Между нами

      — Зачем?       Остановился посреди комнаты и стоит, точно и не понимает. Или правда не понимает?       Приходится вставать самому, проворачивать ключ изнутри и приваливаться спиной к двери, на миг задумываясь: это правда то, чего я хочу? Я примерно представляю, что у него в голове, он ведь не мог не видеть, как я смотрю иной раз, чересчур откровенно даже для себя, радар не мог не сработать хоть однажды. Но и поверить в то, что действительно нравится мне, тоже не может, я ведь в подобном замечен не был. Но все когда-то случается впервые. У меня случается Лель.       — Саш, ты сейчас глупость делаешь, — говорит он, когда я приближаюсь, нос к носу, но назад не отходит.       — Почему глупость?       — Потому что завтра скажешь, что это все случайность и сделаешь вид, что ничего не произошло.       — И не первый день на тебя фапаю — тоже случайно?       Я бы тоже не нашел, что ответить на такое заявление. Лель смотрит на меня, а я не знаю что делать. С бабами алгоритм выработан годами: подышал на ушко, шепнул то, чего ей хочется услышать, погладил, надавил где нужно. Потом обычно к сиськам, присосался как младенец и плавно смещаешь центр внимания вниз. А тут неясно за что трогать и куда давить, и стоит ли давить, может, он не любит, когда его хватают, может, наоборот надо понаглее…       Он кладет ладони мне на плечи и целует в губы. Они у Леля тоже мягкие, хотя линия рта строгая и жесткая, если смотреть со стороны. Целуется так, что наизнанку выворачивает, и мне не нужно следить за тем, нравится ему или нет, потому что это он меня целует. Не нужно думать, не перегнул ли я, не слишком ли напористо это делаю, то ли сказал, перед тем, как лезть с нежностями, или стоило как-то иначе… Впервые целуют меня, а не я кого-то, это немного странно, но больше волнительно.       Так и стоим, как идиоты, в центре комнаты, забывшись, пока в коридоре кто-то, проходя, не чихает со всей дури, и я не отстраняюсь.       — Я знаю чего ты попросишь, — говорит Лель, не убирая рук с моих плеч. — Но я не могу. Мне неловко, правда.       — А если свет выключить и задернуть шторы?       С выключенным светом и задернутыми двойными шторами в комнате не видно ни хрена, только по звукам я могу определить, что происходит в паре шагов от меня. Шуршит пленка, на пол мягко падает что-то, скорее всего футболка, звякает ремень, а потом ненадолго все стихает, слышно только, как вылизывается на койке Вадима Барсик. А потом звук шагов, и я протягиваю руки, натыкаясь на голый живот. Голые бедра, нащупывая выступающие косточки.       — Ты дрожишь весь, — под пальцами гладкая секундой раньше кожа усеивается пылью мелких мурашек.       — Ты тоже.       На стыке кожи и резинки чулка пальцы начинают гореть, и я долго, все еще пребывая в лихорадочном отупении, просто глажу его ноги в капроне, пока он не садится на мои колени, снова целуя. Влажно и с перерывами, глотая воздух, и ощущения у нас, кажется, схожи — грудь сдавливает от волнения, пальцы леденеют, вплетаясь в волосы, а щеки пылают. Гладкие плечи и шею, ямку над ключицей, целовать одно наслаждение. Я все так же одет, Лель трется грудью и затвердевшими сосками о рубашку, ерзая на коленях, пока мои руки гладят спину.       — Сними, — произносит, потянув за ворот. — Пожалуйста.       Снимаем в четыре руки, а затем его руки ныряют вниз и расстегивают молнию на моих джинсах. А мне расстегивать ничего не нужно, пальцы обхватывают привычно-непривычное, в горле точно комок сахарной ваты застревает и не дает вздохнуть. Но даже если я бы знал заранее, что окажусь на грани с сердечным приступом и буду чувствовать себя как подыхающий утопленник, над которым сомкнулась толща океана, я бы все равно гладил его спину и пропитывался его запахом.       Романтизирую? Ни капли. Ужасно душно в темноте маленькой комнаты, где каждое слово, произнесенное шепотом на ухо кажется громовым раскатом. Только Лель ничего не говорит, потираясь членом о мой болезненно налившийся член.       — Сашка, — наконец произносит, впиваясь ногтями в шею. — Пожалуйста!       Не знаю, того ли он просит или нет, но я прижимаю его к себе за талию, дышу в шею, как загнанный конь, и надрачиваю, как себя не каждый раз балую — медленно, на большом пальце уже липко от секреторки, ею пахнет густо и необычно одуряюще. Если мазнуть ниже, по гладкой пульсирующей головке, то можно ощутить, как ее становится больше. Лель упирается лбом в мой лоб, толкается в сжатый на члене кулак, ноги у него в этот момент дрожат, и чудится, что еще одно движение, один вздох, и вот она, разрядка, короткое падение в черноту.       — Что ж ты делаешь, — произношу, когда его ногти, царапнув живот, касаются и так перевозбужденной плоти.       Я же не железный. Я же не могу, вот так, с ходу, сообразить, что со мной творится от движений его рук и опаляющего дыхания, и я слишком шумно кончаю, изливаясь в эти руки, поскольку Лель кусает меня за нижнюю губу, затыкая. Сжимает бедра коленями и тоже выплескивается мне на живот.       — Ты слишком громкий, — говорит он, падая на меня сверху, когда я валюсь на спину.       По боку скатывается теплая дорожка, там, где его живот не липнет к моему, сперма схватывается тянущей пленкой. Лель лежит, вытянув ноги вдоль моих, совсем не тяжелый, безвольный, но стоит слегка погладить упругую задницу, как вновь тянется к моему лицу. Губами и руками, приподнимая бедра навстречу моим пальцам, щекоча шею волосами.       — Саш?       — А?       — Мне кажется, или опять?..       Не кажется — перевозбуждение и недотрах берет свое, и у меня снова стоит. Только я не успеваю ничего сделать, потому что Лель, забавно сопя мне в ухо, доводит меня до желаемого умело и быстро. Волшебные у него пальцы.       Я закрываю глаза на миг, а через еще миг слышу, как он сопит тише — заснул. А я лежу и думаю — что это было? Это вообще вот так и бывает? И кто теперь я — тоже гей? Или би? Или просто мудло, готовое трахать все, что движется?       От мыслей дурно.       Но это все такое новое, такое необычное, яркое, что отказываться от того, что происходит, означает струсить.       — Дышать невозможно, — вдруг произносит Лель. — Открой окно.       Я нехотя встаю, раздвигаю шторы и с наслаждением вдыхаю чистый воздух из открытого настежь окна. Уличные шорохи забираются под кожу вместе с прохладой. Лель, вытянувшийся на моей кровати, похож на брендовую куклу, к которой отдельные шмотки стоят не меньше, чем она сама. Потому что ничего, кроме восхищения его пропорциями я не испытываю. Ах, еще блядскую непрошенную нежность. Куда мне теперь с ней?       Чулок сполз до колена. В желтом свете фонаря за окном красное кажется оранжевым. Лель смотрит на меня снизу, обняв подушку рукой, и в глазах у него тревога.       — Послушай меня, — говорю я, опускаясь перед ним на корточки. — Если я скажу, что ты охуенный, ты мне поверишь?       Он улыбается несмело:       — А ты советуешь?       — Очень.       — …ну и, короче, говорит такая, что на следующие выхи мы идем на ужин к ее родителям, — Вадим натянуто скалится, а я, оторвавшись от телефона, спрашиваю:       — Что в этом ужасного? У вас же любовь.       — У нас с ней — любовь, а с ее папой-омоновцем пока легкий петтинг сомнительного согласия. Понимаешь? А кроме него еще мама главврач, бабуля преподша меда, тоже бывшая энкэвэдэшница сто пудов, и овчарка.       — Ты жениться на ней обещал, — замечаю я, а Лель невозмутимо включается в стеб:       — На овчарке?       Я хрюкаю от смеха, потому что Барсик чихает как нельзя кстати.       — Долбоебы! — бесится Вадим, но сразу остывает. — Подскажите лучше, что мне надеть. Может, футболку и норм?       — Несерьезно, — зевает Лель. — Обычную светлую рубашку под джинсы, и пойдет.       Говорит спокойно, пялясь в телефон, будто и не он минутой раньше прислал сообщение:       «Хочу тебя».       Я, хмыкнув, набираю ответное:       «Я сам себя хочу, детка».       Лель чешет кончик носа ногтем и снова набирает.       «Ты научился самоотсосу?».       Переворачивается на живот, а шорты на нем сегодня короткие. Вот тебе и мышка…       «Если будешь так лежать, выебу прямо здесь».       Пальцы в кольцах тянутся за спину, цепляют резинку трусов под штанами и тянут ее вверх.       — …какая-то слишком пидорская. А вот с полосками вроде норм, да, Санёк? — Вадим, копаясь в шкафу, оборачивается. — А ты куда?       — В магазин, за продуктами, — отвечаю, снимая с вешалки толстовку.       — Полный холодильник же, вчера на неделю купили, — бубнит Вадим.       — Сладкого хочу. Мороженого, — подмигиваю Лелю, который тут же стаскивает шорты.       — А я с тобой, — сообщает поспешно. — Сигареты закончились.       — Советчики, бля, — машет рукой Вадим.       На площадке за общагой парни играют в баскетбол. Заходящее солнце золотит облезлые ячейки сетки, сквозь улюлюканье и топот слышно, как поют птицы за сиреневыми кустами в яблонях. Крепко пахнет потом и пылью. Лель, нагнав меня на тротуаре, мимолетно касается спины.       — За мороженым, значит, — произносит иронично.       — Не веришь? — усмехаюсь я. — А ведь именно за ним и иду. Ты какое любишь?       — Фисташковое.       — Извращенец.       До продуктового — один поворот, но мы идем дворами, так дольше. Да и нужно переждать буквально полчаса, чтобы село солнце. На обратном пути, разворачивая свой шоколадный пломбир, пока Лель занят своим фисташковым, киваю в сторону многоэтажки:       — Пойдем!       — Зачем?       — Тебя на виду у всех целовать?       Лель морщит нос — смешной, ей-богу, как Барсик, когда хочет чихнуть. Из подъезда примеченной давно новостройки выходит подросток в наушниках, я успеваю схватить ручку двери, пока она не закрылась, а затем шагаю в сторону лифта. Лель смотрит на меня как на идиота, с той самой долей снисходительного высокомерия, которая свойственна высокородным отпрыскам во время общения с челядью. И на ум отчего-то приходит прописная истина — женишься на милых и домашних, а влюбляешься все равно в стерв. То, что Лель по характеру далеко не ангел, я догадался давно, и то, что он сейчас ведет себя прилично, вовсе не значит его «пушистость». Наверное, тот же Денис в их отношениях тоже успел хапнуть самых разнообразных эмоций. Однако про Дениса я лишний раз не думаю — бесит.       На пятнадцатом этаже квартиры еще не заселены, под подошвой хрустят куски засохшей штукатурки, в пролетах гуляет ветер. Однако следы жизни находятся на балконе в виде заботливо оставленной кем-то банки для окурков. Внизу искрящейся лентой переливается шоссе за парком, окна в домах загораются всеми оттенками желтого. Лель, усевшийся мне на колени, отлепляется от меня со словами:       — Так прикольно, шарик холодный после мороженого.       Я задумчиво перекатываю проколотым языком ответ:       — Прикольнее после горячего кофе. Так что там про отсосать? Эй, эй, я шучу! — перехватываю его за запястье. — Не обязательно. Пока и этого достаточно. Мне тебя не хочется таскать по заброшкам и кустам, тебя надо только на постелях с розами.       — Вот, оказывается, что ты обо мне думаешь! — говорит он. — Мелодрам насмотрелся?       — Да нет, — пожимаю плечами я. — Просто я тебя уважаю, наверное.       Лель, меняясь в лице, отводит взгляд.       — Мой первый секс был в туалете, дома у Дениса, — произносит, глядя в сторону. — Наши родители праздновали что-то, были гости, выпивка. Денис сказал, что от одного стакана ничего не сделается ужасного, я выпил и меня сразу накрыло. Я тогда в него влюблен был по уши.       — Тебе сколько было?       — Тринадцать. Ему шестнадцать.       — Заебись, — тяну я. — Красивая история любви… Но давай про него больше не будем, ок? Есть сейчас, есть я, есть ты. А Дениса не надо.       Лель сдувает с глаз упавшую прядь. Язык у него тоже холодный, но это ненадолго.