне наверняка что-то крепленое и шоколад. Это — романтик, который я должен отработать собой на все двести. Такие как Аллочка дарят себя на Новый год, дни рождения и 23 февраля, разве что в разных упаковках, и доступ к ее телу сам по себе является подарком.       Я затыкаю ее рот поцелуем прежде, чем она начнет нудеть, притискиваю к стене в прихожей, лезу под халатик, краем глаза замечая, что белье красного цвета — ага, значит угадал с настроением, значит, хочет страсти. Под ногами путается кузявочная лохматая собачушка, которую я отпихиваю ботинком, пока толкаю хозяйку в сторону спальни.       — У меня там… Конфеты и… — пытается сообщить она, на что я говорю:       — Хочу тебя прямо сейчас.       Судя по сорванному дыханию и разъезжающимся коленям течь она начинает именно после этих слов. На кровати я стаскиваю с нее халат, зарываюсь лицом в пышную грудь, вспоминая при этом отчего-то бабулины булки с изюмом. Наверное, стоило все же пожрать, а не волочиться с порога в койку. И это хорошо, что я не успеваю раздеться, выхватывая из кармана полуснятых джинсов телефон.       — Что стряслось? — почти рычу я, пока наманикюренные ручки борятся с молнией ширинки.       — Саш, у нас есть бинты? — спрашивает Лель, чем-то шурша.       — Нахуя тебе?       — Да руку порезал, не могу найти аптечку… А ты чего дышишь так? Бегаешь?       — Ага, — говорю, чувствуя, как кровь отливает от паха. — Бегаю… У нас закончились, видать, попроси у соседа.       — Хорошо, — отвечает он и отключается.       Я знаю — не попросит. Он никогда ничего ни у кого не попросит.       — Ты куда? — возмущается Аллочка, когда я встаю.       — Ехать надо. В другой раз, извини.       Аллочка молчит только потому, что еще не отошла от шока — романтик не удался. А я, скатившись по лестнице, закуриваю на ходу и пересекаю двор быстрым шагом. Если спросить меня, почему я слез с бабы ради того, чтобы поехать в аптеку и привезти бинты и йод своему соседу по комнате, я не отвечу, потому что ответа не знаю. Ладно бы тот помирал от заражения крови, но отчего-то обычный порез в данном случае мне кажется чем-то ужасным. Он ведь беспомощный, этот Лель, как трехдневный щенок, он сам ничего не умеет, даже мудака отшить своего, путается в ветках метро и не знает, в какой столовой еда дешевле. Однако когда я влетаю в комнату, он сидит на кровати с ноутом и залепленной пластырем ладонью — живее всех живых.       — Пакет с кормом открывал, вот и… Чего запыханный такой?       — Ничего, — говорю я, опускаясь на свою кровать. — Думал, открытая рана, все, хана.       — Ножницы, пустяки, — отвечает, наглаживая второй рукой свернувшегося на коленях кошака. — Ты же вроде собирался остаться у кого-то?       — Передумал, — ворчу я. — Мама приехала. А ты чего там смотришь? Ужасы? Двигайся тогда, раз я здесь.       Лель послушно отсаживается к краю, я достаю из нижнего ящика чипсы.       — Опять едой в комнате вонять будет, — произносит он, но руку в пакет сует.       Я фыркаю и говорю:       — Врубай!       Аллочку немного жаль, как и непочатую бутылку с чем-то под конфеты, и очень хорошо, что я не покупал цветы, потому что на повторное свидание меня и так вряд ли позовут. Но тут, в темноте комнаты, даже уютнее, особенно с котом, да и пахнет Лель не хуже любой бабы, тоже чем-то приятным. За что всегда любил девчонок, куда им не ткнись — в шею, в живот, в подмышку — везде приятно и по-разному пахнет. Если это нормальная, конечно же, баба, а не Сонька со второго курса, которую никто за два года трахнуть так и не отважился. Сонька была буддисткой, мылась мылом со специями и благоухала как внутренность трамвая в июльский зной.       — Как-то я себе геев по-другому представлял, — вырывается у меня, и Лель поворачивается ко мне.       — Тебя расчлененка на эту мысль навела? — кивает на экран.       — Не. Я раньше думал, что они бывают двух видов — потные небритые мужики и манерные бритые пидорки в бабских шмотках.       — Почти угадал, — говорит Лель несколько расстроенно, как мне кажется. — Я из вторых.       — Да ну, — цокаю я. — Ты не манерный.       — Но в бабских шмотках.       — Где?       Я смотрю на обычные черные спортивки и широкую, размера на два больше, футболку. Лель, отгибая резинку штанов, демонстрирует край чего-то кружевного.       — Что, теперь не хочешь со мной сидеть? — спрашивает, а я дергаю плечом:       — У всех свои тараканы.       — Мои давно не в себе, — Лель снова заправляет волосы за ухо, и это знак того, что он нервничает. — Я ведь боюсь с кем-то говорить об этом. Денис смеялся над моей тягой к женским шмоткам, потому и называл Лялькой.       — Боженахуй! Почему ты не можешь делать то, что хочется? Я не говорю, чтобы ты ходил по улице в платье или…       — Я хочу чулки, — и от интимности в его голосе у меня екает не только в районе ребер.       — Купи, — отвечаю я, прислушиваясь к шорохам за окном.       — Я боюсь. Сходишь завтра со мной?       Тут наступает момент истины — либо соглашаться, подтверждая свои слова о том, что мне похуй на чье-либо мнение и я делаю только то, что считаю верным для себя, либо отказаться и предать собственный принцип. Хотя, что страшного в том, что мы запремся в отдел женского белья?       — Схожу, — отвечаю я как можно спокойнее.       Лель глядит недоверчиво и гладит мурчащую демо-версию кота.       О да. Вечером, в темноте, так просто давать обещания! Я это понимаю на следующее утро, просыпаясь оттого, что мое ухо облизывает кот. Лель, сидя напротив на своей кровати, натягивает джинсы, отбрасывая на плечо мешающие влажные волосы.       — Ты вчера прикалывался или всерьез сказал? — спрашивает он, пока я снимаю с головы Барсика.       — Всерьез, — зеваю. — Я на пиздабола похож? Побреюсь и го. Заодно за хавкой зайдем.       Шагая по улице и хмуро зыркая на прохожих, я триста раз жалею, что меня легко втянуть в любой движ. Саня, пойдем к бабам, только там в окно лезть придется, они в общаге политеха живут? Пойдем! Сань, давай пары сорвем, сигналку включим? Давай! Сань, там наших пацанов вчера какие-то приезжие черти отпиздили, сходишь с нами вопрос решить? Конечно схожу, отхвачу по челюсти и проваляюсь еще день с отбитым боком, спасибо, что не с почками. Теперь еще я прусь в магазин женского белья.       — Ага, вот он, — я киваю на вывеску с изображением женских ног и оборачиваюсь: Лель стоит как вкопанный. — Идешь или что?       — Саш, — он заводит прядь за ухо.       — Только не говори, что ты заднюю щас даешь, — начинаю беситься я. — Сам вчера предложил, и?..       Лицо у него становится несчастным и укоряющим одновременно, будто я при нем пнул бездомного пса. Я точно знаю, что если он сейчас скажет свое «пожалуйста», то я в миг остыну.       — Блядь, заебали! Стой тут!       Толкаю дверь, захожу внутрь и замираю у стеклянных витрин. Кассирша и девушка-консультант в зале разом поворачиваются в мою сторону, сдерживая улыбки. Я понимаю, что им неловко оттого, что неловко мне.       — Чулки мне дайте, — я обвожу взглядом ряд картонок на полках. — Вот эти.       — Эмочку, эсочку? — спрашивает крайне деликатно консультант.       — Простите, я не понимаю вашего языка, — признаюсь я.       — Это размеры, — приходит на помощь кассирша. — Девушка худая или… покрупнее?       — Худая. Я думал, они тянутся…       — В пределах разумного, — картонка падает в пакет и кассирша с улыбкой сообщает, что с меня тысяча двести.       — Там их десять пар? — я с удивлением заглядываю внутрь кулька. — Или это за одну? С ума сойти, я на эти деньги мог себе носков купить на пять лет вперед.       — Красота требует вложений, — вздыхает консультант мечтательно.       Я, все еще ошарашенный, выхожу из магазина и вручаю завернутую в целлофан коробку Лелю.       — Хорошо, что я стипуху еще не проебал. Но продукты за твой счет, — говорю я в ответ на его «явсеверну». — Считай, подарок тебе на днюху. Когда днюха?       — В январе, — отвечает Лель, расстегивая рюкзак и засовывая в него ношу.       — Ну… Заранее. Только где ты их носить будешь? К ебырю своему поедешь?       — Просто положу, пусть лежат. Так спокойнее. И… спасибо.       Я хочу ответить привычной в нашей компании подъебкой, в духе «натурой отдашь», но в данном случае это прозвучит как предложение, поэтому я молчу и тащу из пачки сигарету.       — Почему красные? — интересуется спустя некоторое время Лель.       — Не знаю, — стряхиваю пепел пальцем. — Наверное, потому что цвет страсти?       — Я люблю фиолетовый.       — Блядь, хочешь поменяю! — я взмахиваю руками, задевая выходящую из продуктового старуху и тут же извиняюсь: — Простите, милая леди, не увидел вас!       — Нет, нет! — восклицает Лель, отбирая рюкзак, в который я потом вцепляюсь. — Я любые хотел! Любые!       — Вот и заткнись тогда!       — И заткнусь!       Смотрит на меня яростно, но я не выдерживаю первым, начиная ржать, а он уже подхватывает, обрывая сам себя фразой:       — О! Пошли за гречкой! На нее акция сегодня!