Между нами

      Можно строить далеко идущие планы и представлять, что будет дальше, но все равно может вклиниться что-то, о чем ты точно никогда не думаешь. Я собирался отвезти Барсика к маме, а с Лелем уехать на выхи в Питер. Но, когда я возвращаюсь со своих поздних пар, Лель сидит на застеленной кровати, рядом с его ногами стоит сумка с вещами и кошачья переноска.       — Мама попала в аварию, выписали с переломом, — сообщает он в ответ на мой удивленный взгляд. — Попросила, чтобы я вернулся домой.       Не сказать бы, что я рад, чего уж там, — я в негодовании, как выразился бы мой дед.       — Совсем все плохо? — спрашиваю привычное, но Лель в этот раз качает головой:       — Нет, наоборот, идет на поправку. Поссорилась с отцом, который от меня отказался по сути, и настояла на том, что это и мой дом тоже.       — Я тебя отвезу.       — Машина уже приехала, я тебя ждал, — он запихивает Барсика в переноску и перекидывает сумку через плечо.       — Блин… ну, ладно, — вздыхаю я.       Лель поднимает бровь:       — И все? Даже скучать не будешь?       — Не буду, потому что найду тебя где угодно. И я знаю, где ты живешь, ты сам говорил. И на ошейнике маячок.       Лель, продолжая улыбаться недоверчиво, трогает пальцами кольцо для карабина.       — У тебя идиотское чувство юмора, — чмокает меня в губы — вкус сигарет и мятной жвачки. — У нас камеры на входе. Отец запретил водить друзей, придется видеться чуть реже.       — Ага, — отвечаю я уже совсем без энтузиазма. — Придется.       Не провожаю — Лель не любит прощаться.       То, что привык к человеку понимаешь только оставшись наедине с собой. Это как висящая на стене картина — висит себе и висит, ты знаешь, что на ней изображено и не смотришь на нее, но когда ее снимают и остается лишь пустая вертикаль, чувствуешь себя непривычно и неуютно.       Я жду, что он напишет. Но он не пишет. Наверное, слишком занят домом, мамой, попросту не до меня. Но можно же хотя бы ответить на сообщение?..       А потом, когда сообщения не доходят и звонки не звонят, я понимаю, что меня просто кидают в черный список.       — Ах ты сука! — поражаюсь я, натягивая джинсы за десять минут до закрытия общаги.       — Ты чо, с дуба упал? — замечает Вадим, наблюдая, как я лихорадочно хлопаю себя по карманам, проверяя, взял ли сигареты. — Куда ты?       — До утра в загул, — сообщаю я, накидывая кожанку.       Хорошо, что парковка у нас не закрытая, хоть и внутри двора, иначе пришлось бы тратиться на такси. «Детка», заправленная со вчерашнего дня, заводится с фырчанием, и я, лавируя между авто, вскоре выезжаю на трассу, ведущую за город. Проскакиваю мимо поста, опасаясь, что остановят, но этого, к счастью, не случается. Там, где кончаются спальные районы и начинаются загородные дома, я паркуюсь у обочины и, ориентируясь на таблички с номерами, бреду дальше пешком. Не могу сдержаться и набираю Ингу.       — Ты в курсе, что почти полночь? — произносит заспанный голос, и я испытываю укол совести.       — Прости, дело горит. Меня кинули. Продинамили! И сейчас я иду выяснять почему.       Выслушав историю отвергнутого, Инга спрашивает:       — С чего ты взял, что тебя кинули? Как я поняла, мальчик он непростой, со своими тараканами. Избалован и эгоистичен, но вряд ли подлец. Возможно, он просто боится новых отношений. И решил таким способом тебя отвадить, разом обрубить. Может же такое быть?       — Вполне, — ворчу я, замирая у двухэтажного особняка с мансардой и длинным балконом над беседкой. — Об этом я не подумал. Спасибо и спокойной ночи!       — А еще…       Я морщусь — сейчас не до долгих введений в психоанализ, потому что в окне второго этажа просматривается знакомый силуэт и доносится знакомая мелодия. Конечно, Лель. На пианине он играет, ишь ты. Я взбираюсь на каменное ограждение, усаживаясь на нем и вынимая из кармана собранные внизу мелкие камешки. Расстояние до стены не маленькое, но и я не пальцем деланный. Первый камешек ударяется в раму, отскакивая в кусты внизу, второй не долетает, а вот третий попадает в цель, цепляет штору и падает в комнату. Обернувшись, Лель встает и с недоумением поднимает его с пола. Когда четвертый приземляется на подоконник, он вскидывает голову и замечает меня. Я, взмахнув рукой, показываю пару оскорбительных непотребных жестов, чтоб точно меня узнал. Спустя минуту Лель, пробравшись в сад через другую, не парадную, дверь, дергает меня за штанину.       — Ты ебнутый, Саш? Ты ебнутый? — громко шипит, то и дело посматривая через плечо. — Если я не отвечаю и не пишу, это значит, наверное, что я не хочу тебя видеть?       — Нет, это значит только то, что у тебя свистит в голове. Я хочу… — приходится спрыгивать, потому что он дергает меня сильнее.       — Блядь! Идем ко мне, отец едет!       На дороге перед воротами шуршит гравий под колесами и мигают фары. Лель, ухватив меня за локоть, быстрым шагом тащит к двери за беседкой, а потом по темной лестнице вверх, пока мы не оказываемся в просторной комнате под крышей, в той самой мансарде с круглым мозаичным окном. Кровать тоже круглая у этого окна, кадки с цветами на полу вдоль одной стены, а вдоль второй зеркальный шкаф-купе.       — Твоя комната? — догадываюсь я.       — Ты зачем приехал? — спрашивает он, заперев дверь и сложив руки на груди.       — Услышать от тебя лично аргументы в пользу нашего расставания, — я бросаю куртку в кресло и усаживаюсь на кровать.       — Потому что мы слишком разные, — отвечает он, и это то, что я ожидал услышать. — Ты попробовал что-то новое для себя, я отдохнул от прошлых отношений. Но дальше это вести смысла нет. Рано или поздно все равно разойдемся.       — А если нет? Если ты мне нравишься настолько, что я не хочу расходиться?       Лель молчит, он так любит это делать — молчать. Мне приходится встать и, удерживая за плечи, спросить:       — Или я тебе не нравлюсь? Ну? Посмотри мне в глаза и скажи, что не нравлюсь.       — Нравишься, — отвечает он со вздохом.       — Но ты боишься привязаться ко мне. Угадал?       Угадал — слишком резко он вскидывает подбородок и хмурит брови. А я так соскучился по этому выражению и морщинке между ними, что невольно улыбаюсь.       — От тебя несет бензином, — говорит Лель.       — И что ты предлагаешь? — хмыкаю я, запуская руки под его футболку.       — Помыться.       И, впившись ногтями в мою шею, тянется к губам, а я понимаю, что он по мне скучал возможно больше, чем по нему я, занятый на парах и на работе. Не может человек так резко переключаться с эмоции на эмоцию, если не копил ее в себе, не вынашивал, упиваясь горечью. Я ведь делал то же самое каждый раз, вспоминая, как он тогда, в темноте, покрывался мурашками от каждого прикосновения, и если словами обмануть можно, то тело точно в тот момент было правдиво. Оно и сейчас не врет, прижимаясь к моему.       Ванная у него своя, — и нихрена ж себе! — большая, белоснежная, с белыми ковриками и полотенцами стопкой на полочке у входа. Кабинка душа тоже такая, что можно впихнуть троих сразу, а нам двоим места тем более предостаточно.       — Хотел же уйти по-тихому, — говорит Лель, сбрасывая на коврик футболку и шагая под горячие струи.       — По-тихому? — удивляюсь я, отмечая, что он уже возбужден. — Странные у тебя понятия о расставании.       Хорошо — вот так шагнуть ближе, обнять за талию и предостерегающе, пока еще заигрывающе куснуть шею, такую длинную хрупкую шею под полоской ошейника, который он так и не снял. Ошейник на месте, как и обещание, и поэтому я точно знаю, что он меня также хотел все это время — несчастных десять дней — увидеть и обнять.       — Наденешь что-нибудь для меня сегодня? — спрашиваю, повторяя руками изгибы его тела вслед за стекающей водой.       — Ты уверен, что у меня есть это «что-нибудь»?       — Ты дорвался до свободы и возможности это «что-нибудь» купить. Конечно, оно есть. А я в долгу не останусь.       Член так удобно пристраивается в ложбинке между ягодиц, пока я намыливаю и растираю его спину. И чем плавнее становятся мои движения, чем мягче я массирую плечи, тем сильнее он прогибается в пояснице, пока не расставляет ноги и не позволяет скользить руками по бедрам. Вода бьет по затылку, он опускает голову — наверное, смотрит, как я втираю ароматную пену во влажную кожу на животе. Сам не замечаю, как мысли расползаются под шум воды, голос густеет, а тело начинает двигаться по наитию, и я, уперевшись ладонями по обе стороны от его головы, вжимаю член между ягодиц и он тоже скользит в пене. Будто я трахаю без проникновения. Лель, подстроившись в ритм, качая бедрами, явно хочет большего.       — Так оденешься? — повторяю, запоздало сообразив, что ошейник можно использовать по прямому назначению — для игр.       Лель удивленно всхлипывает, когда я оттягиваю чудесный девайс, слегка придушивая, алые губы приоткрываются, и краской, кажется, заливает всю шею вместе с щеками.       — Да, — говорит он, вжимаясь в меня задницей. — Да-а-а.       Не знаю, что происходит раньше — я обхватываю его член пальцами другой руки или его простреливает разрядкой. Я ведь и сам задыхаюсь от душного оргазма в этот миг, проехавшись чувствительной головкой по сжатому тугому кольцу.       — Тихо, тихо, не падай, — я успеваю его подхватить, прежде чем ноги разъедутся.       — Не знал, что мне понравится такое… доминирование, — говорит он, встряхивая мокрыми волосами.       А я знал. Мне Инга объяснила, что люди такого типа тащатся по легкому насилию даже, а не только доминированию. Но это не значит, что так будет всегда.       Выбравшись из душа Лель накидывает халат и уходит. Я, натянув джинсы на голое тело, — все равно снимать — сижу на ковре у кровати и вытираю голову полотенцем. Лель возвращается с тарелкой в одной руке и бутылкой колы в другой, закрывает дверь ногой и потом щелкает замком. Тарелку сразу отдает мне, плюхнувшись рядом.       — Ох ты еб, прям как на Новый год! — восхищаюсь я, откусывая от бутера с икрой.       — Ешь, белки, полезно, — хмыкает Лель, вытягивая ноги. Ногти на ногах накрашены красным, в душе я этого не успел заметить.       — У тебя комната как маленькая квартира, — говорю я. — Только как-то пусто. Красиво, но пусто.       — Саш, — Лель делает паузу — жует. — Честно скажу — мне моя кровать в общаге более уютной кажется по сравнению с этой комнатой. Я когда первый раз пришел в ту, первую, подумал — господи, что за гадюшник. Тараканы, обои драные, воняет носками, дошиками, кошками под окном. Я спать не мог первое время, так противно было. Потом начал этот подкатывать, сосед, по просьбе Дениса, и я попросил переселить меня. А у вас лучше оказалось.       — Носками не воняет.       — Ага. И тараканов нет.       — А обо мне что ты подумал? «Вау, какой красавчик»?       Лель перестает жевать и смотрит с прищуром:       — Неа. «Блин, что за плебей».       — Эй! — я толкаю его плечом. — Признайся, ты на меня потек!       — Неа.       — Признавайся!       — Даже не на полшишечки.       И ржет. Я обиженно откручиваю пробку с бутылки, а он, отсмеявшись, говорит на ухо:       — Да, я на тебя потек.       В паху тут же отзывается жаром. Поднявшись, Лель открывает шкаф, достает пластиковую коробку и высыпает ее содержимое на кровать. Ремни, подвязки, хвосты, вибраторы. Я забываю, что прожеванное нужно проглотить.       — Мои личные игрушки с тех пор, как я вернулся, — говорит Лель возвышаясь над всем этим. — Выбирай.       Я, конечно, предполагал, что мне понравится. Но не знал, что это затягивает. Никогда не забуду свой первый секс на стройке, когда я еще был школьником, парни разошлись по домам, а я задержался, убирая арматурный мусор. Надька, малярша, которая мне строила глазки на протяжении всего времени работ, своего не упустила, захлопнув за собой дверь и напирая сиськами в вырезе рубахи. На сиськах, я помню, застыли белые крапинки от краски, но стояло у меня уже еще до того, как Надька оголилась. Старше она была лет на десять, сдобная такая, «мясистая», как говорил прораб, баба. Надьке — спасибо, многому научила. И как презик натягивать — раза с третьего, и как целоваться — сразу после презика, и много еще чему. Поставила на верный курс, без стеснений, со смехуечками, приучив к тому, что секс — это действо задорное. Но я не знал, что можно вот так играть в него, как в покер или твистер, когда интересен сам процесс, а не результат.       Лель, стоя у зеркала, цепляет подвязку за край черного чулка. Свет включать запретил, — стесняется — но в этот раз хотя бы видно происходящее в лунном свете. Чулки, туфли и застегнутое под горлом черно-ажурное нечто, что он назвал «бодик». Оно напоминает выходной купальник с рукавами и застегивается между ног — удобно.       Инга сказала мне, что эгоисты любят дрочить перед зеркалом. Эдакая форма нарциссизма.       — Ты красивый, — говорю я, обняв его со спины и рассматривая, как в отражении моя рука гладит его ногу. — Тебе это и раньше говорили, я знаю.       — Мужчины — нет, — отзывается он, откидывая голову на мое плечо и накрывая мою руку своей.       Хочется спросить — а Денис? Но так плевать становится на тех, кто был до. Под пальцами проступают под тканью соски. Маленькие и твердые. Его ладонь сверху моей руки кажется ледяной. Высыхающие волосы вьются и пахнут шампунем.       — Сегодня я тебе точно отсосу, — произносит он, и отражение смотрит на меня с ухмылкой.       Говорил же — стервозина, хотя и не верил сам поначалу. Такому только позволь…       — Да. Пожалуй, что да.       Разворачиваюсь, толкаю его на кровать и падаю сверху, каблук упирается в мою ногу. Я знаю, что никто не зайдет, не услышит сквозь картон стен, не собьет настрой тупым хихиканьем из коридора, он это знает тоже, поэтому трется об меня, спускает джинсы ниже и царапает ягодицы ногтями.       — Смазка, — говорит, наигравшись с моим языком. — Возьми смазку.       Я нащупываю рядом тюбик, открываю, а Лель переворачивается на живот, оттопыривая задницу с впившейся между половинок полоской ткани. Он, наверное, ждет, что я его трахну. Да, трахну, но не так, как ждет.       — Если что-то неправильно делаю — скажешь, — говорю, выливая сладко пахнущий гель на яйцеобразную пробку из блестящего металла.       На самом деле это удобная вещь — можно вводить самому, не напрягаясь, и мы с одной дамой как-то пробовали такое. Точнее, она пробовала, а я помогал. Ей не понравилось, а вот Лелю, который вздрагивает от соприкосновения холодного металла с кожей, нравится. Он ложится грудью на кровать и переступает коленями, разводя ноги шире. И штука с белым кристаллом на конце входит в него, когда расстегивается пуговка между ног, я глажу спину и целую эту самую ложбинку, в которой блестит белым. Сбрасываю джинсы, отпихивая их к краю, и Лель запрокидывает голову, когда я опускаюсь на него сверху. Целую плечи и так же, как в душе, жмусь членом к его заднице. А потом, перевернув на спину, кусаю губы сквозь стоны, кусаю руки, живот, щиколотку в капроне.       И когда он, очутившись сверху, сползает вниз и настойчиво пытается встать на коленки у кровати, я тяну его обратно:       — Развернись.       — Ты хочешь…       — С бабами мне нравилось. С тобой тем более.       «С тобой тем более» — звучит по-пидорски. Но какая теперь разница, если он, развернувшись, давит языком на венку у самой головки, а перед глазами у меня одна из самых упругих задниц, что я видел. И мне бы, наверное, стоит самому взять в рот, — а ведь хочется попробовать — но я пока только целую его ноги в чулках. Надавливаю на пробку большим пальцем и обхватываю член другой рукой, пока он ласкает мой. Знает же, что если прижаться влажными губами к головке и постоять так, надрачивая, то меня выломает в пояснице от удовольствия. Так только Надька умела, хотя… К черту Надьку. Вот так никто не умел. Мало кто любил эту позу, как я люблю, мало кто умел так сосать, что мелькали вспышки под закрытыми веками.       — Ну же, — произношу, шлепнув по бедру. — Кончай… Мальчик.       Обычно я говорю — девочка. Вошло в привычку, я сам люблю, когда с нежностями, да и он… любит. Конечно, любит, иначе не залил бы мне пальцы, насаживаясь одновременно горлом глубже, чем я ожидал. Ждет, пока меня тоже унесет, собирая языком густые капли, а потом явно собирается свалить в ванную, но я перехватываю за руку. Он, уложившись рядом на бок, смотрит с ленивой полуулыбкой.       — Почему не трахнул? — спрашивает, проводя ногтем от моей переносицы до кончика носа, потом ниже, по губам.       — Это на сладкое. Когда привыкну. Насмотрюсь. Натрогаюсь, — говорю я.       Он улыбается шире:       — Боишься?       — Боюсь. Никогда анал не пробовал.       — Это поправимо.       Эндорфины плещутся на границе со сном, в животе еще тянет сладко и тепло. Лель лижет меня в губы, и на границе с реальностью его язык кажется шершавым, как у кошки.       Просыпаюсь от стука в дверь:       — Зайка, вставай, завтрак готов!       Сердце ухает в пятки, но взлохмаченная темноволосая голова на моем плече не спешит подниматься.       — Зайка, через полчаса придут рабочие чинить проводку, оденься!       Лель рывком садится, смотрит на меня ошарашенно, точно вспоминая, как я оказался в его постели, сдувает прядь со лба.       — Зараза! — натягивает майку, бросает в меня свернутыми в ком джинсами. — Забыл про рабочих! Вставай, пока Дашка на кухне, успеешь проскочить!       — Дашка? — спросонья я не могу отличить правый носок от левого. Хотя, вроде, никогда не мог.       — Кухарка! Мама в комнате, отец на кухне, собирается в свою думу. Быстрее, глупое создание!       Выпихнув меня, полуодетого, в коридор, он сначала выглядывает вниз, убеждается, что никого нет, и сбегает по лестнице, держа меня за рукав. Двор мы пересекаем за считанные секунды, и у двери за садом, о которой я не знал, он становится на носочки и впивается в губы, обдавая запахом и теплом постели.       — Вечером приходи! — говорит, запыхавшись. — В десять буду тут ждать.       — Ага, — киваю, глянув на его босые ноги. — Приду.       Я шагаю вдоль обочины, издалека приметив свой припаркованный байк, и не сразу понимаю, почему идущие навстречу утренние собачники ухмыляются.       — Да еб твою мать! — я гляжу на свои ноги в разных носках.       Один носок мой, черный, второй ярко-синий, не мой. Обуви нет совсем.