Давай обсудим

      Преодолев несколько десятков ступенек за несколько секунд, Агата врывается в комнату и замирает на пороге, вся ее решительность и бесстрашие улетучиваются ровно в тот момент, когда она видит его, сидящего на кровати, со стаканом бурбона в руках.       Холодный взгляд прожигает стену напротив. Александр не подает никаких признаков того, что он сейчас здесь, в этой комнате, и только размеренное дыхание выдает, что перед ней не статуя, а живой человек.       Человек, которого предал учитель. Тот, кому он доверял всем сердцем и душой.       Она хочет что-то сказать, хоть какие-то — даже глупые — слова поддержки, но с ее губ слетает лишь нервный выдох, оглушающе разнесшийся по комнате.       Александр медленно поворачивает голову в ее сторону, но его взгляд… его взгляд не здесь: он смотрит на нее, но в то же время не видит. И дышит тихо, так бесяче-спокойно, что Агата не выдерживает.       — Ты…       Она зажмуривается и резко тянет руки к голове, прячась от громкого звука. Дрожь прошибает тело.       Нильсен лишь жалеет, что в стакане оставался алкоголь, а теперь он — дополнение стены, прозрачные разводы на строгих обоях, еще одно воспоминание о предательстве.       Он сцепляет руки в замок и выламывает пальцы. На лице — ни одной эмоции. Только глаза выдают его боль, сковавшую сердце.       Может ли быть что-то хуже, чем предательство человека, которому ты так самозабвенно доверял?       Александр не плачет. Эти глупости не в его стиле.       Он строит вокруг себя стену: его должны видеть сильным человеком, который идет напролом, не замечая глупых неудач, проступков и ненависти других. Огораживается стеной из отстраненности и колких слов, гадких фраз. Кричит своими поступками: «Не приближайтесь».       Слезы — явно не его история.       Он предпочтет быть съеденным своими демонами, что копошатся на задворках души (а сейчас они тут и уже обвивают его тело холодом, смеются над беспомощностью), чем откроет душу, позволит кому-то взглянуть на тщательно скрываемые бреши в его броне.       Агата замирает прямо там, на пороге, не решаясь закрыть дверь и пройти внутрь (инстинкт самосохранения кричит ей, что иметь путь к отступлению — очень важно). Она сжимает зубы, нервно хмурит брови и приходит к пугающим мыслям.       Она никогда не видела его таким.       Разбитым. Подавленным. С настолько бессмысленным взглядом, но напряженными руками.       Агата чувствует, как растет клубок нервов, что медленно, от груди, сковывает ее тело, пускает холод по кончикам пальцев и кружит голову. В горле пересыхает.       И все же.       Она делает аккуратный шаг, словно впереди не ламинат, а бассейн с крокодилами, и замирает, встретившись взглядом с неожиданно осознанными голубыми глазами, беспристрастно рассматривающими ее.       Молчание сеет панику.       — Прости… я и подумать не мог…       Его голос, такой неожиданно тихий и печальный, слишком громко проносится по комнате. И Александр отворачивается, не в силах смотреть на нее.       — Я… доверял ему.       Он опять ломает пальцы, причиняя себе физическую боль, пытаясь отвлечься от жалких мыслей, и почувствовать хоть что-то, кроме полного разочарования.       В Фредерике.       В себе.       В своей детской наивности.       Его маленький мир. Маленький мир, что он так педантично возводил, рушился. Облезала краска с фасадов домов, гнили трубы, стекла крошились на миллионы острых осколков, мох медленно расползался по поверхности.       И небо рвалось на части яркими молниями.       — Еще…       Агата делает несколько медленных шагов.       — Прости, что видишь меня таким…       Александр вздрагивает от движения рядом.       Ее руки, такие теплые и родные, аккуратно дотрагиваются до мужского плеча, сжимают чуть сильнее.       — Все в порядке, — шепчет она, безостановочно наблюдая за его пальцами, сомкнутыми в замок, — мы справимся…       Его губы кривятся в легкой усмешке.       Как же у тебя все просто, Харрис.