Обскур

***

Воскресенье Полночь — Доброй ночи, Грейнджер, — прошелестел тихий низкий голос прямо в ухо. Гермиона вздрогнула. Паркинсон, как и в прошлый раз, появилась будто из ниоткуда. — Ну что за манера вечно пугать меня при встрече! — возмутилась Гермиона и отложила документы. Она не ожидала, что Паркинсон вообще придет. Судя по ее внешнему виду, она была на каком-то вечере. — Кажется, это ты хотела встретиться. Но если ты передумала, могу вернуться к Забини, — пожала плечами Паркинсон и присела на краешек подоконника. — Если ты не против, я сниму эти дебильные туфли. О да, наконец-то!       С невозмутимым видом она убрала туфли в сумочку. «Заклятие расширения. Как знакомо», — отметила Гермиона. В ее простенькой квартирке коктейльное платье и дорогие украшения Паркинсон смотрелись крайне неуместно. Гермиона не могла перестать разглядывать ее. Взгляд невольно задержался на глубоком декольте. — Ну так что? — нетерпеливо спросила Паркинсон, закуривая. — Ладно, наплевать, кури, — решила не начинать спор Гермиона. Все равно Паркинсон в очередной раз сделает все по-своему. Она решила побыстрее перейти к делу: — Я сразу должна извиниться. Я была в твоем кабинете — мне казалось, что ты должна была отдать мне материалы для номера, и я зашла проверить, может, ты оставила их на столе… В общем, я видела твою карту и список имен на стене, по делу Корнелии Бэрк, — Гермиона сделала паузу. Паркинсон внимательно, напряженно слушала ее и даже перестала ухмыляться. — Ну так вот, у тебя в списке был Захария Смит. И ты отметила Отдел Тайн. Я нашла крайне любопытный чек. Взгляни.       Она протянула документ Паркинсон. Та быстро пробежала его глазами, потом на несколько раз внимательно перечитала.       — Очень любопытно. Две недели назад?       Гермиона кивнула. — Есть предположения, что такое «Объект №4»? — Ни малейшего, — честно призналась Паркинсон. Она вальяжно развалилась в кресле напротив.       Гермиона пристально наблюдала за ней — вот она скрестила ноги, вот прикусила нижнюю губу, вот по ее шее стекала капелька пота. Гермиона заметила, что пальцы ее правой руки без конца барабанили по ручке — очень невротический жест. Наконец, она прочистила горло и продолжила:       — Я думаю, наши дела связаны. В них фигурируют одни и те же люди, одно и то же место. Я предлагаю работать вместе.       — Э-э-э, — замялась Паркинсон. Она явно удивилась. — Хорошо. В этом есть смысл. Я все равно с ума сойду копаться во всяких архивах, если это понадобится. А тебе лучше не соваться на Лютный и к людям вроде Гойла и тем более Нотта. Давай я расскажу, что знаю.       Она подробно рассказала о своем визите к Коффину, Горбину и Малфоям, вскользь упомянула о вечере в «Атриуме».       — Ты думаешь, Смит совершал сделку от имени Горбина? — спросила Гермиона. — Надо навести справки о нем.       — Нам бы не помешала выписка с его банковского счета. Тогда можно бы было узнать, это он переводил деньги или ему переводили. Ну если он не притащил на сделку мешок золота вместо чека.       — Это незаконно! И гоблины не раскроют эти сведения даже аврорам.       — А если их сотрудники пройдутся до сейфа?       — Что?       — Ну у Джинни есть брат, который там работает. И его жена, красотка с Турнира, тоже ведь оттуда?       — Ты что, их же уволят, если они передадут конфиденциальные сведения третьим лицам! Это незаконно!       — Ты повторяешься, Грейнджер. Нам надо узнать, какие операции он еще проворачивает и с кем. Тебе не кажется подозрительным, что он действует как частное лицо? Ты вообще знаешь еще каких-то частных лиц, которые вот так вот запросто торгуют с Отделом Тайн? По ходу он первый нарушил закон, правда, мы пока не знаем, какой именно. Интуиция.       — Плохой аргумент! Черт, ладно, я спрошу.       — Что ты еще помнишь о Смите? Он же из вашей группы поддержки Дамблдора? Если честно, я даже не помню, как он выглядит.       — Я его помню как очень мутного типа. Я не знаю даже, зачем он вступил в Отряд. Вечно жаловался, не верил Гарри и спорил с ним. Во время Битвы он единственный из нас эвакуировался, причем он так стремительно сбежал, будто за ним сам Волдеморт гнался.       — Это парень, который был тогда в дурацком желтом свитере? Высокий, русые волосы, выражение лица всегда такое кислое, будто у него изжога от тыквенного сока?       — Вроде похож.       — Мы вместе эвакуировались, он страшно паниковал. И еще я вот что вспомнила — он общался с Драко на шестом курсе. Я видела, как они несколько раз встречались в пустом классе.       Гермиона невольно потянулась ближе, боясь упустить подробности. Наконец она оторвалась от стройных ног Паркинсон и посмотрела ей в глаза — холодные, насмешливые, непроницаемые.       — Хм. Ты предполагаешь, что он давно связан с… ну, твоими сокурсниками? — осторожно спросила она.       — Не знаю. Но это объясняет, как он вышел на Горбина. Старик не таков, чтобы принимать на работу какого-то непонятного безродного пуффендуйца. Что думаешь по поводу Люциуса?       — Зная Люциуса, он может быть как виновником всего происходящего, так и жертвой. Кто же поймет этих Малфоев!       — И не говори, — вздохнула Паркинсон.       — Его надо отвести к колдомедику. Похоже, ему мешает говорить какое-то проклятие. Тебе не показалось так?       — Нарцисса говорит, что он наотрез отказывается. Силой не получится, это же Люциус, лорд, Пожиратель и все такое.       — Я думаю, если бы Драко был реально в опасности, Люциус бы нашел способ сказать, даже если на нем какое-то заклинание. Ты бы видела, как он носился по Хогвартсу тогда, выкрикивая «Драко, Драко!». Зуб даю, Люциус знает, где он. Иначе он бы бился в истерике.       Паркинсон с сомнением посмотрела на Гермиону.       — Если бы он знал, сказал бы Нарциссе. Или хотя бы намекнул, чтобы ее успокоить.       — Спорим на 10 галлеонов, он знает?       — Хорошо.       И они пожали друг другу руки. Кажется, это было их первое прикосновение друг к другу, и оно длилось всего несколько мгновений. Ладонь у Паркинсон была влажной и холодной. Гермионе показалось, что ее рука едва заметно дрожит.       Видимо, показалось — снова откинувшись на спинку кресла, она самодовольно ухмылялась, будто уже положила выигрыш в карман. Типичная Паркинсон.       — Вообще, Грейнджер, у меня есть идеи, чем можно заняться на следующей неделе помимо счетов нашего малыша Смита. Во-первых, за что люблю каминную сеть — можно контролировать перемещения всех. Я достану перемещения Смита, Нотта, Драко, Люциуса и, на всякий случай, Горбина за последний месяц. Пока обойдемся месяцем. Во-вторых, нужно лично побывать в Хогвартсе. МакГонагалл меня ненавидит, не знаю, как все пройдет. Я попросила Луну ей написать. В-третьих, завтра у Джинни и Поттера встречаюсь с Перси Уизли. Поговорим про Отдел Тайн. Остальное по мере поступления.       — Да, хорошо. Я узнаю у Билла и Флер, что можно сделать. И надо проверить, чем сейчас занимаются амнистированные Пожиратели. Ты же тоже видишь эту связь? — спросила Гермиона.       — Вижу, ты порылась на моем столе, — Паркинсон почесала нос. — Это безосновательные догадки. Снова интуиция, если хочешь.       — Нет, тут есть логика. В нее не вписывался только Смит, но если он имел какие-то дела с Драко, то почему бы ему не иметь дела с Ноттом? И все они, я думаю, связаны с Роули и Бэрком.       — Грейнджер, ты мыслишь слишком глобально. Бэрк и Роули козлы, но они не могут быть во всем виноваты. Не забывай про убийство. Какой в нем смысл для них всех? И Пожиратели сейчас не имеют ничего общего — Лорд мертв и уж точно больше не вернется. Эрик Роули и Антарес Бэрк даже Пожирателями не были, и тем более этот соплежуй Смит. Свяжи все факты воедино. Ну?       — Пока не могу, — недовольно буркнула Гермиона. — Но я докажу, что это все они.       — Грейнджер, сведений, чтобы все это связать, недостаточно даже для толковой гипотезы. И ты забываешь, что самое главное в этой истории — понять, кто, зачем и как убил девушку.       — Это следствие более глобальных процессов. Об этом же говорит твоя интуиция? Мы разберемся в этом вместе. И кстати, вечером заходил Кингсли и запретил нам заниматься этим делом, мол, оно слишком опасное. И мы по ходу поругались.       Паркинсон ничего не ответила. Она увлеченно рассматривала свои ногти.       — Слушай… Я рада, что мы определились с планами. Еще раз прости, что дернула тебя ночью, спасибо, что пришла и все такое… И прости за то, что рылась на твоем столе. А что там за зеркало лежало?..       — Грейнджер, хитрость тебе не идет, — не сдержала смешок Паркинсон, перестав отковыривать кутикулу. — Могла бы и без дурацкой преамбулы задать вопрос. Зеркало — маленькая копия Еиналеж, ее сделал Горбин по заказу Волдеморта.       — Что?! Он такое может? — искренне удивилась Гермиона.       — Горбин очень хорош в своем деле, их род занимается исключительно артефактами уже тысячу лет, — продолжила Паркинсон. — Принцип работы знаешь?       — Да, зеркало показывает самое сильное желание, обладает очень мощной силой притяжения. Гарри на первом курсе видел оригинал.       — Хм, а ведь и правда, оно было в Хогвартсе все это время… Ну и что же ты желаешь? Владеть библиотекой размером со Стоунхендж? Стать Министром? А, может, воспитывать кучу маленьких Уизли? — забавлялась Паркинсон.       Гермиона обратила внимание на то, какие у нее изумительно белые зубы — она постоянно покусывала нижнюю губу.       — У тебя слишком шаблонные представления обо мне. Как ни странно, моя мечта довольно примитивна — вернуться в детство и искать приключения. И можно сказать, что она исполняется, потому что наше нынешнее расследование — это как раз то, что мне нужно.       — Неожиданно.       — А что видишь ты?       — Э-э-э…       Гермиона зевнула и тоже, как Паркинсон, откинулась на кресло.       — Ну скажи. Я же тебе сказала. Или это что-то ужасное?       — Н-нет. Не ужасное, — Паркинсон выглядела растерянной.       «Какой поразительный контраст по сравнению с тем, как она стебалась надо мной буквально минуту назад!» — подумала Гермиона.       — Ладно, не говори. Видимо, это личное, — решила не давить Гермиона. — Прости.       — Ты слишком много извиняешься этим вечером, — буркнула Паркинсон.       Они замолчали. У ног Паркинсон присел Косолапус. Кажется, она ему понравилась. Гермиона положила подушку за голову. Глаза слипались. Сколько времени они уже разговаривают? Час? Два? Больше? Чего хочет Паркинсон? Это так интересно. В сознании Гермионы промелькнули ее искусанные губы и великолепные ноги, на которые она так много смотрела сегодня. Ее ямочки на щеках, которые раньше не замечала. И капелька пота на ее тонкой белой шее.       Панси любовалась на уснувшую Гермиону. Ее дыхание было выровнялось, и едва заметная морщинка на лбу совсем разгладилась. Она уснула в совсем неудобной позе, скрючившись в кресле — так с утра у нее заболит шея. Панси тихонько прошептала заклинание, и кресло медленно раздвинулось в длину.       В квартире стало прохладнее; Панси трансфигурировала одну из диванных подушек в плед и дрожащими руками накрыла Гермиону. Теперь можно уходить.       Она оглянулась на девушку в последний раз. Вдруг, поддавшись какому-то неожиданному порыву, она наклонилась к Гермионе и осторожно коснулась сухими губами ее щеки.              ***              11:00              Встреча с Перси Уизли должна была пройти доме на площади Гриммо, 12, где сейчас жили Джинни и Поттер.       Панси остановилась перед черной дверью без замка и дотронулась до молоточка в форме змеи. Дверь сразу же открылась — ее ждали.       За последние два года в доме многое изменилось. Когда у Поттера было свободное время, он сам делал тут ремонт, отказываясь нанимать кого-то еще. Он считал, что таким образом обретает связь с этим местом. Впрочем, друзья иногда помогали ему; как-то раз она сама на спор провозилась часа три, пытаясь отклеить от стены портрет Вальбурги Блэк. Ничего не вышло; в итоге портрет просто заглушили и завесили. Но Джинни все еще не теряла надежды, что они смогут когда-нибудь его снять.       Дом стал намного светлее и уютнее. Сейчас он напоминал Панси времена ее детства — в старом особняке Паркинсонов тоже была большая прихожая, обшитая светлым деревом, а в ней подставка для зонтиков, резная вешалка, зеркало во весь рост, длинная обтянутая кожей банкетка. Она повесила плащ и пошла в гостиную. С кухни доносился запах свежей выпечки и кофе.       — Панси! Доброе! — сверху спускался Поттер. Он приветливо помахал ей рукой. И за что она хотела сдать его Лорду?       — Доброе, Поттер, — добродушно откликнулась она. — Вкусно пахнет!       — Да, Джин сказала, что сначала завтрак, а потом все остальное. Сейчас ее позову, она там для Гермионы что-то дописывает. Джин!       — Сейчас! — донесся голос хозяйки.       Панси села на диван и оглядела комнату. Поттер встал рядом.       — У вас стало еще уютнее, — решила завязать разговор Панси. — Кстати. Я не вижу гобелен! Вам что, удалось его снять?       — Ну да, а как же, — с иронией ответил Поттер. — Мы его уменьшили и загнали за шкаф. Все-таки не хочется в своем доме иметь прожженную и объеденную пикси тряпку с расистскими лозунгами на всю стену.       Поттер показал на новый массивный шкаф у стены, где висел гобелен.       — Теперь он там.       — Как вам это удалось? — с искренним любопытством спросила Панси. — Это же невозможно. У него своя магия. Типа портретов. Или призраков.       — Это тебе лучше спросить у Гермионы. Она откопала здесь же, в библиотеке Блэков, трактат, по которому его создавали, так что немного повлиять на структуру самой ткани у нее получилось. Но заклятие Вальбурги все еще действует.       — Можно я взгляну потом? — спросила Панси.       — Да пожалуйста.       — Сначала завтрак! — прервала их Джинни.       Они прошли за стол. Эльф Поттера, всегда такой вежливый и благодушный, принес им кофейник, панкейки и поднос с булочками. Панси прикрыла глаза — настолько восхитительным был запах. Она полила свои панкейки медом и съела кусочек. На вкус они были так же изумительны, как и на запах.       Завтракали они, не прерывая веселой болтовни. Больше всех говорила, конечно же, Джинни. Ей очень хотелось поделиться своим новым материалом о Турнире трех волшебников, и она с увлечением пересказывала им статью.       — И, конечно, Гермиона там все перелопатит по-своему, — смеялась она, откусывая от булочки. — Она всегда так делает. Ну кроме твоих статьей, Панси. И своих.       Поттер засмеялся. Панси улыбнулась краешком губ. В ее жизни слишком много Грейнджер.       — Да, я особенно люблю статью про Скитер, — добавил Поттер. — Злорадствовать, конечно, нехорошо, но как же вдохновляет, когда такие люди, как она, получают по заслугам! А с чего ты за нее вообще взялась?       — Из-за Снейпа. Ее последняя книжонка перешла все границы.       Они замолчали. Мысли о Снейпе всегда порождали в них острое чувство вины.       — Спасибо за панкейки. Они отличные, — разбила молчание Панси.       — А, да, спасибо! Это все Кикимер, — отозвался Поттер. Он разлил всем кофе.       Они посидели еще немного. Вот-вот должен был прийти Перси Уизли.       — Можно я пока осмотрю гобелен?       — Да, я сейчас отодвину шкаф. Промовере! — из палочки Поттера вылетело несколько искр, и шкаф со скрипом отодвинулся к окну, открывая гобелен. Он действительно уменьшился раза в три.       Панси подошла ближе. Теперь имена на фамильном древе Блэков древе получалось разбирать с трудом, но их все же можно было прочитать. Она нашла себя и Драко — они так и стояли рядом. Как объяснил Поттер, это из-за того, что они были помолвлены в прошлом. Даже за шкафом древо жило и отращивало новые ветви, перемешивало имена.       — Поттер, слушай… Андромеда Тонкс же была выжжена отсюда? И твой крестный, Сириус? И твой отец?       — Да, их выжгла чокнутая старушенция с этажа выше. А что?       — То, что они появились. Смотри, выжженых пятен больше нет, — Панси показала подошедшему Поттеру на имена Сируса, Джеймса и Андромеды. — Гобелен восстанавливается. Как давно Грейнджер его уменьшила?       — Месяца четыре назад. Обалдеть!       К ним присоединилась Джинни. Она ткнула пальцем на имя Андромеды.       — Смотрите-ка! Тут есть теперь и Тед, и Тонкс, и Люпин!       Действительно, справа от имени Андромеды очень мелким шрифтом появились имена членов всей ее небольшой семьи. Панси села рядом на пол, внимательно изучая каждый миллиметр гобелена.       — Поттер, смотри, тут вы с Джинни. Ого, и Альфард, и Айола! Оба мертвы, конечно. Не знаю, что Грейнджер тут еще натворила, но сейчас гобелен показывает вообще всю семью и добавляет даже полукровок. По идее не должен бы.       Джинни села на пол рядом и стала водить пальцем по знакомым фамилиям.       — Может, тогда и не стоит его отклеивать? И дыры от докси исчезли вроде. Тут точно была большая, где Нотты, — задумчиво сказала она.       — Надо попросить Гермиону снова его увеличить. Так-то крутой артефакт, — согласился Поттер.       Панси нашла имена родителей и нежно провела пальцами по шелку. Она по ним действительно скучала. «Надо навестить их на неделе», — подумала она.       Наконец, раздался стук в дверь. Пришел Перси.              ***       12:30              — Вы часто соприкасаетесь с невыразимцами? — продолжала задавать вопросы Панси.       — Вообще нет, — ответил Перси. — Что касается Отдела Тайн, то я даже предположить не могу ничего, ни чем они занимаются, ни даже кто они. Невыразимцы всегда подчинялись напрямую Министру. Я думаю, что они приносят Непреложный обет.       — По поводу неразглашения?       — Именно. Иначе была бы хоть какая-то утечка информации. В Министерстве трудно что-то утаить.       — Но как они тогда ходят на работу?       — Не знаю. Я не видел, чтобы в подвал вообще кто-то ходил. Я даже не уверен, что лифт спускается дотуда.       — Вы говорите так, будто туда вообще нельзя попасть. Но в 1996 Поттер смог.       — Видимо, это послужило Министерству хорошим уроком. Возможно, он вообще сейчас не в здании Министерства. Все может быть. На то он и Отдел Тайн. Если он переехал, да еще и находится под Фиделиусом, его никто никогда не найдет, даже вы.       — Хорошо, предположим, он на старом месте. Невыразимцы могут добираться на работу так, чтобы никто не видел? Через какой-то другой вход, может, аппартировать напрямую? Чисто теоретически?       — Аппартировать нет, камина в самом Отделе тоже нет. Это точно. Если есть альтернативные способы, я не в курсе, так что гадать не буду.       — А что касается финансовой части… Кто выделяет Отделу Тайн деньги? Кто контролирует их траты? Приносят ли они доход? Эта-то информация должна как-то отображаться на общих документах!       — Вы правы. Но деятельность Отдела никогда не обсуждается на собраниях, бюджет тоже. Министр лично определяет его, ни с кем не советуясь.       — Министр, говорите… Хорошо. Вы когда-нибудь встречали в Министерстве этих людей? — Панси протянула Перси фотографии Нотта, Горбина, Драко, Люциуса и Смита.       — Я видел только Малфоя-старшего, последний раз где-то месяцев восемь назад. Остальных всех знаю, но в Министерстве не видел. По крайней мере в моем отделе. В регистратуре есть вся информация о посещениях, можете спросить там.       — Вы когда-нибудь слышали об «Объекте №4»?       — Похоже на засекреченную разработку Отдела Тайн. Думаю, это скорее изобретение, чем исследование.       — Вы очень помогли мне, мистер Уизли. Спасибо. Если вспомните что-нибудь еще, пришлите, пожалуйста, сову.       — Да, хорошо, — ответил он. — Джинни сказала мне, что это очень важно… Если это имеет такое значение для нее, я готов помогать вам. Удачи.       Они пожали друг другу руки, и Перси ушел. Панси он вовсе не показался таким нудным, как рассказывала Джинни. Обычный парень, серьезный, обстоятельный. Наверное, очень хорош в судопроизводстве.       В голове возникла одна мысль. Нужно было ее проверить.       — По-о-оттер! Ау! — громко позвала Панси. — По-о-оттер!       — Иду!       Поттер вошел в гостиную. В руке он держал сэндвич.       — Блин, Паркинсон, я чуть не подавился из-за тебя, — сообщил он. — Ты чего?       — Садись, буду тебя допрашивать.       Он почесал затылок и уселся напротив.       — Меня интересует Кингсли. Ты в курсе, что он вчера приходил к Грейнджер и попросил бросить заниматься Бэрками?       — Нет, мы с ней не связывались еще, — честно ответил Поттер.       — Тебе не кажется это странным?       — У нас остались довольно дружеские отношения, я знаю, что он иногда заходит к Гермионе поболтать, поделиться новостями.       — Ну допустим… А чего-то нетипичного ты за ним в последнее время не замечал?       — Дай-ка подумать… Ну, пожалуй, он стал депрессивнее, дерганнее. Стал напоминать мне Муди. Наверное, на нем так должность Главы аврората сказывается. Он перестал заходить к нам на чай, хотя раньше минимум раз в неделю заглядывал, даже когда был Министром. Он отдалился.       — Как давно это началось?       — Месяца три назад. Скажи честно, ты считаешь, что Кингсли связан с убийством?       — Не знаю. Он единственный человек, который может рассказать мне об Отделе Тайн! Я должна с ним поговорить.       — Это будет непросто.       — Почему?       — Он постоянно в разъездах, к тому же я боюсь, у него могут быть предубеждения на твой счет. Насчет последнего я не уверен, но…       — Я привыкла к тому, что все считают меня адептом идей про Священные двадцать восемь и прочую муть. Переживу.       — Он вряд ли имеет право раскрывать информацию. Это же все-таки невыразимцы.       — Не спросишь — не узнаешь.       — Твоя правда.       Поттер встал, прошелся по комнате, погладил корешки книг. Он так и не вернул шкаф на место; видимо, решил оставить гобелен.       К ним снова присоединилась Джинни и поделилась свежей новостью — африканцы побили ирландцев в 1/8 финала Чемпионата мира по квиддичу. Завязалось бурное обсуждение. Поттер был уверен, что британцы вылетят в четверть финала, а Джинни считала, что они вполне могут рассчитывать на полуфинал. Сошлись на том, что в финале точно будут австралийцы.       Панси не особо интересовалась квиддичем, но наблюдать за игрой любила — она посещала все финальные матчи Чемпионата, сначала с родителями, потом с Блейзом. На нынешний финал в июле она тоже купила билеты. В споре она встала на сторону Джинни — все-таки та успела побывать профессиональным игроком. А Панси доверяла профессионалам.       Они еще немного поболтали, и Панси собралась уходить. Джинни стала уговаривать ее остаться на ланч, но она отказалась — перед ужином с Забини ей хотелось заглянуть в редакцию и поработать оттуда.              ***              16:00              Гермиона, наконец, закончила с редактурой всего, что должно было войти в завтрашний номер, и отдала последние статьи Луне. Астория более-менее доделала верстку и ушла домой, пообещав вернуться в семь. Паркинсон пришла около трех часов назад и засела в своем кабинете. Гермиона испытывала какую-то необъяснимую неловкость перед ней, но все же решила зайти. Дверь была открыта.       — Привет! — сказала она на пороге, не решаясь зайти. — Спасибо, что ты… ну ночью, я уснула…       — Не за что, — Паркинсон подняла на нее глаза и кивнула в знак приветствия.       Гермиона вошла и присела на краешек стола — второго стула не было. Зеркало Горбина все еще лежало тут, и похоже, Паркинсон смотрела в него, когда она зашла. Что она видит там? Гермиона понимала, что что-то глубоко личное, и предполагала, что это связано с родителями.       — Ты говорила, что встретишься сегодня с Перси. И что нового?       — Почти ничего. Мне нужен Кингсли.       — Кингсли не станет нам помогать.       — Я знаю, но все равно хочу попробовать с ним поговорить. Есть идеи, как это устроить, не привлекая Поттера?       — Я подумаю, — согласилась Гермиона. После короткой паузы она добавила. — Хочешь, я пойду с тобой завтра к МакГонагалл?       Паркинсон подавила улыбку и хитро прищурилась. Похоже, предложение Гермионы ее позабавило. Странно, что она не стала отказываться и спорить, как это обычно бывало.       — Да, давай. Портал уже прислали, он у меня. Завтра в 11.       — Значит, до завтра?       — Увидимся.       Гермиона неловко помахала ей и ушла. В своем кабинете она прислонилась к стене и дотронулась ладонями до пылающих щек. Она ужасно злилась на себя — за дурацкое поведение, за неожиданную инициативу. Она ведь даже не планировала ехать завтра в Хогвартс! И уж тем более не планировала проводить с Паркинсон больше времени, чем того требовали дела! Слова сами сорвались с языка. «Я тупая», — обреченно подумала Гермиона и закрыла глаза.                     ***              17:30              Грейнджеры очень любили свою единственную дочь, а она любила их. Они жили в совершенно разных мирах и даже не могли созваниваться по телефону, потому что в мире Гермионы он мог работать разве что на ее крошечной кухне; они больше никуда не ездили вместе, не ходили на пикники или в кино, потому что Гермиона была почти всегда занята. Единственное, что позволяло им держать связь и не отдаляться друг от друга слишком уж далеко — совместные воскресные ужины.       Сегодня Гермиона появилась на полчаса позже, чем обычно. Она взошла на крыльцо, бодро постучала и нацепила на лицо улыбку.       Ей открыла мама, тепло поприветствовала ее и крепко обняла. Потом прошел тот же ритуал с отцом. Гермиона сказала, что хочет переодеться и пошла в свою старую комнату.       Здесь все было, как прежде — пять, десять, пятнадцать лет назад. Простой деревянный стол, стул на колесиках, лиловые шторы, шкаф и кровать. Даже книг не было — она слишком мало жила здесь по-настоящему, только 11 лет. Это меньше, чем половина жизни; но почему-то сегодня этого оказалось достаточно, чтобы вызывать у Гермионы мучительную ностальгию по маггловской начальной школе, первой подруге Стелле, молодым и веселым родителям, неуемной жажде чтения, которая к нынешнему моменту не исчезла совсем, но значительно поугасла.       Гермиона легла на кровать и поджала ноги. Сегодня с утра все не заладилось — спала она неплохо, но встала позже, чем планировала, кофе горчил, яичница пригорела, а потом она еле-еле закончила с текстами, потому что не могла сконцентрироваться и перечитывала каждую строчку раза по три. Ее мысли постоянно возвращались то к визиту Паркинсон, то к ее зеркалу. Почему-то ей стало тоскливо и ужасно одиноко: хотелось лежать, свернувшись под одеялом, и перестать сопротивляться образам, возникающим перед глазами. Если бы у Гермионы был Омут памяти, она бы просмотрела эти воспоминания сколько угодно раз, лишь бы освободиться от них и потерять интерес. Она ненавидела такие состояния.       Наконец, она нашла в себе силы встать, переодеться и спуститься к ужину. Ужин дома никогда не проходил в тишине — ее родители были довольно остроумными и веселыми людьми, и могли разговорить кого угодно. Уже минут через пятнадцать Гермиона хохотала, слушая рассказ отца об очередном клиенте; постепенно у нее разыгрался аппетит, и она, разделавшись с салатом, положила себе шницель.       Она рассказала родителям о новом расследовании, которое ведется в ее журнале. В общем и целом они были в курсе того, чем занимается Гермиона — в конце концов, им нужно было о чем-то разговаривать каждое воскресенье за ужином, и работа была прекрасной темой, всегда живой и интересной. Гермиона рассказала об убийстве, о чеке, который связал это убийство с ее темой, о странном разговоре с Кингсли, и, конечно, о Паркинсон — ее роли в расследовании, в журнале, о том, какие непростые отношения у них были в школе. Родители внимательно слушали, задавали вопросы, переглядывались.       Ужин подошел к концу. Домой Гермиона не хотела — слишком мучительно было снова остаться наедине с собой. Она решила посидеть у родителей еще и посмотреть какой-нибудь ужастик. У отца было много DVD, и, порывшись в последней коробке, она выбрала «Звонок» — свежий релиз, неплохие отзывы. Аннотация ей понравилась, имена Уоттс и Циммера выглядели многообещающе. Гермиона запустила диск, сделала себе попкорн и погрузилась в фильм. Впервые за весь день она не думала о Паркинсон.              

***

             Через час              Гермиона сидела на самом кончике дивана перед телевизором и заламывала руки, не отрываясь от экрана. Она потянулась к попкорну, но не нащупала ничего — он закончился. Адреналин в крови зашкаливал. До финала оставались считанные минуты.       Вдруг раздался стук. Сначала Гермиона не обратила на него никакого внимания. Он повторился настойчивее. Родители ушли на второй этаж, значит, это не они. Звук доносился от окна. Гермиона поставила фильм на паузу и нащупала в рукаве палочку. Дробь по стеклу опять повторилась. Гермиону раздражало, что ее отрывают от фильма, но вместе с тем в груди росло беспокойство.       Увидев большую полярную сову, Гермиона выдохнула от облегчения — это всего лишь Один, питомец Гарри и Джинни. Она полезла открывать окно и уронила стакан — он упал и со звоном разбился. Птица продолжала стучать в окно. Гермиона выругалась и, стараясь не наступить на осколки, все-таки дотянулась до защелки. Она впустила ее и угостила печеньем. Сова с любопытством огляделась, отдала письмо и улетела, не дожидаясь ответа.       Гермиона оставила окно открытым, прошептала «Репаро!» и вернула стакан на место. Она взяла в руки конверт.       Письмо оказалось от Гарри. Он писал о старом гобелене Блэков, который она не так давно уменьшила. Теперь он просил его увеличить. «Что за глупости!» — возмутилась Гермиона и бросила письмо на стол. В прошлый раз она провозилась с чертовым гобеленом четыре вечера, пытаясь сделать с ним хоть что-нибудь. А теперь надо вернуть все, как было!       Гермиона взяла из шкафа пачку чипсов и села досматривать фильм. Настроение снова испортилось.       Через 10 минут фильм закончился, и она засобиралась домой. Перед выходом мама предложила ей немного подышать свежим воздухом и прогуляться вдвоем. Они медленно побрели вверх по улице.       — Гермиона, что случилось? Ты сама не своя.       — Да, так заметно? — обреченно ответила она.       — На тебе лица нет! И ты вспыхиваешь из-за малейшей ерунды. Это из-за работы?       — Нет… Ладно, отчасти.       — Расскажи мне.       — Хорошо. Только не говори папе, ладно? Пройдемся до того большого тиса.       Какое-то время они прошли в молчании, и, наконец, Гермиона заговорила:       — Я весь день думаю о своей коллеге, Панси Паркинсон, которая вчера ко мне приходила. Я ничего не могу с собой поделать.       — В каком смысле думаешь? — участливо спросила мама.       — У нас странные отношения. Я ей не нравлюсь, и она не нравится мне, и эта давняя история. Так было еще с первого курса, на восьмом, когда мы вернулись в школу, она перестала меня задирать, даже подружилась с Луной и Джинни, что очень нетипично для чистокровной слизеринки. Поверь, она была абсолютно непробиваемым снобом, как и Малфой, и дружба с «предательницей крови» и «сумасшедшей» стала неожиданной для всех. Мы стали пересекаться в одной компании, но напряжение все равно не исчезло. Как только мы оставались наедине, она сразу же уходила. Потом она пришла в редакцию, и мы стали чаще общаться, и в команде, и лично. И представляешь, она ходит в гости к Джинни и Гарри, на шопинг с Асторией, гоняет на континент с Луной, а со мной она только язвит! Я столько раз пыталась как-то растопить лед, но она абсолютно непроницаема. И меня это задевает. Я не понимаю, в чем дело. Серьезно, у нее нет ни одной причины меня ненавидеть!       — Дорогая, тебя раньше не заботило мнение других о себе. Что изменилось?       — Не знаю. Может, мы стали чаще общаться. И мне дискомфортно.       — Ты не ответственна за чужие чувства. Ты не можешь их контролировать. Ты владеешь только своими… Это всегда очень тяжело признать, особенно такому волевому человеку, как ты, — подмигнула Гермионе мама.       — Мам, я не так уж сильно стремлюсь все контролировать.       — Милая, я слишком давно тебя знаю. Тебя раздражает то, чего ты не понимаешь. Эту девушку ты не понимаешь совершенно, ни в школе, ни сейчас. Она, видимо, не такой простой человек, и ее в тебе что-то напрягает. На это могут быть тысячи причин. И у тебя есть два пути. Либо успокойся и позволь ей тебя не любить: она имеет на это право. Либо продолжай копаться в причинах того, почему она не хочет открываться тебе. Но это, по моему мнению, тупик.       — А как нам тогда работать вместе? Я ей сама это предложила. Она согласилась, к тому же…       — Как профессионалы. Мистер Вилсон мне тоже совершенно не нравился, но он прекрасный хирург, и мне приходилось мириться с его присутствием. Он настоящая заноза в заднице.       — Я боюсь, у меня так не получится. Не с ней.       — И почему же?       Они дошли до старого тиса, который очень любила Гермиона. Он только-только распустил листья. Пахло свежестью и весной. Становилось темнее и прохладнее.       — Мам, я не знаю. Она совершенно выбивает меня из колеи.       — А ты что чувствуешь по отношению к ней? — мама посмотрела на нее так, будто видела насквозь. Гермиона попыталась разобраться в своих ощущениях.       — Одновременно раздражение, симпатию и интерес. Это звучит ужасно, да? — добавила она обреченно.       — Детка, все в порядке. Давай я тебя обниму, ну же. Иди ко мне.       Они постояли немного, обнявшись, под тисом; так им было теплее. Гермионе больше нечего было сказать. Мама предложила ей остаться на ночь, но она отказалась и, пообещав позвонить завтра вечером, аппартировала в Илинг.              ***              22:00              Панси провела этот вечер в компании Забини и его матери, и он совершенно ее измотал. Она прекрасно умела вести светские беседы, но в данном случае оказалась настолько не в курсе свежих сплетен, что ей оставалось только кивать и улыбаться. Она чувствовала себя глупо. Мысль о том, чтобы поближе подобраться к Бэрку через светские тусовки, теперь не казалась ей такой уж блестящей. Люди оттуда будто бы жили в каком-то абсолютно другом мире.       Когда дверь за спиной закрылась, Панси испытала облегчение. Очередной день закончился, и можно просто полежать. Сколько этот бешеный темп жизни будет продолжаться еще? Неделю, две, месяц, больше? Панси твердо решила, что когда расследование будет закончено, она возьмет неделю отпуска и отправится куда-нибудь подальше, например, в Новую Зеландию. Говорят, там красиво. Может быть, у нее даже хватит смелости пригласить Грейнджер поехать вместе.       В их отношениях что-то изменилось, Панси чувствовала это, и ей было страшно — от того, что все может стать хуже, лучше, закончиться вообще, начаться и закончиться, быть не таким, как хотелось бы. Грейнджер впервые стала так осязаема для нее, и это было… непривычно. И это пугало.       Панси взмахнула палочкой — свет стал приглушеннее, тихо заработало колдорадио. Из динамика полилась упругая, тягучая мелодия саксофона; ее аккуратно поддерживали стремительные фортепианные арпеджио и едва заметные пэды. Панси медленно-медленно раздевалась, будто боялась что-то не расслышать — музыка играла совсем тихо. Она сняла туфли, платье, чулки, нижнее белье и встала перед зеркалом. Она любила свое тело — тонкое, гибкое, совершенное. Панси нежно провела руками по ключицам, груди, животу, бедрам и победно улыбнулась своему отражению. Только она могла видеть себя такой — никто никогда не видел ее обнаженной.       Она направилась в душ. После долгого дня он успокаивал и тело, и мысли, смывал раздражение и усталость. Под струями горячей воды Панси постепенно расслабилась. Она сняла лейку; напор чуть усилился, вода стала немного холоднее. От удовольствия она закрыла глаза; затем оперлась рукой на стену и направила поток воды между ног. Медленно она водила его вверх и вниз, думая о том, как раздевает Грейнджер, как садится на нее сверху и покрывает поцелуями ее тело. Грейнджер пытается перехватить инициативу. Она обхватывает ладонями ее лицо и властно, решительно целует, залезая руками под одежду.       Пальцы зажали несколько дырочек в лейке, и резкого напора струи хватает, чтобы с громким стоном кончить. Душ выключился. Панси стояла, часто дыша, все так же опираясь рукой на стену. Сознание накрыл туман, ноги подкашивались, но ей было хорошо.       Отдышавшись, Панси вышла из ванны, вытерлась. Ее влажная молочная кожа достаточно распарилась, и Панси равномерно нанесла на нее крем с чемерицей — главным компонентом умиротворяющего бальзама.       Не одеваясь, она прошла в спальню, упала на кровать и мгновенно заснула. Во сне она улыбалась.              ***              В это же время Гермиона крутилась с боку на бок, пытаясь уснуть. Она уже начала жалеть, что не осталась ночевать у родителей. Она совершенно не понимала эту свою новую причуду — засыпать, не ворочаясь по три-четыре часа, она могла только тогда, когда рядом еще кто-нибудь спал, хотя бы за стенкой. У нее не получалось не думать, не прокручивать в голове сотни прошедших и вероятных событий, и усыпить ее могла только близость другого человека, темп его дыхания, его бессознательные движения. Чужой сон заразителен.       За прошедший час Гермиона думала, главным образом, о родителях, работе, Паркинсон и том, как она ненавидит свою бессонницу, что на это все сказал бы Рон. В голове было пугающе ясно, и вместе с тем образы сменяли друг друга абсолютно беспорядочно, без какой бы то ни было логики. Мама, бабушка, детские фото отца, подпись Луны на документах, ямочки на щеках Паркинсон, первая пресс-конференция с Бэрком, Кингсли, объятия с мамой под тисом, первый (и последний) поцелуй с Виктором, интервью с целителем Честертоном, первый поцелуй и последний секс с Роном, Гринготтс, крестражи, детский сад, ноги Паркинсон… Поток образов не останавливался. Почему все это случилось с ней? А что могло случиться, если бы…?       Гермиона перевернулась на другой бок и взбила подушку. Как перестать думать?       Она попыталась отключить внутренний голос. Теперь картинки вспыхивали в ее голове еще беспорядочнее, сменяли друг друга еще стремительнее.       За окном дул ветер; было слышно, как шелестят деревья. В ноги пришел спать Косолапус. Он потянулся, зевнул и свернулся калачиком. Гермионе нравилось, как он посапывал во сне: это создавало ощущение уюта и дома.       Что ждет ее завтра? Будет ли МакГонагалл рада ее видеть? А что, если они ничего не найдут в Хогвартсе? Интересно, встретит ли она кого-нибудь из старых учителей. Она скучала по гостиной Гриффиндора, лестницам, Большому залу, библиотеке, теплицам, квиддичному полю, уютной хижине Хагрида. Даже по туалету Миртл она тоже, пожалуй, немного скучала. Было бы здорово походить по замку, даже если и с Паркинсон. И вообще, Паркинсон прекрасный журналист. И еще она красивая.       Гермиона в очередной раз поймала себя на мысли о том, что опять думает. Но сейчас она почувствовала тепло, будто чьи-то руки обняли ее со спины и прижали к себе. Злость и раздражение на себя отпустили. Гермиона подвернула под голову одеяло и наконец-то уснула.