Aequat causa effectum

- Вы... берегите себя... - слегка надломанным голосом сказала Маршалу маленькая проводница вместо стандартной формулы железнодорожной вежливости, и стремительно сунула ему в ладонь скрученный трубочкой листок. Через секунду она уже кланялась следующему выходящему пассажиру, со своим очаровательным солоницким акцентом желая удачного дня, и Маршал засомневался - не померещилось ли ему? Покосился на Милорда - тот шёл чуть впереди, выставив одно плечо и с решительностью ледокола рассекая собой колыхание толпы, и вряд ли расслышал этот горячечный шёпот в свистках поездов и переливчатом речитативе диспетчера. Но листок жёг ладонь так, что Маршал не удержался - шепнул "Да..." одними губами. - Вы ведь помните дорогу? - уже в полный голос окликнул он Милорда. - Тридцатый трамвай до Электродепо, наискосок через сквер на Белобаррикадной, и по лестнице вниз... - Не забыть зайти за сигаретами и молоком на угол в "Аниту", а потом по короткой аллее под клёнами прямо к подъезду, и уже за несколько шагов от двери достаёшь соляную лампу, даже если ещё не начало смеркаться... - эхом отозвался Милорд, в котором этот маршрут прорисовался вдруг столь отчётливо, словно его вытравили кислотой на внутренней стороне век. Маршал, нагнавший своего спутника на выходе из вокзала и теперь шагавший с ним плечом к плечу, со странной смесью мечтательности и злой сосредоточенности прибавил: - И так день за днём, с редкими вариациями в виде выходных. А зимой можно дать волю своему ещё не отсохшему и не отвалившемуся мальчишескому озорству, и скатиться с обледеневшей лестницы на пакете... - Никогда так не делал, - признался Милорд, обнимая себя за локти - то ли в попытке замаскировать дыры на рукавах своего мундира, то ли во внезапном ознобе от вернувшейся памяти. - Зато мне нравилось после очередного ливня губами снимать капельки воды с ветвей клёнов, они совершенно особенные на вкус... или снежинки ловить. Недавно дождь прошёл, сделать так снова, что ли... Не было здесь больше ни кленовой аллеи, ни углового магазинчика "Анита", а лестница с искорёженными, перекрученными некой неведомой жестокой силой перилами зияла провалами трещин в гранитных ступенях. Бурыми безмолвными стражами торчали на холмистом пустыре заросли бурьяна, топорщилась из земли обглоданная арматура, в туманном воздухе стоял тошнотворный, сладковатый запах разлагающейся человеческой плоти. Под тяжёлыми ботинками Маршала хрустнул чей-то череп, и он грязно выругался от неожиданности. Он был бы готов увидеть подобное в те времена, когда Столицу разломило напополам линией фронта - но не теперь, когда его город, его базальтовый неласково-обаятельный отчим, залечил нанесённые войной раны и вновь расправил над Заливом сильные металлические крылья. Бледное лицо Милорда оставалось пустым и ровным, когда он перешагивал через оторванные руки с оказавшимися абсолютно бесполезными против того, что их так растерзало, сталкерскими кадмиевыми лампами в решетчатых кожухах; на меди его волос и на острых скулах искрился иней. - Многое я слышал об этом месте с тех пор, как Центр отбили обратно, - проговорил Милорд негромко, оглядывая подступы к высотному панельному дому в отдалении, который, казалось, врастал самим собой в низкое ненастное небо. - Всё то, что до войны пряталось по подвалам и углам длинных коридоров, лишь изредка высовывая липкие щупальца и кормясь тёмной топью наших зрачков, полезло абсолютно бесконтрольно, ночь за ночью захватывая власть над оставшимися обитателями. Под этим зданием находится безымянный вокзал, и даже в кабинетах Штаба и в самом Управлении санаторов в Элийске не говорят о том, куда приводят уходящие с него рельсы... - А мы щас лезем туда вдвоём, без прикрытия и без хотя бы самого простого паяльника с ртутным сердечником! Толку от него, как от сливы в жопе, конечно... но чисто для создания видимости нашей сколько-нибудь адекватности надо было взять. Охуеть мы с Вами отбитые, - с нотками непонятного удовольствия прокомментировал Маршал. Экстремальные ситуации всегда его бодрили, вызывая бурный энтузиазм камикадзе. - Нет ещё такой хтони, что рискнула бы меня сейчас тронуть, - губы Милорда изогнула ухмылка-плеть, в которой не было ни капли лихого безумия, столь любимого Маршалом - лишь холодный расчёт. И от этого делалось на редкость неприятно внутри. - Идёмте, Маршал. Настала пора заварить этот разлом. На ближних подступах к дому их встретили ряды колючей проволоки и погнутый забор - причём выглядел он так, словно из-за него очень активно пытались выбраться. Настолько активно, что в некоторых местах проплавили практически насквозь листы танковой брони, и согнули часть ограждения так, словно оно было алюминиевым. По земле от забора тянулись в сторону города тускло блестящие под бессветными небесами липкие нити, напоминающие ёлочные гирлянды в асфальтовом исполнении. В некоторых из них торчали обглоданные до костей голуби и галки. Маршал подумал мельком, что если он скривится ещё хоть чуть-чуть сильнее, у него лицо треснет по синусоиде. Внутри его воронки уже вращался, кусая сам себя за хвост, огненный вихрь из смеси отвращения и ненависти. Застрявшие на колючках проволоки застывшие ошмётки хтони от одного лишь Маршальского прищура начинали чадно гореть, капая расплавленным металлом. Милорд с леденящим безразличием бросил взгляд на коптящее жирным дымом ограждение, не удосужившись даже прокомментировать, и сделал Маршалу знак следовать за ним - прямо напротив входа в подъезд дома виднелся блокпост. Вполне функционирующий, судя по паре до сих пор целых и даже работающих натриевых прожекторов, направленных прямо в чёрные бездонные провалы окон здания. - Стойте! - из заляпанной останками хтони бетонной будки им навстречу шагнул мужчина в знакомом зелёном мундире с белыми скрещенными крыльями. Осёкся, увидев ласковую плотоядную улыбочку Маршала, на котором уже откровенно и без обиняков горело пальто. Попятился, одновременно весьма бессмысленно пытаясь достать из кобуры оружие. У него, кажется, даже млечные волосы побледнели, окончательно теряя цвет и делаясь словно бы стеклянными, а глаза затянуло туманом. Тем не менее, белёсый обитатель блокпоста честно попытался придерживаться приказного тона: - Немедленно покиньте Столицу, на Вас не было разнарядки на этот объект, Милорд, и Вы сейчас на грани серьёзного нарушения правил Штаба! Что до Вашего спутника, то он, в силу видимых невооружённым взглядом, э-э-э... обстоятельств, должен быть немедленно изолирован и отправлен на повторную и полную санацию! Ещё один шаг, и я... - В анус по самые гланды себе эти правила Штаба засуньте, - со зловещей изысканностью рекомендовал ему Милорд, выдёргивая запонки из манжет и закатывая рукава. - А если сами вдруг не справитесь, то вот Маршал Вам с превеликим удовольствием поможет. А ну, прочь с дороги, плесень элийская! Если Вам не спустили разнарядку, это значит лишь, что Ваш уровень доступа к особым миссиям Штаба находится где-то глубоко ниже плинтуса... И, более не намереваясь вести дискуссии, Милорд в вихре метели решительно двинулся мимо онемевшего, оплывающего стеариновой свечой белёсого типчика через блокпост. Радостно полыхающий на три этажа вверх Маршал устремился следом, не преминув по пути наставительно повторить "В анус! Не перепутайте!" и ткнуть санатора раскалённым пальцем в переносицу для пущей убедительности. Чем ближе была прожорливая хтонь, тем веселее делалось Маршалу; он откровенно предвкушал адскую мясорубку, из которой - он был совершенно уверен - целым ему не выбраться. Слишком откровенно лезло из него яростное пламя, норовя уничтожить и его самого... Но на это плевать. Главное сейчас - дать Милорду спокойно заварить разлом. - Некстати, - окликнул он Милорда уже на пороге, - а чем Вы всё-таки варить собрались? Ни паяльной лампы, ни даже газовой горелки у Вас, насколько я вижу, при себе не имеется... - В смысле не имеется? - иронично вздёрнул бровь Милорд, оглянувшись через плечо. - А Вы мне здесь на что? Да Вами такие швы можно наложить - миллион миль ни одной протечки потом не будет. А теперь слушайте внимательно. Я чую, что начало разлома здесь наверху, где-то между пятнадцатым и двадцатым этажами. Если все лифты отключены, нам придётся идти по лестнице... и не делайте такое лицо, словно Вам в суп санатор плюнул! - Да там ещё при моей жизни редкостная кунсткамера была, - Маршал пустил в тёмный зев подъезда предупредительный файерболл, вызвав тем самым протестующее урчание внутри здания. - Пойдёшь мусор выносить, так чью-нибудь обгрызенную сандалетку непременно найдёшь. И ещё стихи эти... стихи на лестничных стенах... - Ну, для человека, который в изучении литературы не продвинулся дальше частушек про кирпич в алюминиевых трусах и творчества коллектива "Красная плесень", стихи - это и в самом деле довольно-таки... пугающе, да, - с понимающим видом покивал Милорд. Он даже сочувственно похлопал Маршала ладонью по плечу, отчего тот одновременно поморщился и косо улыбнулся. И непривычно серьёзно, даже не попытавшись съязвить в ответ, объяснил Милорду: - Я ведь потом достаточно часто натыкался на них - после того, как нашёл самое первое на своём почтовом ящике. Про то, что имя стирается в пепел... Они были написаны маркером, но я встречал на побелённой стене и несколько строк кровью. Дикий перекрученный почерк - очень похожий на Ваш, кстати, - как отражение в зеркале. И такая, знаете... безысходная боль в каждой строчке. Мне сложно вспомнить сейчас сами тексты, но то стихотворение, что я на своём восемнадцатом этаже увидел, мне просто под кожу зашло. Вот послушайте... - То есть, мы идём заваривать колоссальный разлом, который открыт в такой горизонт, куда даже особисты из Элийска соваться боятся, я уж молчу про руководство Штаба, а Вы мне собираетесь перед этим стихи почитать? - уточнил Милорд, внимательно рассматривая всего Маршала, от бритой татуированной макушки до тяжёлых ботинок. Особенное внимание он уделил его груди, где над воронкой прогорело не только шерстяное пальто, но и бледно-голубая рубашка, и теперь в прорехе с обугленными краями виднелся аккуратный шов на коже. Маршал упрямо выставил вперёд нижнюю челюсть, скрестив руки на груди и пряча от пытливых тёмно-серых глаз Милорда готовую разверзнуться бездну, что носил внутри всю свою смерть (и ещё немного дольше): - Да, собираюсь. Мне почему-то это кажется крайне важным. Ведь это... стихи этого Дома. Тех, кто здесь жил... как и мы. Милорд задумчиво куснул себя за нижнюю губу, потом решил: - Допустим. Читайте. И Маршал прочитал по памяти, почему-то охрипшим и чуть ли не срывающимся голосом, восемь зеркальных строк, что были выведены кровью на расколотом лестничном стекле: - Я уйду; останется лишь снег, выбелив весь мир начистоту. Не гореть ни одному мосту в темноте зимой закрытых век... Чем начнётся нулевая часть? Фразы лгут, но искренен контекст. Обо мне останется лишь снег, что ни рассказать и ни смолчать... Повисла какая-то оглохшая тишина, какая бывает только после очень мощного взрыва. Они стояли друг напротив друга на пороге подъезда Дома над Вокзалом, и воздух на вкус был, как сигаретный пепел. От него першило в горле и хотелось - опять, вопреки всякой логике и здравому смыслу - курить. - Я всё-таки думаю... - на редкость несмело начал Маршал, и тут внутри у него что-то ёкнуло - а в тот же дрожащий миг в глазах стоящего с ним лицом к лицу Милорда ледяными галогеновыми мотыльками разлетелись блики... Блики от включившихся в холле ламп. Милорд стеклянно улыбнулся, склоняя голову: - Я очень за Вас рад. Что Вы всё-таки думаете. Но нам... пора. Сжав губы в еле различимую на бледном лице черту, Милорд решительно двинулся к лифтам. Из стыков их створок торчали чуть колышущиеся на сквозняке сизые отростки, которые, впрочем, явно были вещью в себе и на внешний мир никак не реагировали. Маршалу вспомнились так же бессмысленно и пусто покачивающиеся в такт движению пассажиры первой утренней электрички, и он криво ухмыльнулся. Всё-таки прав был он тогда, на карьере, когда говорил о том, что хтонь лезет не из каких-нибудь неведомых адских глубин, а из самих людей - непосредственно из их нутра. Из их исковерканного, лишённого света и смысла нутра. Примерно такого, как его воронка... Резкий щелчок слегка оплавленной кнопки лифта, сообщивший о прибытии кабины на этаж, заставил залипшего в пустоту Маршала вздрогнуть и рефлекторно загореться. С чудовищным скрежетом покорёженные створки разошлись, и шагнувший было вперёд Милорд вдруг замер, скрестил руки на груди и воззрился внутрь лифта с очень сложным выражением лица, которое Маршал рискнул бы трактовать как некий весёленький скепсис напополам с искренним любопытством. - А вот это уже интересно, - изрёк он, и чуть отступил вбок, дав Маршалу возможность тоже заглянуть в кабину лифта. В стальную клетку с плоским белым плафоном, почти целиком затянутую сейчас пульсирующей, сочащейся на пол прогорклой кровью сетью из вздутых сосудов. А внутри этой сети, то ли вросший в неё всеми своими венами, то ли из неё же и выросший, стоял высокий скуластый парень в спортивном костюме, с бритыми висками, алыми волосами, собранными в хвост на затылке, и взглядом почти прозрачных, словно расплавленное стекло, глаз... Маршал не успел даже осознать это зрелище, не успел понять, а что он, собственно, сейчас увидел - как за спиной у него, обращая всё на своём пути в чёрный пепел, распахнулись два пламенных крыла, а кабину лифта в мгновение ока объял злой алый огонь, плавящий сталь так, словно это просто парафин. - Ну так. Теперь мы без вариантов идем по лестнице. Браво, - Милорд с некоторым усталым отвращением покосился на своего спутника. Тот, тяжело дыша и машинально вытирая со лба практически кипящий пот, неотрывно пялился в сердце огня, где пузырился металл и с глухим отвратительным чмоканьем лопались сосуды, покрывавшие стенки кабины. Крылья, чуть притухнув, стелились за его спиной, оставляя копоть на полу. - Вот ведь дерьмо, - хрипло еле выговорил Маршал, не в силах прогнать воспоминание о собственных глазах, взиравших из кровавого узора чуть ли не с насмешкой. - Лладно... а другие лифты? - Крайний правый, судя по сводкам очевидцев, ведет теперь только на нижние горизонты, - информировал Милорд. - Ещё два могли бы быть полезны, если бы не вызывались одной на всех кнопкой, которая буквально через пару минут выкипит на полу окончательно. Так что, Маршал, налево шагом марш. -А Вас моими... эээ... крыльями не испепелит ненароком? - опасливо осведомился военный, нервно стряхивая с себя те бренные останки пальто, которые каким-то чудом ещё не стали просто дымом. Милорд лишь надменно усмехнулся и тронул кончиками пальцев край левого крыла - под его рукой оно зашипело и обратилось белым паром, практически сразу погаснув. - Эй! - Маршал довольно грубо перехватил узкое запястье, когда Милорд потянулся ко второму крылу - и тут же едва не заорал в голос от обжёгшей его абсолютной стужи. Мгновение назад пылавшая рука покрылась шершавой коркой льда, и внутри Маршала от этого прикосновения смешались лютая боль и безумное, необъяснимое удовольствие. Он скрипнул зубами, взглянув в свинцово-серые, полные холодных галогеновых бликов-мотыльков надменные глаза Милорда с инеем на ресницах. Его огонь яростно рванулся навстречу, взломав лёд и сладострастно облизнув чужую руку по самое плечо. Маршал еле заставил себя разжать пальцы - от них на белом запястье Милорда остались багряные тени ожогов. Ему не хотелось отпускать. Хотелось втащить эту заносчивую тварь в свой огонь - и... сжечь дотла? Нет, скорее - растопить пустоту... - А теперь будьте так любезны, примените свои искромётные таланты во-от туда вот, - с пропитанной ядом корректностью потребовал Милорд, и для особо тупых ещё и пальцем ткнул в сторону подозрительно покачивающейся двери на лестницу. Маршалу потребовалось всё его самообладание, чтобы молча кивнуть и первым начать восхождение вверх по выщербленным ступеням, поливая пламенем впереди себя, чтобы расчистить им путь в жирных наростах жадной липкой тьмы. Милорд шёл практически след в след. Из-под его подошв и касающихся стен пальцев раскинутых рук расползался лёд, мгновенно сковывая и обездвиживая всё недогоревшее, а стылый туман поедал чадный чёрный дым, не давая им обоим задохнуться в испарениях полыхающей хтони. Маршал сбился со счёта этажей уже после пятого, и лишь тихо надеялся, что его спутник вовремя информирует о прибытии к началу разлома. - Так, - Милорд, скрестив руки на груди, удовлетворённо обвёл взглядом закованную в сизый лёд лестничную площадку с растрескавшимся, но чудом сохранившим целостность окном. Его медные пряди во время восхождения изрядно растрепались из привычного аккуратного "хвостика", и теперь едва заметно подрагивали вокруг лица, словно усики настороженного насекомого, то обрастая инеем и цепенея, то вновь оттаивая. Милорд словно бы мысленно принюхивался к пространству вокруг, и Маршал, отерев пригоршней снега закопченную физиономию, тоже невольно вслушался в Дом. Хтонь невнятно и будто бы обиженно побулькивала с верхних этажей, иногда проливаясь тонкими струйками через искорёженные перила и выбоины в бетонных ступенях, но пока благоразумно не нападала. А ещё... Маршал поперхнулся холодным воздухом с привкусом гари, когда понял, а что именно он сейчас слышит. Это были привычные, обычно не замечаемые звуки обитания - гудение водопроводных труб в толще стен, пробившиеся сквозь перекрытия гитарные риффы какого-то грязного рока с отчаянно хрипящим вокалистом, тявканье истеричной псины, писк кодового замка в двери парой этажей ниже... Маршал сначала увидел, как его трясёт в ознобе, - пальцы с размазанной сажей дрожали, не в силах достать портсигар из кармана, - и только потом ощутил, как встали дыбом волоски на покрывшихся крупными мурашками руках. Это место имело над ним страшную и на редкость неприятную власть, с лёгкостью лишая Маршала его бронированной самоуверенности и отбитого на всю голову бесстрашия. Здесь ему вновь было восемнадцать, и вновь на Центр наползала тень войны. А он каждый, каждый блять проклятый день пытался выскрести хотя бы несколько крошек смысла из своего существования, то злясь до побелевших глаз и круша всё, что подворачивалось под горячую руку, то впадая в свинцовое оцепенение (и тогда в длинном коридоре перегорали лампы, а по стенам растекались слишком плотные и слишком голодные тени, с которых липко капало на истёртый линолеум). Люди избегали его, и это было взаимно. Только соседка по коридору (Катарина? кажется, её звали Катарина) иногда говорила с Маршалом, если им случалось вместе чистить картошку на общей кухне. Всего несколько слов, пока руки с привычной ловкостью спускают в мусорное ведро шероховатую бурую ленту кожуры. Да те стихи на стенах, которые безмолвно и болезненно взывали... но к кому? Не к нему же... - Разлом начинается здесь, - очень чётко изрёк Милорд, перекатывая слова во рту, словно анисовые леденцы. Он одновременно и морщился, и еле уловимо улыбался от их острого вкуса. - И идёт вверх до самой крыши, а вниз - до подвалов и того, что под ними. Но самая широкая часть открыта здесь - она длиной в два этажа. Более того, именно тут в лифтовом холле находится координата ноль - то самое место, где разлом был инициирован. Маршал, Вы... готовы его заваривать?.. - Мне надо покурить, - картонно выговорил Маршал. Собственный голос, плоский и начисто лишённый интонации, царапал горло изнутри, и во рту было солоно. Маршал сплюнул кровь на покрытый льдом пол, позабыв как-то отнестись к этому событию, всё-таки выковырнул портсигар из кармана и мимо молча выгнувшего брови Милорда прошёл в лифтовой холл, толкнув протестующе взвизгнувшую пружинами дверь. Там было очень пыльно - в спёртом воздухе стояла взвесь известковой пудры. Пахло плесенью и почему-то перловкой, и от этого запаха внутренности Маршала немедленно завязало тугим скользким узлом. Он сковырнул крышку с портсигара, стремясь как можно скорее закурить и изгнать ароматным мангровым дымом этот тошнотворный запашок... и тупо уставился на табачные крошки на дне пустой коробочки. Сколько Маршал ни силился, так и не смог вспомнить, когда это он умудрился скурить весь немалый запас самокруток, заготовленных в Солиельце. Милорд, проходя мимо, чуть изогнул в ехидной ухмылке уголки узких губ и нарочито патетическим тоном процитировал: - Sic venit ad finem quidquid in orbe manet... - Нахуй идите, - мрачно огрызнулся Маршал, одним глазом бдительно посматривая в сторону лестницы, не лезет ли снова осмелевшая хтонь, а вторым злобно косясь на этого штабного паршивца. Тот между тем толкнул обеими ладонями створки окна, распахивая его в серое небо, и уютно устроился на подоконнике со своей пахитоской. Словно они тут не жгут тонны хтони и не заваривают зияющие дыры в мироздании, а вместе вышли с чьего-нибудь квартирника покурить после пары бутылок кагора и перетереть за жизнь... жаль, что такого с Маршалом никогда не было. За всю свою жизнь он так и не смог ни для кого стать своим... вот говно. - Между прочим, вежливые люди обычно предлагают угоститься, - буркнул в конце концов Маршал в сторону Милорда, элегантно выдыхающего тонкие струйки дыма в безразличное ко всему небо. Острые зазубренные осколки стёкол в распахнутых им рамах тихо позванивали от порывов ветра, да лилась где-то за стеной вода, да надрывался про первую ходку и про мусоров поганых какой-то шершавый шансончик дальше по коридору... Маршал никак не мог взять в толк - то ли Милорд не слышит этого всего, то ли просто не реагирует. - Пожалуйте, угощайтесь, - на редкость миролюбиво отозвался Милорд на табачный демарш, и протянул военному свой открытый портсигар. - На самом деле, у меня тоже уже последняя осталась, так что насчёт сигаретки после мы сурово обломаны безжалостной судьбой. Разве что у того парня из Элийска стрельнуть, но я не уверен, что они вообще курят... и дышат... - Да курят, небось, хлороформ какой-нибудь, - в медвежьем ворчании взявшего последнюю и потому драгоценную самокрутку Маршала отчётливо проскользнули нотки благодарности, хотя до открытой вербализации оной он так и не снизошёл. Привычно приложив кончик пахитоски к виску, чтобы раскурить, Маршал уже собрался сунуть трофей в зубы и всласть затянуться, как в сумеречном затоне холла он вдруг практически воочию увидел маленькую проводницу и услышал её острый голосок с солоницким акцентом: "Никогда не курите его сигарет, слышите? Никогда!". На пару мгновений Маршал откровенно завис. Перед его внутренним взором встала дыбом полынная степь, над которой кружил и кружил мелкий сухой снег. А потом он махнул рукой со своей извечной лихой удалью весёлого смертника и всё-таки затянулся. Так, что слегка закружилась голова и томительно заныли ключицы. Затхлая перловка и полуразложившийся линолеум немедленно капитулировали перед этим дурманным, вышибающим сознание из тела ароматом, и Маршал блаженно улыбнулся. Даже если за этим воспоследовала бы очередная пуля в лоб от Милорда, ему было плевать. - Мы словно сбежали с умеренно скучной вечеринки подымить в подъезд, - озвучил свои мысли Маршал. Ему вдруг захотелось поделиться этим ощущением с Милордом - словно он тем самым мог что-то откорректировать в своём весьма бессмысленном прошлом, и замазать зияющие похлеще этого грешного разлома внутренние пустоты. Милорд выдохнул дым, держа мундштук между согнутыми безымянным и мизинцем, и едва заметно сощурился. - Никогда не бывал на вечеринках, - сказал он, откинув голову и прислоняясь затылком к стене. Маршал невольно засмотрелся на его чёткий профиль - на фоне расколотых стёкол Милорд казался старинным витражом в заброшенной церкви. Красивым и при этом крайне хрупким - чуть тронь неосторожно, и разобьётся окончательно, осыплется на каменный пол колючим ливнем. Исчезнет, оставив после себя лишь пустую раму - и пустоту внутри тебя самого... Маршал вдохнул полынного дыма - и не выдохнул. Просто не смог выдохнуть. Потому что вспомнил. ...лифт начал дёргаться, словно ярмарочный паяц, стоило его дверям закрыться, и Маршал выразительно закатил глаза, хотя единственным, кто мог его сейчас видеть, было осунувшееся тусклое зеркало, вечно пялящееся в аловолосый затылок. А уже буквально через этаж голубоватый свет, сочившийся из металлического плафона, иссяк, оставив пассажира лифта нервно скалиться во тьму и судорожно нашаривать в кармане фонарик с соляной лампочкой. Снаружи по стенкам кабины что-то со скрежетом проехалось, и тогда Маршал с яростным "Да ну нахер!" вслепую врубил кулаком по кнопке отмены. В вышине шахты что-то вякнуло, лифт замер и словно задумался. - Выжгу, - угрожающе пообещал Маршал, не видя, но ощущая, как воздух нагревается и начинает вибрировать маревом над его сжатым для следующего удара кулаком. Словно в ответ, узкие двери резко разошлись, размыкая капкан чрезмерно наэлектризованной темноты, и Маршал вшагнул в холл, сразу же закашлявшись от шибанувшего ему в нос запашка дешёвой прогорклой перловки. Где-то дальше по коридору орало радио и яро сварились на общей кухне две кумушки, не поделившие плиту. Отвлёкшись на их крайне заковыристые аргументы, Маршал не сразу осознал, что в холле холодно настолько, что дыхание вырывается из его губ облаками пара. Изумлённо глянул в сторону окна - выбито, что ли? Но даже если так, то на дворе около ноля, и клёклая каша из мокрого снега чвякает на тротуарах в унисон с кашлем прохожих, а здесь стоит стужа. Такая сильная, что у Маршала спустя буквально минуту начали от холода отниматься кончики пальцев, и он инстинктивно сунул руки подмышки. Узкое окно в углу, у крайней лифтовой шахты, действительно было распахнуто. На сколах растрескавшихся стёкол блестел иней, неуместно нарядный и праздничный в этом холле с голубоватыми стенами и заплёванным полом. А на подоконнике, спиной к нему, стоял совсем юный парень, года на три младше Маршала, и кончики его пальцев нервно трепетали, то с силой вжимаясь в надёжность панельных стен, то отрываясь от них и повисая в студёной пустоте с чуть ли не истеричной решимостью более никогда, ни-ког-да до них не дотрагиваться. Маршал, понимая, что всё здесь настолько не так, что он не имеет права на невмешательство, с усилием разлепил губы и издал нечто вроде искалеченного "Эй...". Паренёк резко обернулся через плечо - мотнулись янтарно-рыжие, подстриженные под каре волосы, и над ними взвилась сухая снежная пыль. Уставился на Маршала - тот, в сереньком жидком полумраке холла, никак не мог определить, с каким именно выражением на него смотрят, и от этого было откровенно не по себе. Он вроде бы смутно вспомнил это узкое лицо с надменно сжатыми чуть ли не в нитку губами - пересечения маршрутов в нижнем холле, у металлических ячеек почтовых ящиков, и у лестницы, куда в хорошие дни жильцы выходили развесить бельё на решётчатых балконах... И вроде бы ловил себя на мыслях о том, что они похожи в своей тотальной неприкаянности, в прочной скорлупе отчуждения. Но так и не рискнул разбить эту скорлупу, заговорив или стрельнув сигаретку. Маршал, всегда решительно шедший навстречу смертельной опасности с упрямо выставленным вперед подбородком... не был способен жить вне своей вечной войны. Он просто не умел. - Если вечно не звать - твоё имя стирается в пепел, - голос того, кто стоял на подоконнике, зазвучал тонкой, вибрирующей от силы натяжения струной и взрезал холодец из мутных бытовых звуков холла. А Маршал вновь вздрогнул от прикосновения к его сердцу иглы, сглотнув горькосолёный комок в горле, но так и не смог откликнуться. У него не было ни веры, ни слов для этого ещё почти мальчишки с глазами, как густой свинец. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга, не шевелясь. Мимо этажа со скрежетом проходили лифты, и нервно тинькала где-то на лестнице, не в силах нормально разгореться, галогеновая лампа. - Помни моё имя... Эме, - почти беззвучно сказал он Маршалу, тогда, бездны и смерти назад. - Эме... - позвал Маршал теперь, всё-таки выдохнув полынный дым, и его почти прозрачные глаза наполнились этиленовым пламенем, когда Милорд полуобернулся к нему, отзываясь. В воронке выли и стенали такие огненные ураганы, что Маршал мельком удивился, почему вокруг не горит вообще всё. Он не мог продолжать, но не мог и не продолжить. Едва ли не вминая бедную самокрутку в губы на очередном затяге, Маршал будто сам себе бормотал, глотая память, как глотают касторку: - У Вас... у тебя... волосы тогда были другие - янтарно-рыжие и пушистые... а вот глаза остались те же. И как я сразу не узнал... Ведь я не позволил этой элийской плесени лезть скользкими пальцами и скальпелями в мои воспоминания, я отстоял себя по пяди, отлично понимая, на какой ад при этом подписываюсь... Но даже когда ты сказал, что тоже жил в Доме... почему? Почему?.. Милорд некоторое время сидел совершенно неподвижно. И его одежда, и ржавые волосы покрылись тонким, смутно мерцающим слоем инея, даже взгляд окончательно почерневших глаз замер, словно заледенев от сильнейшего внутреннего холода. Лишь тлела меж пальцев недокуренная самокрутка в изящном мундштуке. Метель в стеклянном шаре, что летела из пустоты в пустоту, шепча и шурша, сейчас стихла, опустилась на землю белым саваном, и открылись так отчётливо, так очевидно прочерченные на этой полынной пустоши дороги... - Маршал, а ведь Вы сами, ещё при жизни, выбрали не помнить Ваше единственное и самое сокрушительное поражение... и инициировали разлом. Весь этот ад - Ваше непрощение... От таких весёлых известий Маршал едва не подавился окурком, в последний момент успев прихватить его зубами и при этом виртуозно выматериться так, что покраснела бы даже хтонь, умей она краснеть в принципе. Милорд ровно на миллиметр приподнял одну бровь: - Я что, не прав?.. - Водородной бомбой во все дыры! - агрессивно рявкнул Маршал в ответ, выплюнув уже загоревшийся жалкий остаток своей пахитоски, и с непонятным наслаждением тщательно размазал его подошвой по полу. Ровно секунду он невероятно наивно думал, что сумеет сдержаться и проглотить обратно огненную бурю, поднявшуюся из жадной пустоты в его груди. Но спустя вдох пламя объяло его с головы до ног, и галогеновые лампы потекли на пол мутными белёсыми слезами воскресной депрессии, а бледно-голубая краска яростно запузырилась на стенах. Маршал перестал понимать, произносит ли он фразы вслух, или просто непростительно громко думает. Прошлое лезло из него, как фарш из мясорубки, с кашлем и кровью вываливалось из изъязвленного нутра, практически против его воли, и не было выхода иного, кроме как продолжать гореть и говорить: - Ты прав, ебать в рот всю эту хтонь, если у неё вообще есть рот - я не мог простить себе то, что просто стоял и смотрел... хотя, по сути, какое мне дело до какого-то пацана из этого проклятого бесприютного дома? Но дело было - и я откровенно проебал свой шанс спасти тебя, Эме, заодно с собственной тупой и трусливой задницей. Рассусолил сто вопросов, да могу ли я, да что потом. А вот что - жрите, дорогой Маршал, прям с лопаты, не обляпайтесь нахуй! Хотя мне до сих пор хочется тебе свернуть шею, паршивец штабной, так и запиши, потому что у тебя всё ровненько, как кардиограмма у трупа, а я из-за тебя заживо горю... и под танк тогда с гранатой ушёл, потому что а на кой хер оно всё вообще, если я бессилен спасти хоть кого-то? - Как сентиментально, - ледяным тоном похвалил с подоконника Милорд этот на редкость эмоциональный монолог, и затушил окурок о собственную ладонь. Споткнувшийся мыслью Маршал вдруг обнаружил, что стоит в занесённом снегом по щиколотку холле, а от его дикого огня осталось только несколько язычков пламени, жалко жмущихся на ключицах. Воронка продолжала выть, и пол под ногами ощутимо вибрировал от очередного поезда, что проходил через подвалы Дома, перевозя груз 200 из ниоткуда в никуда... или всё же куда-то? Невольно передёрнув плечами, Маршал поднял голову, ловя взгляд Милорда - полный тьмы, невыносимо надменный, как и всегда, как и тогда, в день их единственной встречи. - Знаешь, - медленно выговорил Маршал; кровь замёрзла на его потрескавшихся губах крохотными рубинами, и это было неожиданно красиво, - знаешь, всё то время, что мы вместе бороздили проклятые земли или искали приюта в облезлых так сказать гостиницах, я частенько думал о том, что либо пристрелю тебя, либо поцелую, Милорд... точнее, Эме. И третьего не дано. Повисло молчание, не прерываемое более звуками из прошлого Дома, лишь позванивали от вибрации осколки стёкол в раме. Потом Милорд изогнул губы в деланно милой улыбке: - Ну так стреляйте. И Маршал почти обречённо вытащил из поясной кобуры верный "Вальтер", ожёгший пальцы на морозе. Хотел приказать "Руки на затылок, лицом к стене" - но не смог. Иррационально верный воинскому уставу, он всё ещё не имел права приказывать Милорду, к которому был приписан для защиты и огневой поддержки. Ироничненько, мать его... Значит, придётся так. Третьего не дано. Он смог тебе залепить пулю в лоб, и ты сможешь. Ты ведь хотел..? Чтобы ощутить себя уверенно, Маршал попытался разозлиться и разгореться. Снежная пыль на собственных руках его откровенно раздражала - наряду с отвратительной ухмылочкой Милорда, который всё так же сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, чуть покачивая носком сапога и едва ли не мурлыча что-то из репертуара радио. Маршал был уверен - имейся у штабного ещё сигареты, тот бы непременно закурил. С придушенным, но крайне эмоциональным "Хххер заносчивый!" Маршал вскинул руки с оружием. По его татуировкам-печатям, будто насмехаясь, вновь текли струйки алого пламени. Дуло "Вальтера", несколько раз предательски рыскнув в сторону, всё-таки уставилось в бледный лоб Милорда, который всё так же вежливенько улыбался, пырясь на Маршала почти чёрными глазами. Ровно точно так, как в тот проклятый день, когда он, вдоволь наглотавшись Маршальского молчания, сжал пальцы - и сделал шаг из окна на шестнадцатом этаже дома, который не был домом. За его высокомерием по-прежнему стояла властно-ласковая мачеха - слепая пустота, что извечно целовала виски с завитками вначале янтарно-рыжих, а потом ржавых волос. Та, что нашёптывала перед сном свои сказки - единственные, в которые верилось, ибо они и были реальностью. Пустота, в которой летит из ниоткуда в никуда метель... Маршал сглотнул. Он отчётливо, словно это написали красной краской перед ним на полу, понял, что совершенно не хочет пристрелить Милорда. Но приблизиться к нему даже на шаг, чтобы исполнить другую часть дилеммы - не способен, хоть сейчас же раскромсай его на кучу кровоточащих кусков. А третьего не дано... Маршал опять проигрывал эту проклятую войну - и потому, верный слову, закусил губу и выстрелил.