Давай обсудим

      — Ты меня не любишь, не жалеешь, — насмешливо начинает Александр, рассматривая свою щеку в отражении зеркала. — Разве я немного не красив?       Агата видит, как на его коже проявляется слишком четкий отпечаток ее ладони, но не успевает сказать и слова, чувствует, как мужские пальцы приподнимают ее подбородок, заставляя взглядом встретиться с неожиданно отстранёнными голубыми глазами. Она не хочет этого, не хочет вновь раствориться в его обезоруживающем взгляде и убирает резким движением руки его холодные пальцы со своей кожи, надеясь разорвать их зрительный контакт, но тут же жалеет: Александр перехватывает ее хрупкое запястье и сжимает грубой хваткой.       И вновь продолжает.       — Не смотря в лицо, от страсти млеешь, — и тянет ее руку к своей шее, — мне на плечи руки опустив.       Харрис — заведомо проигравшая, но все равно пытается оттолкнуть его, такого высокого и сильного, по сравнению с ней, но очередной толчок причиняет больше боли ей самой, чем ему. Почему-то она уже готова расплакаться: в горле пересохло, а перед глазами — мокрая пелена, и ее рот кривится, не считаясь с волей хозяйки.       — Молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб. — Его пальцы ослабляют хватку и, медленно спустившись к ладони, переплетаются с ее холодными. — Расскажи мне, скольких ты ласкала?       Он с интересом наблюдает за каждой эмоцией на ее лице и впервые видит в зеленых глазах страх, панику, перемешанную с толикой непонимания, а приоткрытые пухлые губы так маняще подрагивают, что он не может отвести от них взгляда.       — Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?       Александр смеется над собственными мыслями, загоняя Агату все глубже и глубже в ловушку, ей предназначенную, а она просто стоит, слушая его тихий и размеренный голос, не решаясь сделать и шага, хотя прекрасно знает, что дверь не заперта, а там — спасение.       Только кто сказал, что она хочет быть спасена?       — Знаю я — они прошли, как тени, не коснувшись твоего огня, — он опаляет ее губы своим горячим дыханием, и Агата остервенело хочет сорваться, перестать быть ведомой, но она не может (Александр знает, что не «не может», а не хочет). — Многим ты садилась на колени…       Его руки, сильные, слишком легко и быстро поднимают ее за бедра, и Харрис от неожиданности теряется, только через несколько секунд осознает, что они уже на кровати, а ее место — на его коленях.       — А теперь сидишь вот у меня.       Шершавые губы покрывают ее шею сухими поцелуями, но даже этого хватает, чтобы заставить Агату прикрыть глаза от тепла, расходящемуся по всему телу.       — Пусть твои полузакрыты очи, и ты думаешь о ком-нибудь другом…       Он ухмыляется, когда видит заинтересованный взгляд зеленых глаз, сосредоточенных на его отстранившихся губах.       — Я ведь сам люблю тебя не очень, утопая в дальнем дорогом…       Она — не та, кто верит каждому слову Александру, не та, кто реагирует на его слова так, как он того ожидает, но почему-то это фраза выводит ее из себя. Агата, скинув его руки с все еще дрожащих плеч, легко освобождается от объятий, которые оказались не такими сильными, как ей казалось всего несколько секунд назад.       И сбегает.       Сбегает прочь из этой комнаты.       Из этого дома.       Чтобы не видеть его насмешливого взгляда, подчиняющего, пожирающего ее естество с таким аппетитом, что она сама готова кормить его маленькой ложечкой, медленно уничтожать себя, только бы услышать тихую похвалу или хотя бы увидеть одобрительную улыбку.       — Этот пыл не называй судьбою, легкодумна вспыльчивая связь…       Агата не оборачивается, боясь быть остановленной мужской рукой, но… больше всего она боится быть остановленной самой собой, утратить контроль над своим потяжелевшим под его поцелуями телом, лишится дыхания, учащенного, и сердцебиения, жаром отдающимся в ушах.       — Как случайно встретился с тобою, улыбнусь, спокойно разойдясь.       Их встреча — была ошибкой.       Самой большой ошибкой, ею совершенной за такую короткую жизнь.       — Да и ты пойдешь своей дорогой, распылять безрадостные дни. — На губах Александра сама по себе появляется нервная улыбка, когда он видит, как Агата вылетает на внешний двор, слишком быстро, почти бежит, к своей машине, а за ней, словно тень, — Сэм. — Только нецелованных не трогай…       Руки Макото, трясущие ее за плечи, прикасающиеся к той, что принадлежит ему, доводят до исступления, но Нильсен, так по-детски подглядывающий за ними из-за плотной шторы, слишком любит контроль, чтоб так просто дать своим чувствам хоть минуту власти над телом. Лишь кулаки нервно сжимаются, а на тонкой коже слишком явно становятся видны набухшие вены.       — Только негоревших не мани.       Они исчезают на ее машине в темноте дороги, оставляя за собой лишь клубы серого дыма и больную недосказанность.       И лишь чему-то одному из оставшегося суждено существовать вечность.

***

И когда с другим по переулку Ты пройдешь, болтая про любовь, Может быть, я выйду на прогулку, И с тобою встретимся мы вновь.

      Она изменилась, изменилась настолько, что, если бы их взгляды не встретились, Александр бы никогда не признал в ней ту двадцатидвухлетнюю девчонку, так быстро ускользнувшую в тот вечер из-под его горячих пальцев.       Но глаза, их трудно забыть.       Труднее лишь забыть чувства, которые когда-то будоражил в тебе человек, тебя покинувший, а сейчас он вновь перед тобой, такой родной и посторонний одновременно, вновь рушит идеально выстроенную броню, находит в ней никому невидимые бреши.

Отвернув к другому ближе плечи И немного наклонившись вниз, Ты мне скажешь тихо:

      — Добрый вечер…

Я отвечу:

      — Добрый вечер, miss…       Они молчат, не в силах произнести хотя бы еще одну дежурную фразу из тех английских бесед, которые приняты на этой земле: Агата лишь улыбается немного глупо и испуганно, пытается спрятать легкий румянец на щеках, а Александр, всегда такой сдержанный Александр, пытается не хмурить нос, заметив кольцо на ее тонком пальце.       Не «мисс», а «миссис».       Это провал, Нильсен.

И никто души не потревожит, И ничто ее не бросит в дрожь,

      Агата тянет неизвестного мужчину дальше, одарив лишь легким кивком в знак прощания, всем сердцем надеется не встретиться с взглядом голубых глаз, которые до сих пор помнит, но… теперь, даже во снах, они не имеют над ее телом и разумом власти.

Кто любил, уж тот любить не может, Кто сгорел, того не подожжешь.

      И здесь уже проиграл чертов Александр.