Aequat causa effectum

Маршал резко включился обратно в реальность, открыв глаза - и почти сразу сощурился от сильного и ровного матово-белого света, наполнявшего купе. За окном, под платиновым небом, тянулись однообразные снежные равнины, на которых то совсем близко, то вдали муравьиными кучками вырастали города - и почти сразу же, под дребезг семафоров на переездах, исчезали за краем рамы. Расправляя затёкшие плечи, Маршал слышимо скрипнул - он так и просидел всю ночь, не снимая верхней одежды, и теперь собственное тело казалось ему монолитной каменной глыбой. Из-под двери попытался было проползти внутрь знакомый посконный запашочек куриного супца, но Маршал оказался быстрее. Неприветливо уфкнув, он сдёрнул с шеи длинный шарф и затолкал его в щель у порога, мельком вспомнив, что точно так же лежало и кашемировое кашне Милорда, когда он в первый раз его увидел. Только штабной не хотел тогда впускать свет из коридора... да, и кстати о свете... Всё ещё щурясь на ослепительно матовый полдень, Маршал задёрнул тонкие сизые шторки с логотипом ЦЖД - цепью поперёк карты, связующей Центр и Закрайск - и вылез, наконец, из пальто. Потом покосился на Милорда - тот на каком-то километре ночи сумел превозмочь странное оцепенение, в которое оба впали после стоянки в Солиельце, и теперь спал, лёжа на спине и укрывшись своим шерстяным пледом. Маршал нахмурился, заметив, что на меди волос Милорда призрачно мерцает иней, подошёл поближе - и озадаченно почесал изрядно заросший подбородок. Иней был не только на его волосах, но и на ресницах, и на бровях, а больше всего - на шерсти пледа, под скрещенными узкими ладонями. Определённо, чем ближе подъезжал к их конечной точке путешествия поезд, тем сильнее делалась обитающая внутри Милорда вечная мерзлота - так же, как активно разгоралось и меняло окрас пламя самого Маршала. - Хватит на меня смотреть, дырку протрёте, - проговорил вдруг Милорд, не открывая глаз. - Да я просто думаю - Вы прихватили с собой из санатория мою синюю бутылку с пойлом из жидкого азота и Абсолюта, и крепко приложились из любопытства, или просто по жизни такой отморозок, - с чарующей прямотой отозвался Маршал, плюхаясь на свою полку (и не прекращая таращиться). Милорд в ответ слышимо клацнул зубами, но смолчал, садясь и потирая бледное лицо сложенными ладонями. Не глядя, выудил из-под полки стоящую на полу ту самую бутылку с рубиново-красной жидкостью, что купили два белёсых типчика, углом рта выдернул тряпочку-затычку и отпил прямо из горлышка, передёрнувшись всем телом. Маршал всё никак не мог утихнуть, нетерпеливо ёрзая на месте и щедро рассыпая по окрестностям синеватые искры: - А это у Вас что, антифриз? Типа незамерзайка? Выглядит вкусненько, я бы попробовал... - Если Вы это попробуете, то за три удара сердца сожжёте себя живьём. И всё в радиусе сотни миль заодно, - скучающим тоном отозвался Милорд, доставая из кожаного саквояжа гребень и принимаясь смахивать сухой иней с волос - он искрящимся облачком окутал его руки. - Так что лучше примените свой неугомонный язык по прямому назначению и сходите порадуйте проводницу. Она к Вам горячо и часто дышит, если Вы до сих пор не заметили... От этой реплики Маршал вспыхнул (в прямом смысле слова, причём), и предпочёл свалить из купе в сторону тамбура. К счастью, сейчас он пустовал, и Маршалу удалось успокоиться, стряхнуть с рукавов уже начавшей тлеть рубашки язычки огня, и умыться. Вода вернулась на своё законное место в трубы, и, хотя сильно пахла йодом, неплохо освежала голову. Слегка заскорузлое серое расписание на стене сообщало, что если в дороге не случится ничего непредвиденного, то они прибудут в Центр завтра ранним утром. То есть, ещё почти сутки ему предстоит провести в одном купе с Милордом и умудриться при этом не спалить весь поезд нахер. Кра-со-та. Когда Маршал, вдоволь накурившись мангровой махорочки и соскоблив щетину со щёк любезно одолженным проводницей ножом, вернулся в купе, Милорд пил чай и читал свежие газеты, полученные на предыдущей стоянке со встречного курьерского. Между его тонких бровей пролегла вертикальная морщинка, и он чуть сильнее, чем стоило бы, перемешивал в стакане заварку, взвихривая длинные лепестки цидонии звякающей о стекло ложечкой. Так что Маршал, вытираясь полотенцем, рискнул осторожно спросить: - Что, очередной капитальный разлом рядом с населённым пунктом?.. Или грызня в верхах? - Не совсем... - Милорд, наконец, отложил ложечку и отпил глоточек. Маршал заметил, что он надел тонкие лайковые перчатки - видимо, чтобы нечаянно не превратить свой напиток в чай со льдом. - Дело в том, что Дом над Вокзалом сейчас стал местом концентрации такой голодной хтони, какая не из всяких приграничных рудников лезет. Оттуда с воплями ужаса разбегаются теперь даже те шайки отбитых последователей Культа Тени, которые там кормились начинающими сталкерами, объедками с барского стола и бывшими обитателями последние несколько лет... Мда. Видимо, поэтому... Он умолк на полуслове и отпил ещё глоток. Маршал бесшумно опустился напротив и теперь молча выжидательно смотрел, в надежде на продолжение. Огонь облизывал его артерии и вены изнутри, бессознательно стремясь к Милорду, и Маршал еле сдерживал дикое желание немедленно сдёрнуть с его рук перчатки - и сунуть ледяные ладони себе под рубашку, на раскалённую грудь. Точно над термоядерным адом, продолжающим твориться в воронке... - А Вы, случайно, не знаете, как можно принудительно стабилизировать, - продолжением своих мыслей проговорил Маршал, - м-м... моё пламя? Помимо того Вашего ценного совета о принятии собственной судьбы, как она есть. В смысле... медикаментозно, или как ещё... Я раньше ту пижню пил, чтобы не жечь всё без разбора. Но сейчас её не из чего бодяжить... - На той стадии горения, на которой Вы сейчас находитесь - боюсь, что уже никак. Я и так Вас по максимуму печатями забил, когда готовил к выгрузке, - Милорд кивнул на сплетения тёрна и колючей проволоки на жилистых руках Маршала, и на татуировки на его бритой голове. - Только тому всепожирающему пожару, который Вы умудрились развести в себе ещё до зачисления в Девятый легион, на той стороне, а потом любезно подкармливали всю дорогу, на эти печати как-то... очень безразлично. Сдать бы Вас назад санаторам, да времени нет... - То есть, те подснежники... - Маршал не смог заставить себя закончить вопрос - слова в горле застряли. Милорд чуть поморщился, бессознательно потерев пострадавшую руку: - Да. И не будем больше об этом. Не самое приятное воспоминание, смею признать. - Я постараюсь, - честно пообещал Маршал и всё-таки протянул руку - в последний момент взяв стакан с чаем и отпив сразу половину. Остро-кислый вкус цидонии царапнул горло, и Маршал невольно скривился. Непрошенные намерения, нервно копошащиеся у него внутри, напоминали разворошенный термитник. И всё чаще и отчётливее вставал перед мысленным взором тот плоский панельный дом с сожжённой им в сердцах старой фотографии... - Ничего, - чуть слышно шепнул себе Маршал, заваливаясь на полку и закрывая глаза, в надежде задремать под перестук колёс, - ты скоро всё увидишь сам. В ту же воду дважды... Маршал дремал вполглаза, пока поезд деловито пожирал расстояние, а Милорд склонялся над принесёнными вестовым на очередной стоянке телеграммами из Штаба, подписывая или же зачёркивая крест-накрест узкие желтоватые бланки. Только сейчас, когда прямо перед его носом оказалось несколько свисавших с края столика документов, Маршал заметил, что у его спутника совершенно дикий вычурный почерк, словно слова были отражены незримым зеркалом перед тем, как лечь на бумагу. Он нахмурился, ловя вызванные видом этих узоров ускользающие образы из прошлого - будто выгибающиеся в толще мутной воды серебристые спины рыб или зыбкие блики света фар, скользящие по потолку в самой сердцевине ночи. Закрыл глаза, дозволяя этой полупрозрачной мозаике складываться и распадаться в неоднородной темноте, обитающей под веками... и его рука, ещё такая по-мальчишески тонкая, без татуировок, скользнула по синим металлическим сотам почтовых ящиков в гулком и сыром подъезде. Ячейка с номером 8062 - унылое временное пристанище для повесток, мусорной рекламы и счетов за воздух... но сейчас на ней была нарисована серебристо мерцающая в подъездном полумраке тонкая снежинка. А поперёк дверцы тянулась неразборчивая, вымороченная, обратно-зеркальная вязь строк. Морщась одновременно от немого недоумения и от умственных усилий, Маршал сумел разобрать написанное: "Если вечно не звать - твоё имя стирается в пепел; этот пепел хоронит в снегу простудившая насквозь зима; сны не видят нас больше, хоть ночью наш город столь светел... ненавидим - друг друга, а нас - ненавидят дома". Он прочитал эти странные строки раз, другой. Несколько надменно хмыкнул, хотя внутри что-то нервно дёрнулось, словно до сердца дотронулись иглой - не укололи, а именно дотронулись. Потом пожал плечами, как бы подытоживая, отпер крохотным ключом дверцу и выгреб из ячейки привычный ворох типографского дерьма. Слегка оскалился в неистовом стремлении немедля смять всё это в комок и швырнуть в лишённое стекла окно. Бумаги в его пальцах еле заметно обуглились по краям, но Маршал не обратил внимания. Свернул счета и рекламки в трубку, сунул в карман и пошёл через холл к лифтам, подозрительно щурясь на болтающуюся без всяких видимых причин дверь на лестницу. Обитающая за ней гнилая темнота, приползшая из подвала, еле слышно причавкивала, но в холле было ещё слишком светло, чтобы она могла растекаться дальше. Тем не менее, Маршал достал из висевшей через плечо сумки фонарик с соляной лампочкой, предупредительно положив палец на кнопку включения. Дверь качнулась ещё раза два и благоразумно замерла. "Всоси, скотина", - злобно-ласково порекомендовал ей Маршал и шагнул в лифт, привычно отворачиваясь от мутного зеркала и нажимая кнопку восемнадцатого этажа... - Как странно, - вслух сказал он, не открывая глаз, и ощутил, как его жилистое напряжённое тело окутывается многослойной вуалью огня. Маршал, даже не видя, мог сказать, что в его полупрозрачной пламенной пелене с бледно-васильковыми прожилками теперь зажигались малиновые, звенящие от собственной раскалённой злости искорки. Воздух над ним дрожал и вибрировал маревом так сильно, что от недопитого стакана с цидониевым чаем на столике повалил пар. Милорд бросил быстрый взгляд на растянувшегося на полке военного, под которым откровенно тлела простынка, и только мученически завёл глаза, практически ощущая, как у него на голове в режиме реального времени отрастает терновый венец. Зубами стащил с левой руки перчатку, наклонился вперёд, перегнувшись через залежи из газет и телеграмм, и решительно впечатал узкую ладонь Маршалу между лопаток. Взвился спиралями сизый пар, словно на раскалённую плоть щедро плеснули ледяной водой, и всё купе заволокло клубами тумана. Маршал издал нечленораздельный стон наслаждения, не сумев (да и не особенно собираясь, собственно) сдержаться, и передёрнулся всем телом. Это было, пожалуй, куда как круче секса... ну, по крайней мере, насколько он ещё помнил. - Ещё немного подобных штучек, и я отправлю Вас спать в топку нашего тепловоза, учтите, - со зловещей изысканностью пообещал ему Милорд, убирая руку и на редкость тщательно вытирая её платком - каждый палец по отдельности. - Вам там самое место, саламандра Вы наша... а то я не удержусь от ужасного искушения и всё-таки пожарю барбекю на Вашей пожароопасной жопе. Вам что такое приснилось, что Вы опять заполыхали?.. - Если барбекю будет из тех парниш со скрещенными крыльями на лацканах, то я только за, Милорд, - светски отозвался Маршал, садясь и снятой рубашкой разгоняя клубы горячего тумана. - Пардон за этот банный день в казарме, оно само как-то. Милорд, слушайте, а Вы это... стихов никогда... не писали? Ну так чисто случайно?.. Выгнутая ровно на дюйм левая бровь Милорда была более чем красноречивым ответом на этот странный вопрос. Тем не менее, он счёл необходимым добавить и вербальную часть: - Маршал, что в Вашей махорке было, сознавайтесь? Крылья зубных фей из Закрайска? Или горючий лишай глещь из заброшенных водонапорных башен Огребы? Или... -Лобковые волосы проводницы, что же ещё, - буркнул Маршал, оборвав перечисление всех запрещённых здесь к употреблению веществ, знатоком которых, судя по всему, Милорд как раз-таки являлся. - Пойду её навещу, кстати. У нас там вроде перед ночным перегоном ещё одна стоянка должна быть... в Элийске. На два часа. Не смею более обременять... - Стойте, - голос Милорда так хлестнул плетью, что Маршал с шипением отдёрнул уже протянутые к ручке двери пальцы - их ощутимо ожгло стужей невидимого удара. Уже чуть тише, но с той же вымораживающей внутренности интонацией он продолжил, - Вы что, умом тихо тронулись - в Вашем положении светиться в Элийске? Хотите нас обоих под распыл подвести? Или Вы так соскучились по тем двум санаторам, что решили проводить их до Управления, покуривая по пути водород?.. - Я не силён в здешней географии, если что, - Маршал угрюмо плюхнулся на своё место, скрестив руки на груди. Рубашку он так и не соизволил надеть обратно, и теперь переплетения тёрна и колючей проволоки шевелились на бугрящихся от еле сдерживаемой ярости мышцах. Милорд опять закатил глаза: - Вы вообще хоть в чём-то сильны, кроме бесконтрольного и тотального воспламенения всего, что Вам не нравится? Сюда, в Элийск, доставляют всех новых контрактников, а потом, сообразно их досье и кадровым потребностям, распределяют по службам... Маршал вспомнил, как просачивалась в его иссушенные вены бесцветная ласково-жестокая жидкость, как он собирал себя потом по кускам кровоточащего мяса и сшивал наживую, ибо за чертой не оказалось никакого покоя, а всё та же война... - Вот именно, - очень тихо сказал пристально наблюдавший за изменениями его лица Милорд, и от висков по его скулам вдруг разбежалась призрачно мерцающая паутинка из инея, а глаза подёрнулись густой тенью, став практически чёрными. - Так что давайте лучше пить чай и читать газеты, Маршал. От греха. В купе повисло еле уловимо потрескивающее молчание - так потрескивает, покрываясь морозным узором, оконное стекло. - Послушайте, а почему Вы вообще Милорд? - осведомился вдруг Маршал, подпирая щёку кулаком и с любопытством естествоиспытателя взирая на штабного почти светящимися в сумраке купе льдистыми глазами. - Со мной всё просто, как трусы из нержавейки - звание, в котором я героически ушёл с гранатой под танк, мне любезно оставили, за имя сошло... а Вы где аристократическим титулом обзавелись?.. Милорд задумчиво закусил уголок губы, ничего не отвечая. Так же молча приложился к своей бутылке с алой жидкостью, с несвойственной ему простотой отпив прямо из горлышка. В пустом стеклянном шаре его прошлого летела из темноты в темноту метель - с тем же потусторонним, заставляющим немо цепенеть шорохом, что издаёт телевизор, не настроенный ни на один канал. Мелкий узорчатый снег - повсюду, на протянутых вперёд руках, на ресницах, на губах. Снег из матового стекла... - Я очень мало помню... только то, что зимы у нас бесконечные. И звёзды над бульваром. И тот дом, в котором без фонарика с соляной лампочкой за дверь лучше было не соваться... Он уставился вроде бы и в Маршала, вроде бы и сквозь него. - А ещё - поросшие ковылём и полынью пустыри под ЛЭП. Помню, как шёл по ним... и дошёл так до Элийска, собственно... на самом изломе зимы, в первую оттепель. -Сурово Вас почистили, однако, - хмыкнул Маршал с нотками сочувствия. Несмотря на откровенный адище внутри, он был готов глотки перегрызать за неприкосновенность своей сути и своего страшного прошлого. - Я потребовал это сам, - спокойно произнёс Милорд, поднимая на Маршала свинцово-серые глаза и сцепляя на коленях тонкие пальцы в лайковых перчатках. - Лучше ведь так... без бурь, без желаний... я принимаю всё, что я должен делать. Это мой долг. Губы Маршала от этого голоса, от этого взгляда непроизвольно скривились в горькой гримасе. Он не мог внятно объяснить, отчего его огненные артерии перекручивает сейчас неведомая агония, но это было невыносимо. Просто невыносимо. Почти не понимая, что он делает, не выныривая из ноябрьского омута глаз напротив, Маршал мягко, но властно поймал сцепленные на коленях пальцы в свои, расплетая их - и стащил-таки эти проклятые перчатки, бросив их на пол. Сжал, окружая венцом из мерцающего огня - теперь полностью алого, как те крылья, что Маршал носил когда-то на своей шинели. Сжал, как последний смысл собственной жизни. Не желая никогда разжимать. - Но мне не холодно... - выговорил Милорд так, словно вообще не осознавал, что он что-то произносит. В его голосе не было ни протеста, ни отрицания - просто ровная линия на миллиметровке, вытекающая из-под самописца кардиографа. Стеклянный снег замедлял свой полёт, оставляя лишь милосердную тьму, и где-то в ней, за мили и мили, светились голубоватым галогеном окна дома, никогда не бывшего домом. Того, где когда-то... - Это теперь ничего не изменит, Маршал, поймите. Мне... сняли вчера все печати. Это был приказ моего руководства. Смиритесь и примите. Всё так, как оно есть... Голос, осыпающийся пеплом на пол. Милорд аккуратно, но непреклонно вынимает пальцы из слепо целующего их алого пламени, и через мгновение они вновь обрастают инеем - как будто митенками из серебристого кружева. - Я не смогу, Милорд... я не смогу вот так... я всегда шёл до края и за край, и не способен остановиться, даже понимая, что вряд ли добьюсь своего, - искренне ответил Маршал. Алый огонь всё так же танцевал в его ладонях, освещая угрюмое лицо с злой и упрямой складкой губ. - Даже прожигая в себе сквозные дыры. - Может быть, именно поэтому теперь мы идём вместе... Они умолкли; темнело - вкрадчиво, но неоспоримо. - Если вечно не звать - твоё имя стирается в пепел, - задумчиво повторил Маршал засевшие в его голове ледяным колом строки стихотворения. И, встав, отправился добывать для них обоих чай из татарника. В самый раз для начавшегося снаружи затяжного сильного дождя, знаменующего собой пересечение границ Центрального округа. Всю ночь они играли в карты - в практически бесконечную мау-мау, не в силах сомкнуть глаз. С каждой пережёванной колёсами милей напряжение в купе росло, набухало в груди Маршала пламенными пионами, лезло наружу всполохами огня из уголков саркастически оскаленного рта. И даже ледяная безмятежность Милорда еле уловимо потрескивала - как и неумолимо обрастающее инеем оконное стекло, которого касался его острый локоть. Маленькая проводница исправно таскала им ночь напролёт стаканы чёрного юквенного чая и бутылки с хрустальной, неимоверно крепкой "Талицей". Её ладошка то и дело касалась руки Маршала, пытаясь прижаться покрепче в неназываемом страхе потери, оставить на его коже свою печать: не пропади... я прошу тебя. Маршал избегал смотреть на проводницу, дабы не давать ей ложных надежд, но одна из них как раз коварно корёжила его своими цепкими пальцами, впиваясь в плечи и нашёптывая прямо в висок что-то про жизнь, которая возможна и после смерти. Маслица в этот огонь подливало и радио из купе проводницы, которое крайне слащавым голосом пело то "Я знаю точно - невозможное возможно", то вообще принималось ворковать что-то про fuoco nel fuoco. Маршал от этого репертуара шипел раскалённой сковородкой, а Милорд со скучающим видом уже привычно стягивал перчатку, чтобы прихлопнуть тлеющую столешницу или на пару секунд приложить ладонь к его в прямом смысле слова пылающему лбу. - Вот уж не думал, что верхом моей карьеры станет должность маршальского огнетушителя, - изрёк Милорд после ликвидации особо крупного возгорания, изогнув губы скептической сигмой. Маршал немедленно фыркнул, рассыпав сноп празднично-ярких искр: - Радуйтесь, что не маршальского жезла... а что уж говорить про меня, славного смотрителя при промышленном морозильнике?.. Некстати, а подержите-ка с минутку бутылку "Талицы", сами знаете, что хуже холодного кофе может быть только тёплая водка, а я её тут того... чуть не вскипятил нечаянно... - А Вы мне тогда чай подогрейте. Вы с этим справляетесь куда лучше местного титана. Они посмотрели друг на друга чуть ли не с приязнью, обмениваясь ёмкостями с напитками, помогавшими им скоротать эту нервную ночь - и напряжение, державшее обоих, упало вдруг до нулевой отметки. Словно некто невидимый обнял их крыльями в этом наполовину слегка обугленном, а наполовину покрытом изморозью купе. Помолчав, Маршал сумел облечь это ощущение в слова, махнув последнюю стопку: - Верной дорогой идёте, товарищи... - Вот да, - корректно согласился Милорд, двумя руками держа стакан с бурлящим чаем и отпивая мелкими птичьими глотками. - Я полагаю, внутренние осы немирья скоро получат требуемый мёд. И, каким бы он ни был на вкус, сладким напалмом или ядовитой истиной - я доволен. Есть вещи, которые необходимо делать - даже поперёк предписаний Штаба. - Примерно сутки и тысячу миль тому назад я этому удивлялся. Теперь нет, - откровенно отозвался Маршал, постукивая пустой стопкой по столику с многочисленными подпалинами, напоминающими своими очертаниями чёрные розы. - Хотя меня всё равно тошнит от Вашего строго регламентированного занудства, настоянного на тоннах пыльных инструкций. - А вот Вы меня ничуть не раздражаете, - чуть ли с нежностью улыбнулся Милорд, подпирая щёку рукой в перчатке и разглядывая Маршала, - Вы очень удобный недруг, потому что Вас даже уничтожать не нужно, Вы и сами превосходно справляетесь. Достаточно просто подождать. - Ну всё, после таких признаний нам осталось только поцеловаться и обменяться пулями! - Маршал ухмыльнулся во весь рот, закинув руки за голову, и бросил взгляд на часы. - Однако, через четверть часа мы прибываем... надо бы приодеться. А то привокзальные шлюхи меня на лоскуты с голодухи порвут. Военных ведь здесь мало, всё труха штабная... -Да, Вам будет очень к лицу цинковый макинтош, - одобрил эти планы Милорд, вставая и с изрядной долей обречённости облачаясь в свой мундир с прогоревшими рукавами. - Ну вот, придётся мне изображать чудом спасшегося еретика... Маршал, а Ваше предыдущее место службы, случайно, не Инквизиция?.. - Неслучайно, - с удовольствием просветил тот, тоже одеваясь. За окном постепенно выцветала ночь, обнажая контуры решетчатых опор и стеклянные гроздья изоляторов вдоль железнодорожных путей. Густой предрассветный туман ластился и льнул к поезду, прошивавшему собой просыпающиеся серо-стальные кварталы Столицы наперегонки с электричками и составами метро. Все они стекались с окраин сюда, на вокзал, словно стремящаяся к механическому сердцу мазутная кровь. Город открывал сотни глаз на своём базальтовом лице, но от голубоватого формалинового света окон панельных высоток и от жемчужных ореолов уличных ламп веяло такой откровенной нежизнью, что Маршал поневоле поёжился, а его алое пламя распласталось по полу, нервно-настороженно прижимаясь к ногам. - И смог Отечества нам сладок и приятен... - процитировал Милорд, затягивая на гладких медных волосах чёрную ленту и задумчиво взирая на мелькающие мимо платформы, полные людвы, и на густое сплетение проводов над промзонами. Они напоминали набухшие на тусклой плоти неба, вздувшиеся от невыносимого усилия вены неведомого атланта, зачем-то не дающего рухнуть этому выморочному, проклятому миру. В его тёмно-серых глазах ледяными мотыльками бились и трепетали отражения всех пролетающих мимо галогеновых ламп. И это было невыносимо настолько же, насколько и красиво. Маршал прикусил угол губ и через силу отвёл взгляд. Его собственные радужки, как он и ожидал, за время обитания в этом теле почти утратили яркость арктического льда и вновь сделались едва ли не прозрачными - словно в глаза капнули соляной кислоты. Поезд промахнул по решетчатому виадуку над узкой лентой сизой воды с горстью облезлых бурых уток, и начал с диким, выворачивающим внутренности скрипом тормозить - чтобы ровно в шесть ноль шесть замереть на вокзале.