Между нами

      — Как там Барсик? Я его не видел в прошлый раз.       — Прекрасно, из кухни не вылезает. Дашка его вчера рыбной вырезкой кормила… Саш?       Я, перехватив поудобнее телефон, перестаю завязывать шнурки на кроссах, ожидая чего-то фееричного.       — Ну?       — Купи мне помаду. Бордовую.       — Серьезно? Помаду? У мамы возьми!       — У нее только нюд.       — А помады нет?       В телефоне протяжный вздох, я представляю, как Лель закатывает глаза.       — Нюд — это естественные цвета. А я хочу бордовый. Купишь?       — Куплю. Давай, не скучай там, детка.       Лель сопит возмущенно и отключается, а я соображаю, успею ли доехать до магазина с косметикой или тот закроется раньше. Однако успеваю, нахожу потасканную за день клиентами девушку-консультанта и озвучиваю свою просьбу.       — Могу предложить вам винный оттенок, бургунди, марсала, ягодный светлый, ягодный темный, «бычья кровь», сангрия… — перечисляет она, доставая из ячеек на полке футлярчики, а я пугаюсь, как на первом медосмотре в военкомате.       — Погодите, — говорю я. — А обычный есть бордовый?       — Классический? — вяло отзывается та. — Есть классический винный и классический ягодный…       — Обычный!       Девушка отделяет от груды футлярчиков один, и я, относительно счастливый, иду с ним на кассу. Потом мчусь за город, так же, как и в прошлый раз, оставляю байк под деревом, подальше от трассы, и сижу у калитки сада, пуская дым кольцами. Когда стрелка на часах переваливает за цифру десять, в замке проворачивается ключ и Лель пропускает меня во двор, прикладывая палец к губам. Мы так же, стараясь не шуметь, поднимаемся по лестнице, в комнате он сбрасывает на пол майку и штаны, оказываясь в голубых чулках и розовых забавных трусах с бантиком на заднице. А я, едва успев скинуть толстовку — под ним на кровати.       — Так сразу? — удивляюсь я.       — Я соскучился. Весь день дома просидел, мама просила играть сонаты Моцарта, — отвечает он, обхватив ладонями мое лицо. — А ты по мне? Совсем нет?       — Очень да! Что, устали пальчики? — на вкус его пальцы теплые и отдают мылом, целую я их поочередно, останавливаясь на большом.       — Уже лучше, — отвечает он, шарит в моем кармане и быстро находит необходимое. — Накрасишь?       Я смотрю на открытый блестящий футляр.       — Но я не… Ладно, попробуем, — держу его за подбородок, он приоткрывает губы и ждет, пока я проведу кончиком помады по нижней губе, затем по верхней. Углы не крашу — не умею, и когда он облизывает губы, создается впечатление, будто кто-то съел часть помады, стер поцелуем или она просто размазалась. По члену, к примеру. И я целую его сам, притянув за шею, а другая рука гладит колено в невесомой голубой дымке. Видимо, он сегодня специально вырядился в кукольное и яркое, чтобы я точно не сдержался.       — Что еще у тебя есть? — спрашиваю и оттягиваю нижнюю губу зубами.       — Много чего, — голос глухой, низкий, хрипловатый — у него всегда такой, стоит ему возбудиться.       Мои укусы близки к акту каннибализма — он такой конфетный сегодня, что хочется сожрать всего и слюны, чудится, так много, что можно захлебнуться.       — Свяжи меня?       Я смотрю на накрашенные ресницы и размазанную помаду, беру протянутый сетчатый чулок и обматываю вокруг его запястий. Возможно, Лель думает, что я его сегодня точно трахну — и ошибается. В него проскальзывают только пальцы, следом небольшой продолговатый вибратор, из тех, что женщины носят в сумочках, а затем я, опрокинув его на спину, целую втянутый живот.       — Сашка, — говорит Лель, трогая мою голову связанными руками. — Ну ты чего?       — Хочу.       Вибрация от игрушки чувствуется пальцами. Небольшой и гладкий член, задевший щеку, в этот момент кажется мне таким же притягательным, как сахарный леденец, его хочется ощутить на языке, хочется поласкать не только руками.       — Сашка… Саш, — задыхается Лель, когда я добираюсь до желаемого и слизываю с темной головки вязкие капли.       — Мурзик, — говорю. — Меня так сестры называют.       — Мурзик, — повторяет он и негромко смеется.       Трахаться — не обязательно. Инга всегда мне говорила, что есть много других способов показать свои чувства, и оральный секс — тоже секс. Я, помня, как он это делал, повторяю движения вокруг головки языком, губами по стволу, прижимаюсь к ямке в паху. Его руки, вцепившиеся в мои волосы, тянут ближе, кожа на бедрах опять в мурашках. Нестерпимо, до звона в ушах, прокатывается его громкий вздох по нервам, я впиваюсь ногтями в его запястья, а он толкается навстречу.       — Подожди немного, потерпи, — прерывает меня Лель, поднимается и садится на ковер перед кроватью.       А я понимаю намеки. Только зря я вскидываю голову и смотрю на его задницу в отражении шкафа напротив, когда он, стоя на коленях и держа руки у груди, начинает меня облизывать. Как вышеупомянутую карамельку, так вкусно и громко сглатывая, что пальцы на ногах поджимаются. Я глажу его по волосам, он давится, по щекам течет тушь, где-то за окном проезжает машина; внизу, под нами, кто-то включает телевизор, в зеркале мелькают развязанные руки, белый шнурок вибратора, который без стоппера, у меня в глазах мельтешат потеки туши, прилипшая к губам темная прядь, собственные пальцы на хрупком горле, черные точки, белые, черные…       Я снимаю соленые дорожки туши языком.       — Есть хочешь? — спрашивает Лель, щекоча мою шею ресницами.       — Не отказался бы. Хотя больше пить. Есть что?       — Алкогольное?       — Почему и нет?       Он, натянув штаны поверх чулок и майку, оставляет меня в компании с зубной щеткой и душем. Когда я выхожу из ванной, отдает мне стакан с чем-то явно крепким, стукая о стенки кубиками льда.       — Папин кубинский ром. Он и не заметит.       Через час мы оба, определенно не в себе, ржем над совсем не смешными шутками и не можем поцеловаться, потому что отчего-то мешают носы. Лель заливается неприлично уж громко, мне приходится стискивать его и закрывать рот ладонью.       — Сука, как я тебя ненавижу, — вдруг говорит он, когда я его отпускаю. — Ты мне отвратителен до такой степени, что тянет блевать. Пользуешься мной, а я меду-уза, бесхребетная мразь, мне же это нравится. Чтоб ты захлебнулся своим ядом, своей желчью, своим дерьмом захлебнулся… Ублюдок! А еще говорил тогда… люблю, поехали в Париж, там красиво, там паста с пармезаном и… вино. Да нахуй мне твое «красиво» после всего?..       Я пытаюсь вспомнить, когда мог звать его в Париж, пока не понимаю, что говорит он сейчас не со мной, а с Денисом. Успеваю вовремя, поскольку прилетает вдогонку пощечина, а Лель, коротко всхлипнув, утыкается носом в мою шею, стоит его слегка встряхнуть.       — Нет, пить тебе точно нельзя, — замечаю я, пряча пустую бутылку под кровать.       — Ты меня совсем не любишь, — произносит он так обреченно, что я говорю:       — Люблю.       За Дениса, но чуть позже понимаю, что за себя.       Утром мы просыпаемся по будильнику — в девять. Точнее, проснулся я раньше оттого, как Лель гладил мою руку, лежащую на своем животе, наверное, думал о чем-то своем, а я не хотел ему мешать. За окном накрапывает мелкий дождь, пасмурно, из теплой постели вылезать не желается. Ром был хороший — голова почти не болит и умереть тоже не хочется.       — Может, останешься? — спрашивает Лель, когда я нахожу в себе силы подняться.       — Контрольная точка сегодня, к часу надо успеть, — отвечаю я.       — Тогда вечером приедешь?       Я киваю, обнимаю его за плечи и прижимаю к себе. Уходить не хочется. Лель дергается от испуга, когда за дверью раздается хорошо знакомый нам голос после двойного стука:       — Можно тебя на минутку?       — Что он здесь забыл? — возмущаюсь я шепотом, а Лель, толкая меня к шкафу, сдвигает в сторону дверь:       — Я не знаю! Если его увидит отец — хана нам всем! Залезай!       Я, открывая и закрывая рот, как пресловутый карась из мультфильма, лезу в шкаф, усаживаясь между коробок с обувью. Приникаю к дверце ухом: открылась дверь, шаги, возня, обиженный голос Дениса:       — Даже не обнимешь?       — Нет, — отвечает Лель, и в груди теплеет. — Чего приперся? Да еще и домой? Знаешь же, что отец обещал тебе открутить?       — Знаю. Но ты не отвечаешь, и я… В общем, я подумал и решил: давай начнем сначала. Моя свадьба не помеха. Жена — это одно, а любимый человек — другое.       — Там ветер на улице? Тебе последние мозги по пути сюда выдуло? Что ты несешь?       Снова возня, я нашариваю под задницей вешалку и стискиваю ее до хруста.       — Уходи! Денис, слышишь меня? От-ва-ли. Женись и забудь. Как ты вообще в дом попал?       — Кухарка впустила через черный ход, когда мусор выносила… Лялечка, я не могу без тебя! У меня душа болит, я как вспомню, как мы тогда с тобой под пальмами целовались… Ты же тоже помнишь!       — Я все помню. И как ты меня динамил — тоже. И как в туалете девственности лишил — тоже. Вали и…       Стук в дверь заставляет меня застыть недышащей статуей. Денис что-то мычит протестующе, соседняя дверца шкафа отъезжает в сторону и Лель шипит:       — Сиди и ни звука, пока не открою!       Потом открывается входная дверь, в комнату входит кто-то четвертый.       — Ты один? Мне показалось, кто-то поднимался по лестнице, — произносит уверенный бас, и за стенкой шкафа судорожно выдыхает Денис.       — Тебе показалось, — отвечает Лель спокойно. — Ты хотел что-то еще спросить?       — Нет, только проверить зашел. Хм, в ванной тоже никого,  — шаги раздаются совсем рядом — родитель Леля, видимо, смотрит в зеркало. — Я записал тебя к моему хорошему знакомому на терапию. Психотерапевт с мировым именем.       — А если я не хочу?       — Я не рассматриваю этот вариант.       Дверь снова запирается, из соседнего «отдела» с сорочками и костюмами вылезает Денис. Пытается что-то сказать, но Лель выпихивает его, судя по матерному напутствию, в коридор, а затем и к выходу. Вероятно, Денис тоже будет выпровожен через калитку в саду. Когда Лель возвращается, я уже сую забытую в прошлое посещение пару кроссовок в рюкзак.       — И часто он так? — спрашиваю.       — Не поверишь — в первый раз, — говорит Лель, заглядывая мне в глаза. — Не поверишь, да?       — Почему — поверю. Хотя не со мной ты под пальмами целовался. Я тебе могу только яблони предложить или озеро с лягушками.       Лель, как-то тепло вдруг усмехнувшись, оттягивает пальцем ремень на моих джинсах и спрашивает:       — А если я хочу озеро с лягушками? Пальмами меня уже не удивишь.       — Правда? — вглядываюсь в его лицо, пытаясь найти иронию в морщинке на переносице, но не нахожу. — Будет тебе озеро.       — Помни, что пообещал, — отвечает он, подавая мне куртку. — Мурзик.       Иронии по-прежнему нет. Да и про Дениса, который свалил парой минут раньше, он, похоже, уже и не помнит.