Между нами

Лиловое и синее — по белому, Кружево кисейное — по шелку. Да по атласу заиндевелому — Два легких стежка в иголку. Раскатились по полу бусы, Звонкими гладкими гранями. Не признаются лишь трусы, Что их не навылет ранили. Что распустился в ребрах свинец, Абрикосовым теплым цветом. Для кого и начало — конец, А мне проснуться — дождливым летом.       — Я в душ. Комп кинь в ждущий, я надолго.       — Ага.       Конечно, надолго. Ты одну голову полчаса, поди, моешь…       Я смотрю, как Лель сдергивает со спинки кровати полотенце, подхватывает стопку чистых вещей и сует ноги в шлепанцы. Вадим, болтающий по скайпу со своей пассией, находится в своем параллельном мире, где люди ржут как кони, и не замечает скользнувшего по ногам нашего общего соседа взгляда. Мне и так тяжело было думать о Леле как о мужике, а после того похода в магазин еще сложнее. Точнее, успехов на этом поприще — ноль. Нулище. Потому что стоит мне увидеть его голые ноги, у меня в мозгу проклевывается картинка, нарисованная на упаковке этих самых чулок. Только с Лелем.       Когда он выходит, я перевожу комп в спящий режим, как и обещал, кошусь на снова ржущего Вадима. Затем двигаюсь в самый угол кровати, спиной к окну, где на подоконнике дрыхнет Барсик, ожидая своей участи быть отвезенным на дачу к моей матушке, сую наушник в ухо и захожу на известный сайт. Только в этот раз открываю раздел «Геи».       Честно скажу — я не ожидал, что у меня встанет так… сразу. Что вообще встанет на охающего паренька, который трахает себя на вебку дилдо. А ведь встает, да так яростно, что кровь приливает к шее и щекам, и становится невыносимо жарко. Я закрываю глаза, закусываю губу и пережидаю с минуту, после чего открываю такое же видео, где тот же парень так же себя трахает, но совершенно голый. Без чулок. И вот на это реакции точно ноль. Просто… чудесно.       — Сань, у тебя давление походу, — замечает Вадим. — У тебя морда красная.       — Ага, — сглатываю я. — Надо таблетку выпить.       Встать пока не могу — таким стояком можно смело угрожать людям, поэтому пока надо перетерпеть. Я выключаю ноут, тянусь к бутылке под кроватью и прикладываю ее к паху. Прохладно. Когда приходит Лель, я так и сижу, задумчиво глядя в стену. Барсик, разыгравшись, загоняет мячик-попрыгун под тумбочку, и Лель, сопя, становится на колени и лезет рукой под нее. Майка задирается, открывая поясницу, и из-под резинки штанов показывается черно-кружевное. Я закрываю глаза и прикладываю бутылку ко лбу.       — Дай этому придурку таблетку от давления, он так и помрет, а мы виноваты останемся, — усмехается Вадим. — Упрямый, шо пиздец.       — Тебе плохо? — спрашивает Лель, открывая стоящую на тумбе коробку с лекарствами. — Голова болит?       — Ага, — отвечаю я. — Болит.       На протянутой узкой ладони лежит белая пилюля с риской. Я глотаю, включаю музыку в наушниках на полную и отворачиваюсь к стене, надеясь, что мне удастся забыться, однако спустя некоторое время, когда все уже спят, я переворачиваюсь на другой бок и смотрю на ногу соседа под скомкавшимся одеялом. Не Вадима, разумеется, виды на его волосатые ляхи во мне ничего, кроме желания накрыть их вновь чем-либо, не вызывают. Я так и смотрю, пока не засыпаю, только покоя нет и там: я ощущаю руками шероховатость кружевных резинок. Антураж Аллочкиной квартиры, даже собачонка тут же, вертится под ногами, только к стенке я прижимаю не Аллочку, а соседа. Ладони липнут к коже под расстегнутым халатом, взгляд опускается вниз, на затянутые в красное ноги.       И… Вот же сука, туфли.       Я шумно сглатываю и просыпаюсь. Возможно, стонал во сне, судя по вновь вздыбившейся ширинке на штанах, и спасибо, что никого не разбудил. Сунув в рот сигарету, иду в туалет, захожу в последнюю кабинку, где выдран датчик пожарки, закуриваю и спускаю трусы со штанами до колен. Одной рукой упереться в стену, вторую — на член, и стартуем, как говорится. Движения чередуются с короткими затяжками, пепел падает на пол, сигарета прогорает до фильтра, кончаю я с таким наслаждением, будто мне кто-то предварительно отсосал. Шум шагов стихает у моей дверцы.       — Это кто там курить? — визгливо интересуется Глафира Никаноровна, обходящая свои угодья.       — Вам показалось, — отвечаю я, вытирая руки бумагой и выбрасывая бычок в унитаз. — Нехорошо, милая леди, ходить по мужским туалетам.       — Сашуля, ты? — сразу добреет она. — Что, не спится, хочешь, чаем напою?       — Что вы, Глафира Никаноровна, — отвечаю, выходя. — В другой раз.       В другой жизни, когда я буду жирным старым сантехником, которому бабы дают из жалости.       Сообщения всплывают и гаснут. Всплывают и — гаснут.       — Тебя не бесит? — спрашиваю.       — Я привык, — отвечает Лель.       Он ставит ногу на край лавки и затягивает шнурки на ботинке. Икры под черными джинсами прорисовываются четче, чем под светлыми. Это я давно заметил. Сегодня мы пешком — пары у него сегодня до восьми вечера, самые пробки, ехать дольше, чем идти.       — Нахуй ты его из черного списка вытащил? — спрашиваю.       — Чтобы не приходил. Пусть лучше пишет.       Сегодня я само раздражение. С утра пропадал на стройке, заебался как псина, успел только пожрать и помыться и сразу сюда. По словам Леля Дениса не было видно с прошлого вторника, но это не означает, что тот не может нарисоваться как хуй эксгибициониста в осеннем парке в любой миг. Лучше перестраховаться.       — Ты его до сих пор любишь? — спрашиваю.       — Не знаю, — отвечает Лель, и это совсем не то, что я хотел бы услышать. — И с ним плохо, и без него плохо. Мы ведь столько лет вместе были, такое из памяти не выкинешь.       Я шагаю молча, пиная время от времени камешки, Лель тоже молчит, понимая мое состояние. Хочется вгрызаться в глотку за любой косой взгляд в мою сторону, и Денис, ожидающий нас на повороте у общаги сам себе подписывает приговор, еще не зная об этом.       — Дай минуту, — говорит Лель, подходя к машине, из которой вальяжно выползает Денис.       Я, привалившись плечом к стене, закуриваю. Если курить так же часто, как я в последнее время, можно, нахрен, разориться. Одной стипендии не хватит точно. Денис что-то втирает проникновенно, постукивая пальцами по крыше авто, а Лель слушает, опустив голову и уставившись на носки ботинок. Сначала хмурится, потом, видимо, теряется, и богема в кашемировом пальто легко касается его щеки пальцами.       Ну нет.       — Тебе, может, еще отсосать прямо здесь? — интересуюсь, подходя. — Вали давай обратно к себе.       — Ого, это сейчас предложение было? — скалится Денис, и этого достаточно.       Драка начинается глупо, без видимого повода, если посмотреть со стороны. Однако повод все же есть — активно мешает мне бить Дениса головой о крышу авто, повиснув на плечах со спины, а затем мешает уже Денису бить меня в лицо.       — Саш, прекрати! — восклицает Лель, все же перехватив мою руку и сил в нем оказывается не так мало, как я считал. — Что с тобой? Успокойся, он мне ничего плохого не сказал!       — А надо, чтоб сказал? — я сплевываю на асфальт и морщусь — слюна розовая. — Ну и стервозина же ты! Прыгай, давай, к нему в тачку, чего смотришь?       Разворачиваюсь и иду к общаге, обходя непросохшие лужи. За спиной хлопает дверца машины, а я думаю: вот и правильно. Давно пора. Может, меньше буду дрочить на фантазии. Но скрипит подошва по гравию, Лель, догнав меня, хватает за плечо и разворачивает к себе.       — Ты дебил? — смотрит на ссадину на скуле. — Я тебя просил лезть?       — Отъебись! — говорю. — Закрыли тему.       В общаге Лель вешает куртку на вешалку у двери, насыпает корм в миску и наблюдает, как его трескает кошак, наблюдая одновременно и за мной. Я вытаскиваю из аптечки пластырь и хреначу на ссадину прямо так, не промывая.       — Саш… — Лель оказывается слишком рядом, а я слишком устал бороться с собой, поэтому спрашиваю:       — Извиниться хочешь?       — Я был неправ, а ты помочь хотел…       — Вадим уехал, ты не в курсе?       — Уехал, — моргает он все еще растерянно.       Я вздыхаю, сажусь на кровать и провожу по лицу ладонями.       — Запри дверь.