Давай обсудим

      Агата думает, что Александру следовало бы увлекаться не детективами, а рисованием, потому что то, как ловко он заставляет переживать весь разнообразный спектр чувств, доступный человеку, она может сравнить лишь с умением разбавлять акварель водой и мешать ее с другими цветами.       Все началось с синего.       Липкая паника окутала юное тело холодным щупальцами, когда до ушей донеслось характерное «Бам». Агата замерла, не в силах ослабить стальную хватку на кожаном руле, а губы непроизвольно вспомнили молитву из детства.       Господи… я сбила человека!..       Если бы кто-то спросил ее, как выглядит страх, скрытый за напускным безразличием, то Харрис без промедления сказала бы, что темно-фиолетовым, почти черным.       — Ты уже всем рассказал?       А позабытое чувство жара в груди (как банально) — это, определенно, ярко-рыжий, словно языки пламени, насыщенный и величественный.       — Поцелуй меня!       Цвет заботы — лазурно-голубой, почти как его глаза, что внимательно осматривали ее рану на голове, но на несколько порядков ярче. Агата до неприличия отчетливо помнит, как его пальцы придерживали ее подбородок.       — Потерпи, ну же…       Красный — цвет страсти, неожиданно возникшей в комнате для осмотра в приемном покое, глаза в глаза, и его губы, шершавые, на шее ускоряют и без того тяжелое дыхание.       — Я отказываюсь делиться.       Нежно-розовый, что разливает по небу заходящее солнце, еще теплое, но уже почти невидимое за лесами горизонта — именно этот свет освещал их лица через небольшое окошечко пыльного чердака. Почему-то Агата запомнила его не как оттенок, сопровождающий ее исступление, а как предзнаменование того, как сильно она желает чувствовать тепло его тела рядом.       — Молча, лилла каттен. Молча.       Каким бы цветом вы обозначили ревность? Харрис казалось, что ревность должна быть чем-то смешанным, потому что эта эмоция содержит в себе две черты: ненависть и забота одновременно. Поэтому изумрудный.       — В следующий раз, зайчик, я приду к тебе один.       Желтый, почти бежевый, как цвет фасада ее поместья, запечатлелся в ее глазах в лесу, возле ствола многовекового дерева, кора которого приятно холодила нагую спину. Он здесь, такой родной и теплый, в ее руках, сбивчиво произносит ругательства, на выдохе вырывающиеся с его невероятно сексуальных губ, что так хотела поцеловать Агата. Бледно-желтый про то, как они сдались собственным чувствам.       — Ты раздражаешь меня, Агата.       — А ты меня, думаешь, не бесишь?!       Доверие и страсть — когда женские руки связаны, и Агата не может выбраться, раз за раз проваливает попытки ослабить затянутые узлы и в какой-то момент просто отдается в повиновение мужским рукам, которые, она точно знает, не сделают больно, не навредят.       — Если кто-нибудь свяжет тебя так, выбраться будет очень сложно.       Доверие и страсть — это розовый.       Потому что доверие — белый.       Универсальный оттенок, делающий каждый цвет мягче.       — Ты очень храбрый котенок, Агата.       И все цвета мешаются в ее неожиданно потяжелевшей голове, не реагирующей на попытки приподняться.       «Это мой дом… горит…»       И все, что чувствует Агата, — жесткие, но такие надежные руки, впивающиеся в расслабленную спину.       Если бы у нее спросили, какого цвета любовь, то она без промедления ответила, что небесно-голубой. Как его глаза, обеспокоенно осматривающие ее потемневшее в некоторых местах от копоти лицо. А еще это нервные сухие поцелуи, покрывающие щеки. И руки Александра, в нерешительности застывшие на ее хрупких плечах.