Давай обсудим

      Теперь принимать гостей в своем поместье приходится Агате: она поспешно встает посреди завтрака и быстрым шагом направляется к двери, на ходу пытаясь доесть вкуснейший тост с авокадо и красной рыбой, любезно приготовленный Рейчел.       В доме нет прислуги. И от этого Харрис находится в состоянии легкого мандража: усмотреть за такой огромной территорией, хоть и всего на время выходных, невероятно сложно.       На пороге — изящная невысокая женщина, немного полненькая, с аккуратно убранными светлыми волосами. Она одета, как говорят, «с иголочки»: сливочного оттенка твидовый пиджак и юбка ниже колен, а на руках — плотные белые перчатки, которыми она сжимает слишком сильно выделяющуюся маленькую голубую сумочку.       — Здравствуйте, — у нее такой спокойный и мелодичный голос, что девушка невольно вспоминает маму, — вы Агата?       Харрис механически кивает, а сама не понимает, кто перед ней и зачем.       — А вы, миссис?..       — Просто Оливия, — все также спокойно отвечает она и любезно улыбается, а полненькие щечки покрываются румянцем, словно она озорная девчонка, а не ухоженная женщина в наверняка дорогущем костюме. — Я могу войти?..       — О, конечно, прошу прощения…       — Что ты здесь делаешь?..       Агата вздрагивает от слишком громкого голоса Александра, неожиданно разнесшегося прямо из-за ее спины, и уже по привычке закатывает глаза, совсем забыв, что неизвестная гостья прекрасно видит каждую ее эмоцию.       — Здравствуй, дорогой.       Рот Харрис в недоумении открывается, но оттуда не вылетает ни звука, она не знает, на кого смотреть и начинает глупо крутить головой, словно те собачки, которых ставят в машине.       — Мама, я повторяю свой вопрос: что ты здесь делаешь? — Он привычно скрещивает руки на груди и недовольно хмурит нос, не сводя взгляда с удивленного лица Оливии.       — Мне позвонила Рейчел и сказала, что у тебя, дорогой, и у Фредерика проблемы — и я не могла оставаться дома в такой ситуации.       Александр молчит, но эмоции на его лице красноречивей всяких слов: он злится, всем сердцем злится на Линд и ее длинный язык, злится на неожиданно появившуюся мать на пороге особняка, злится на Агату, которая лишь молчит и удивленно хлопает длинными ресницами (столько ситуаций, когда ей следовало бы держать язык за зубами, но она, чертовка, решила сделать это именно сейчас).       — Как видишь, я жив и здоров, а проблемы Фредерика — это лишь его проблемы, ты вряд ли сможешь их решить, — строго отвечает он.       — Александр!.. — Харрис, придя в себя, шипит, не говорит, а шипит, поймав с ним зрительный контакт. — Не обращайте внимания на этого… — слова путаются в ее голове, — он все утро не в настроении: вероятно, не с той ноги встал, вот и ходит, угрюмый, хочет, чтоб мы такими же стали.       Нильсен хочет что-то сказать, но Агата перебивает его.       — Александр, может, ты угостишь Миссис Ниль… Оливию чаем или кофе, а я пока распоряжусь по поводу комнаты? — она осекается, понимая, что отдавать распоряжения в поместье сейчас просто некому. Хотя можно заставить Рейчел — судя по всему, она стала причиной появления Оливии на пороге ее дома.       — О, Агата, вы очень добры, но я уже заселилась в отель в городе, но от чая в приятной компании не откажусь.       У Оливии такой доброжелательный вид, что Харрис сама не понимает, в какой момент на ее лице появляется улыбка.       Вероятно, она фея.       Не ведьма, а фея, потому что от нее, словно волнами, исходит лишь тепло и добро.       Агата ловит себя на мысли, что ей хотелось бы обнять эту милую женщину, что едва достает ей до подбородка. Вероятно, это все из-за недостатка родительского тепла рядом, а еще из-за резкой нехватки дорогого человека, на чей день рождения она приехала: сейчас бы просто поболтать с тетушкой о насущном, о непонятном характере Александра, пожаловаться на глупую фирму, в которую ее не взяли на работу.       Визг Рейчел выводит Харрис из размышлений: Линд едва не сносит Оливию, обнимает и щебечет ей что-то на своем, совсем не понятном. Радуется, как ребенок, которому купили столь желанную игрушку, а ее глаза блестят то ли от аллергии, то ли от подступивших слез счастья.       А Александр закатывает глаза, нервно за этим всем наблюдает и не сдерживает слишком громкого выдоха, когда Рейчел начинает что-то заговорщицки шептать на ухо его матери, при этом медленно уводя куда-то вглубь дома.       — Она милая, — констатирует Агата то ли для себя, то ли для Нильсена, когда они скрываются из виду.       Он лишь вновь закатывает глаза.

***

      Оливию украли.       Похитили.       Увели из дома, даже не дав выпить чая.       Агата берет все свои слова назад (которые часто крутились у нее в мыслях) и теперь начинает побаиваться Рейчел: она увела ее около четырех часов назад в сторону сада, и их до сих пор никто не видел. Да, территория поместья — неприлично, очень неприлично большая, но не настолько, чтоб пропадать там столько времени.       Если бы Линд была здесь в ночь убийства тетушки, то Харрис определенно начала бы нервничать.       Но сейчас у нее есть другой повод для этого: время обеда.       И почему-то она совершенно не хочет показаться негостеприимной перед Оливией.       — Что ты?..       Александр замирает на пороге кухни, увидев, как усердно Агата натирает серебряные приборы. Она об этом никому не скажет, но сейчас она безумно рада, что в первый день ей пришлось помочь Марте. Нильсен изучающе смотрит на пустые белые пакеты и вновь возвращает свой взгляд на девушку.       — Не хотела отравить твою маму, так что пришлось заказывать доставку, — отвечает на его немой вопрос Агата и, запястьем мазнув по выступившему на лбу поту, спешит в гостиную.       — Ты и сервировка, серьезно? Мне уже уводить маму из дома, чтоб она не увидела твоего позора? — кричит он ей вслед. — Нож с правой стороны кладется, если что!..       Агата вряд ли слышала его колкость — в противном случае, обязательно бы ответила.       Александр думает, что ей надо помочь. Еще он думает, что это все потому, что ему скучно, а время летит быстрее, когда руки заняты чем-то. А не потому, что ему почему-то тоже не хочется, чтоб Харрис упала лицом в грязь перед его матерью.       — Знаешь, Агата…       Он замирает на пороге гостиной, задержав продолжительный взгляд на столе: блестящие фарфоровые тарелки, на которых аккуратно сложены тканевые салфетки, прозрачные бокалы на высокой ножке, глубокие красивые формы, заполненные разнообразными блюдами. И Харрис рядом, эта сумасшедшая Харрис, что еще раз протирает приборы и проверяет их на свету на отсутствие отпечатков.       — Я не знала, что предпочитает твоя мама, поэтому… — Агата краснеет настолько, что видит в отражении ложки свои красные щеки. — Что думаешь?       Нильсен — не Нильсен, если не пошутит, но он обезоружен: обезоружен ее смущением, обезоружен, насколько эта девчонка хочет понравиться его матери.       — Знаешь, — он скрупулезно подбирает слова, пытаясь сгенерировать в голове фразу на грани похвалы и сарказма, но в какой-то момент сдается сам себе и этому невинному взгляду серых глаз: — А вообще-то, и правда неплохо.       Харрис видит в его глазах какое-то новое выражение и не может понять: ей кажется, что она видит в них восхищение, доброту и… смущение?       — Из тебя можно было бы сделать прекрасную горничную.       А нет, показалось.       — А из тебя — прекрасную шкуру для настенного ковра, — парирует она и показывает язык. — Где моё спасибо?!       Александр смотрит на откуда-то притащенный букет цветов, что стоит посреди стола: он издает едва ощутимый аромат, медленно заполняющий большую комнату. Все-таки интуиция у этой девчонки — неземная: она не могла знать, что Оливия всем сердцем любит лилии.       — Спасибо. — Он ухмыляется, когда видит, как удивилась Агата: она не была готова к такому. — Ты умница.       Харрис молчит, но румянец на ее щеках говорит за нее намного больше, чем любые слова.       — Он действительно это сказал! — придя в себя, восклицает она, а Нильсен в очередной раз думает, что она точно сумасшедшая — потому что нормальные люди сами с собой не разговаривают. — Надо срочно отметить это в календаре!       Александр закатывает глаза, но улыбка не сходит с его губ, даже когда он оставляет на все еще красной от смущения щеке Харрис легкий, почти невесомый поцелуй, от которого она прикрывает глаза.       — Правда, спасибо.