Между нами

Не натягивай поводок, Шипами холодными не впивайся. Лучше мыслями вливайся В нервов сбившийся комок. Не наказывай, не растравливай, Залижи укусы чужие, Мы с тобою оба больные, Но ты, пожалуйста, выздоравливай.       — Такие люди не могут самостоятельно избавиться от зависимости. Он как наркоман сейчас, понимаешь? Тот мальчик, — как ты назвал, Денис? — его зависимость, самая крепкая привязанность, за-пе-чат-ле-ни-е. Подсознательно он боится его потерять навсегда, ему кажется, что если исчезнет Денис, то пропадет целый кусок жизни. Тринадцать лет — это возраст закладывания поведенческих стереотипов в отношениях. Он не знает, что можно по-другому, для него любовь пока что — истерики, ревность и страдания. Понимаешь?       — Вроде бы, — я стряхиваю пепел с сигареты, обхожу корпус универа по второму разу. — Это я понял. А что делать в таком случае?       — Помочь ему бороться с собой, — Инга, моя старшая сестра-психолог, зевает. — Как-то закрепить физиологически запрет к определенным действиям, «заякорить». Помнишь, я рассказывала тебе, в чем крылся секрет берсерков? Они пробуждали в себе агрессию путем физических действий — топали в такт или хлопали себя по бедрам ладонями. Потому что это было закрепленное действие — они делали то же самое, когда действительно были злы, а затем повторяли, когда было необходимо, и память тела пробуждала эмоциональную память. То же самое в сексе… Да и не только! Придумай какое-нибудь блокирующее действие!       — Я нихуя не понимаю, — признаюсь я. — Какое действие? Бить Дениса по морде, как только Лелю захочется к нему подойти?       — Не так уж ты и туп, суть уловил! Но не совсем так. Ладно, поступи проще — подари ему что-то, что будет напоминать о тебе и о данном тебе обещании забыть этого мудачелу. Браслет, кольцо…       — Ошейник, — смотрю я на проходящего мимо собачника с мопсом.       — Ошейник? Да ты горячий парень! — хихикает сестра. — Хотя это я знала всегда. И этот твой каминг аут был вполне ожидаем. Не помнишь, как ты в детском саду влюбился?       — Я?       — Ну! Сказал маме, что когда вырастешь, женишься на Сережке. Потому что он хороший человек. Ладно, пупсик мой, звони, если что, а я побежала работать!       Благодарю Ингу, которая всегда меня консультирует по первой просьбе, и отключаюсь. Вот дела! Я хотел, оказывается, на заре своего существования жениться, еще и на парне, и не знал этого. Не помнил. Чего еще я не помню?       А вот идея с ошейником мне нравится, возводится резко в ряд личных фетишей, стоит мне представить голого Леля на четвереньках и с кляпом во рту, и я сворачиваю за угол, направляясь к ближайшему секс-шопу. Удивительно, но так, как он, меня прежде никто не заводил. Были девчонки, которых хотелось в режиме нон-стоп и везде, но о них я не фантазировал. Как буду задирать их ноги себе на плечи — никогда. Как возьму стоя или в ванной — ни разу.       — Чем могу помочь? — спрашивает меня любезная девушка-продавец у полки с девайсами для петплея. — Хотите порадовать своего питомца?       — Скорее себя, — отвечаю. — Что вы можете посоветовать для повседневной носки? Чтобы не слишком бросалось в глаза?       Глянув на мои забитые руки, — толстовка закатана до локтей — хозяйка хуячечной снимает с крючка пару ошейников.       — Вот этот выполнен из натуральной кожи, очень удобен, можно прятать под одеждой. Этот — ничем не отличается, так же похож на чокер, но спереди есть кольцо для карабина. И тот, и тот, на теле не ощущаются.       — Давайте с карабином.       Возвращаюсь я довольный покупкой, — о потраченных бабках поплачу потом — набираю Леля, спрашивая, куда он запропастился, а тот отвечает со вздохом:       — Дописываю конспект, тут чертежи на доске. Хочешь, иди ко мне, я в двести пятой лекционной.       Охранник на входе даже не смотрит в сторону раскрытого студенческого, я поднимаюсь на второй этаж и нахожу лекционную. Лель сидит на последнем ряду, невыспавшийся и немного растрепанный — мы с ним полночи переписывались, но я то, вернувшись с ночной подработки в автосервисе, отоспался днем, а он пошел на пары. Под темными глазами темные тени.       — Долго еще? — спрашиваю, усаживаясь рядом.       — Последняя схема и все, — отзывается он, не отрывая руки от тетради.       Я, подперев голову рукой, сначала слежу за тем, как он своим красивым педантичным почерком выводит буквы и цифры в графике, но на его пальцы я долго с равнодушием смотреть не умею. Лезу руками под футболку и прикусываю проколотую мочку.       — Денис сегодня писал?       — Ага, — говорит он, сбиваясь с писанины. — Мне кажется или ты правда о нем думаешь больше, чем я?       — Потому что он постоянно бликует. Мне это не нравится. Можешь пообещать, что ты не прыгнешь на него при первой же возможности?       — Я же как-то держался и не прыгал полтора месяца, — он ловит мой испытующий взгляд и добавляет: — Обещаю, если тебе от этого легче.       — Запомни, то что сказал, — я достаю из кармана узкую черную полоску, у Леля округляются глаза. — И вспоминай каждый раз, когда захочешь увидеться с ним. Это тебе «напоминалка» об обещании. Снимешь — пеняй на себя.       Металлическое колечко ложится аккурат в ямку, и Лель трогает его заторможенно, видимо, не понимая еще необходимости данного девайса. А вот я, наоборот, разгоняюсь до кипения очень быстро — вид кожаной полоски на хрупкой шее наталкивает на мысли определенного толка.       — Саш, я думал, ты адекватный, — произносит Лель удивленно. — Может, еще меня на поводок посадишь?       — Я тебя еще не на то посажу, — обещаю я, напирая.       Лель откидывается на спину, на лавку, я любуюсь ямочкой под ошейником. Расстегиваю пуговку на джинсах и целую живот над знакомыми уже кружевами.       — Боже, розовое! — фыркаю в пупок. — Ты меня балуешь!       — Пока еще нет, — ухмыляется он.       Вот и почему меня так от него плющит, как школьника по практикантке?..       — А хочешь побаловать? — забираюсь языком под резинку, на вкус кожа здесь солоноватая. — Вадим сегодня сваливает со своей куда-то.       Ответить он не успевает, дверь аудитории открывается со скрипом, впуская преподавателей — мужчину средних лет в сером костюме и пожилую даму в жакете с пионом на груди. Это я вижу из-под стола, застегивая пуговку на джинсах. Лель, глянув на меня уничтожительно, хлопает себя ладонью по лбу.       — Валентина Семеновна, говорю же вам, что это невозможно! — восклицает препод, семеня к кафедре. — Не может трапеция…       Я усмехаюсь и кладу голову на теплый оголенный живот, наблюдая за перемещениями вошедших.       — А я говорю, что это возможно! Вы отвергаете теорему великого математика всех времен, Павел Кузьмич!       — Валенька, милая, вам меня не переспорить! Я выйду с этим докладом в понедельник, и вы…       Валенька, поправив пион на груди, удивляет и меня, и напряженного Леля, боящегося шевельнуться, и Павла Кузьмича особенно — она крепко, по-брежневски, целует его в губы. Лель приподнимает голову и со стуком кладет ее на лавку, а я утыкаюсь носом в его пупок, пытаясь не ржать.       — А так, Пашенька? — томно вопрошает пионистая дама. — Прошу, не позорь мои труды на конференции! И, быть может, в следующую нашу встречу я надену костюм выпускницы…       Я, не сдерживаясь уже, хрюкаю, и дама отскакивает от своего Пашеньки со словами:       — Кто здесь? Немедленно встаньте!       Я поднимаюсь сразу, а Лель только после того, как поправляет воротник, застегивая верхнюю пуговку.       — Покр-ровский? Что вы здесь делаете? — моргает препод.       — Дописывал лекцию, — он кивает на доску.       — Почему прятались? Чем вы тут вообще занимались? — шипит дама с пионом.       — Он писал, я рисовал на партах, портил казенное имущество, — произношу я, вспоминая, как эта же дама долго не давала мне допуск к экзаменам на первом курсе. — А если серьезно читали Набокова. «Лолиту». Собирались заняться безудержным небезопасным сексом, но вы нам помешали.       Лель закатывает глаза, Пашенька открывает рот, как стукнутая о скалы рыбина, дама возмущена:       — Немыслимо! Какое хамло! Я донесу в деканат о вашем поведении!       — Не стоит, Валентина Семеновна, — осаживает ее Пашенька. — Покровский идет на красный диплом. Я поговорю с преподавателем физкультуры, привлечем студентов на общественных началах — там спортзал не докрашен. Обойдемся без выговора.       — На сколько по десятибалльной шкале ты меня сейчас ненавидишь?       — На девятку.       — А что нужно сделать на десятку?       — Использовать всю зубную пасту вечером и сказать об этом утром, перед тем, как я пойду чистить зубы.       Мы сидим в спортзале, на полу, на подстеленных газетках, красим батареи. На входе нам выдали старую футбольную форму и перчатки с масками, но ни то, ни другое, мы не надеваем — неудобно.       — Ошейника хватит, не нужен мне намордник, — ворчал Лель, натягивая синюю футболку с номером девять. У меня по воле случая — шестерка.       — Какое число красивое, — замечаю я.       Лель собирает волосы в хвост на затылке, и лоб у него, оказывается, довольно высокий и очень милые маленькие уши, которые все это время почти всегда скрывались за волосами. Окна закрыты — физрук, выдавая нам кисточки и банку с краской, пояснил, что от перемены температур она может пойти пузырями, поэтому сидим мы в душном помещении и у нас потихоньку начинает кружиться голова.       — Я в это время мог лежать в общаге и смотреть сериал, — говорит Лель, насупившись и возюкая кисточкой между трубой и стеной. — Или спать. Я очень хочу спать.       — Прости меня за поганый язык, — произношу я. — Обещаю так не делать.       — Самый романтичный вечер в моей жизни.       — Прости.       — Лучше не придумаешь.       — Я же извинился!       — От краски тошнит и першит в горле.       — Боже…       Батарею я докрашиваю сам — Лель, уложив голову на мое колено, вырубается, работник из него, конечно, такой себе.       Дома, в общаге, мы запираемся в комнате и… предаемся безудержному безопасному сну. Нас обоих мутит, мы вдвоем допиваем холодное молоко из банки — чуть легчает — и заваливаемся в одежде на мою кровать, заперев дверь. Лель просовывает колено между моих ног, укладывает руку на грудь под майкой и зевает. Волосы у него пахнут краской, поэтому прискакавший Барсик лезет на меня.       — Будешь на улице теперь ждать, — произносит Лель тихо. — Пожалуйста.       Я угукаю и прижимаю его за спину. На улице матерится Глафира Никаноровна, разгоняя запоздавших студентов, — снова на дежурстве.