Между нами

      На учебе Лель появляется спустя неделю, в четверг. С понедельника до четверга мы не видимся, поскольку отец, заподозрив неладное, контролирует его больше обычного. Лель терпит это все ради матери — у нее больное сердце, и все его проблемы и ссоры с отцом она воспринимает как свои, даже ближе. Я видел ее на фото — красивая хрупкая женщина, и Лель явно пошел в нее. Такую беречь, как оранжерейный цветок, перепады температур и отсутствие солнца равнозначны смерти. С понедельника по четверг он ходит на терапию к мозгоправу, и я, откровенно сказать, боюсь, что тот что-то повредит в его извилинах. Но, похоже, напрасно — собранный по китайской инструкции икеевский стул, оказавшись на самом деле полкой для книг, никогда не станет тем, чем был изначально. Конкретно в этом случае. На вопрос, чем они занимаются на сеансах, Лель отвечает с улыбкой:       — Хуйней!       — А серьезно? — настаиваю я.       — Рисуем домики. Пишем списки. Слушаем музыку и погружаемся в себя. Только пока специалист мирового уровня расспрашивает меня о том, были ли у меня фобии в детстве и кого из домашних животных я хотел бы завести, я вспоминаю, откуда у меня на шее взялся засос, если ты меня туда не целовал.       — Ну пока спал — целовал, — говорю я. — А при чем тут домашние животные?       — Мне объяснили, что если у человека есть стремление завести дома что-то холодное и скользкое — то это подсознательное желание быть изнасилованным. Улитки, змеи, черви. Но я никогда не хотел змей — я хотел енота. Меня плавно подводят к мысли, что отсутствие отца в детстве — он был в разъездах — и нехватка его внимания стала причиной того, что я начал раннюю половую жизнь именно с мужчиной. И мне нужно разобраться в себе, — Лель садится сзади, надевая протянутый шлем. — Хуйня, говорю же. Поехали?       — Поехали!       Я заранее сдал все лабы и отправил выполненные задания преподам, предупредив, что в пятницу и субботу меня на парах не будет. Лелю и предупреждать никого не нужно — он из тех студентов, про которых утверждение «сначала ты работаешь на зачетку, а затем зачетка работает на тебя» является в корне верным. Репутация человека, идущего на красный диплом, позволяет ему сейчас многое, и дело даже не в статусе.       До понедельника мы отправляемся к моему деду в поселок городского типа, находящийся в пяти часах езды на моей «детке», потому что я пообещал озеро и лягушек.       Скоро лето. Деревья почти отцвели, но встречный ветер пробирает до костей, а солнце хоть и яркое, но не греет. Руки Леля на моем животе ледяные, и на ближайшей заправке я сую в них бумажный стакан с кофе из автомата.       Приезжаем в сумерках, а дед, встречая нас с фонарем у ворот частного дома, так и плещет радостью: во-первых, действительно соскучился, а во-вторых, еще по телефону дал понять, что это хорошо, что я еду с другом, а не с очередной «прошмандью», как он называл всех моих бывших. У деда старая травма — бабуля в свое время ушла от него к Витьку с шиномонтажа, и он превратился в ярого женоненавистника.       — Шо?! — щурится дед, приближаясь. — Опять с бабой?       — Нет, это Лель. Мой друг, — поясняю я.       — А, вижу, вижу, — остывает тот, придерживая створку ворот, пока я загоняю «детку». — Опять мода на длинные патлы у городе у вашем?       — Да нет, он просто хиппи, — хмыкаю я, а Лель повторяет свою обычную шутку:       — Родители староверы у меня. Вот, приходится соответствовать.       Проводив нас в комнату, — на столе тюльпаны в вазе — дед ставит чайник на плиту и достает из духовки запеченного кролика. Тот самый дед, преподаватель гимназии, знающий несколько языков, но любящий извечное «шо» и называющий свеклу «бураком».       — Наелись фигни пластмассовой городской, вот, кролик, по маминому рецепту, с терновыми ягодами, в пряностях, — комментирует процесс разделки он, поглядывая на нас из-под бровей хитро и понимающе, зная, какой голодный я всегда приезжаю.       Мы, успев помыть руки, садимся за стол, застеленный клеенкой с яблоками, Лель незаметно крутит головой, рассматривая антимушиную липучку под потолком, ажурный абажур — настоящий, из Германии, вязаную салфетку на пыхтящем чайнике, расписные голубой травкой чайные чашки. Для него это все в новинку — где б он еще увидел такое? Разве что в музее.       — Молочка вот вам взял на рынке с утреца, — продолжает дед, смотрит на меня, затем на Леля, и кладет порцию побольше ему — решил, что худым нужнее. — Завтра к озеру сходите. Там щас красиво. Мужики купаться надумали, бездари. Ну, рассказывайте, как там у вас, в городе.       Пока Лель жует, сначала с опаской, а потом и с жадностью, отдуваться приходится мне. Рассказывать про учебу, про мать, про новую политику в Южной Корее, про цены на рассаду, а потом, когда наступает очередь Леля делиться подробностями личной жизни, я могу есть спокойно.       — Ага, староверы… Ага, за городом живете, ну это понятно… А что ж, жениться не заставляют? — интересуется дед, а Лель усмехается:       — Заставляют. Но я пока держусь.       Я тоже держусь, пока он гладит под столом мое колено.       После ужина и долгой болтовни за чаем, который наливается по третьему разу, дед, истосковавшийся по компании, наконец нас отпускает, и мы идем в выделенную нам комнату, в которой я всегда жил, когда приезжал сюда на каникулы. Тут все так же, как и в детстве: книжный шкаф, разложенный полутороспальный диван с притулившейся сегодня рядом раскладушкой, которая не понадобится, письменный стол в углу, плакаты с сисястыми спасательницами Малибу на стене. После долгой дороги болит спина, нет желания даже помыться, и я падаю на диван, сообщая:       — Прости, сегодня я свинья, можно?       — Сегодня и я свинья, — зевает Лель. — Отлить только схожу и тоже спать, с семи утра на ногах.       Возвращаясь, он задвигает шпингалет, ложится ко мне под одеяло и удивленно заявляет:       — Слушай, я такое впервые вижу!       — Что именно?       — Там бачок унитаза накрыт вязаным чехольчиком, а на сам ободок надета какая-то пушистая розовая хреновина. Садишься, и жопа в тепле.       — А, это бабушка еще делала, — отвечаю я. — Наводила уют. Погоди-ка, ты что, сидя писаешь?       — Да, — говорит Лель. — Претензии?       — Какие к тебе могут быть претензии? — я, наклонившись, целую его в щеку и перекатываюсь на свою часть дивана. Я и сам чувствую, как от меня разит мужиком, но заставить себя пойти в душ сейчас не могу.       — Что за невинные детские чмоки? — фыркает Лель, придвигаясь ближе и зажимая меня между своим телом и стенкой.       Я, скользнув ладонью под одеяло, понимаю, что с себя он снял все, вплоть до нижнего белья. И пахнет от него так же мужиком, слабее, чем от меня, но почему-то меня это возбуждает.       — А ты хочешь по-взрослому? — спрашиваю я, укладывая руку на его бедро. — С немытым потным мужиком?       — Ты меня заводишь, немытый потный мужик, — произносит он. — Я теперь понимаю, что находят героини романов в ковбоях и дикарях.       — Ты читаешь любовные романы?       — Я их пишу.       Я отодвигаюсь, стукнувшись затылком в стену, и пытаюсь рассмотреть выражение на его лице. Лель, не стерпев, прыскает от смеха:       — Шучу, Мурзик. У меня нет такого опыта и фантазии, чтоб их писать.       Тело у него горячее, руки нежные, губы жадные, и мне жарко. Не думал, что дрочить можно — тем более друг другу — так долго, но именно этим мы и занимаемся, пока не засыпаем под бормотание телевизора за стенкой.       На завтрак дед жарит блины на домашнем молоке, подаются они со сметаной и черничным вареньем. Ну как на завтрак — просыпаемся мы после обеда.       — Ничего, вы дети, вам положено долго спать, — говорит дед, двигая к Лелю банку сметаны. — Побольше клади давай, ешь. Я к Семеновне пойду, садовый насос у ней забился, пойду помогу, а вы тут не скучайте. Уходить будете — ключ под камень прячьте у ворот.       — Насос? — спрашиваю я. — Трубы прочистить нужно?       — Эть, охальник, — цокает дед. — Все б тебе трубы. Соседская помощь это. Ладно, пошел я, рассаду поливать надо да грядки.       Он с кряхтеньем надевает калоши, сморкается под окном и гремит железной калиткой, выходя. Лель подвигает банку сметаны ко мне.       — Убери, а то все съем, — говорит, потягиваясь. — Магазинную теперь есть точно не смогу. Покажешь свое озеро?       Идти до него примерно полчаса через поле и потом через лес. Тропинка вытоптана местными мальчишками, изъезжена велосипедами. Выходим к нему со стороны леса, а на другой, на высоком бережке, мальчишки ловят рыбу. По дороге сюда я пообещал Лелю, что помассирую ему голову, и поэтому он сразу усаживается на траве и выжидательно опускает ее. Есть же люди, которые почти кончают от этого. Вот он один из них.       — Как хорошо! — произносит он, сопя в такт движениям моих пальцев. — И никаких мозгоправов не надо. Сидеть бы вот так на солнце, птички, бабочки…       — Семеныч, — добавляю я.       — Кто такой Семеныч?       — Видишь, стакан стоит на камне? Это для нашего местного Лохнесского чудовища. Я еще мелкий совсем был, когда узнал о нем. Короче, Семеныч — это огромный сом, живет на дне озера, и когда он открывает пасть, то образуется водоворот, и может засосать человека. Ему много-много лет, местные говорят, больше века. Рыбаки наливают ему водки, оставляют на камне — типа подношение, для удачной ловли. Если не оставить, то и клевать не будет.       — Жуть какая. Хоть книгу пиши. А он правда существует?       — Кто знает!       Волосы мягкие, еще влажные после мытья. На макушке отчетливо прощупывается шишка.       — Осторожней там, это мой третий глаз, не натри его, — замечает Лель. — Мама говорит, это знак наличия экстрасенсорных способностей.       — Чего-о-о?       — Завидуй молча. У тебя такой шишки нет.       — Есть у меня шишка, не надо тут беспочвенных обвинений!       Совсем разморившись, он еще сидит на теплой траве, пока ему не приспичивает попробовать залезть в воду, хотя бы по щиколотку. Мои доводы его не убеждают, он все равно снимает кроссовки и лезет в холодную воду, шагая по илистому дну вдоль берега. Я иду рядом, поглядывая на появившихся позади школьников с самодельными удочками.       — Ногу порежешь, тут бутылки есть разбитые, — предупреждаю я, напоминая себе мать.       — Нет, тут мягко и та-ак кайфово! — возражает Лель. — Но ноги мерзнут, это есть. Я их не чувствую.       Оказавшись на том же месте, откуда пришли, обуви мы не находим. Там, где стояли кроссовки, лежат свернутые носки, но самих кроссовок нет.       — Не везет нам с обувью, — вздыхаю я. — Нехрен было оригинальные найки покупать, не сперли бы! А вообще в воду лезть не надо было!       — Мурзик, ну не нуди, — как ни в чем не бывало говорит Лель, засовывая носки в карман. — Пройдусь босиком, не так уж и холодно.       Я, опуская глаза, смотрю на накрашенные красным лаком ногти.       — Ты меня временами начинаешь бесить, знаешь? — спрашиваю. — Не пори ерунду. Залезай на меня.       — Куда?       — На спину! Ты весишь как двенадцатилетняя девочка, грыжа у меня не выпадет, не переживай. Давай, давай!       Лель долго спорит, порываясь уйти босиком, пока не сдается уговорам и не влезает мне на спину, обняв руками за шею. Подхватив его под бедра, я шагаю по тропинке в сторону дома.       — Чувствую себя принцессой, — говорит он.       — Это твоя терапия. Понял? — произношу, чередуя слова с выдохами.       — Жду вечером продолжения терапии. И завтра снова придем сюда, подольше посидим, вечером. Пообещай, а то дуну в ухо.       — Это нечестно!       Не такой уж он и легкий, оказывается, особенно когда дергает ногами. Но какие наши годы?