После

У Ноткина были две особенные вещи. Совершенно особенные, незаменимые и постоянно носимые с собой. Их было две, потому что одной оказалось мало. В груди всё звенело и растекалось жаром, замирало от страха и вспыхивало такими яркими всполохами, что иногда он становился совсем шальной. Чувства непременно бы вырвались, если бы не эти две… эти два символа. Но он беспокоился о том, что скоро и их станет недостаточно. Так ведь и появился второй: когда стало недостаточно иметь только одну особенную вещь. Хотелось не только чувствовать на себе символ, хотелось чаще видеть его. Вторым символом стало кольцо. Обручальное. Тонкое для мужчины, такие чаще носили женщины, но оно было новое, не имевшее раньше хозяев, было по размеру и блестело тёплым золотом. Взгляд всякий раз задерживался на безымянном пальце, в животе сладко ухало, а в груди становилось жарко. Смысл, который Ноткин вложил в эту вещь, и то, что она была на виду, немного усмиряло беспокойное сердце. И иногда, когда мысли касались того, о ком Ноткин опасался думать, но о ком думал всё время, пальцы тянулись к кольцу и слегка прокручивали его. Это было постоянное напоминание самому себе о том, кому он безмолвно отдал свою верность. И невозможное тянущее чувство тоски почти проходило. Медальон сперва тоже с этим справлялся, вот только он был не такой заметный, терялся среди стучащих на груди свистков и костяных подвесок. Почти спрятанный. А хотелось хотя бы что-то выставить напоказ. И это было слишком опасным желанием.  Символы должны были помогать ему сдержать себя, не нарушить покой сложившегося порядка, не подпитывать переживания. Сохранить подобие дружбы, в конце концов. Но иной раз они только распаляли что-то в голове, сердце в беспокойстве наполнялось любовным волнением. И с ним никак нельзя было справиться. Бессонные ночи проживались им в одиночестве, размышления вязались тонким кружевом. Он томился, изнывая от чувства, отказывая себе в мечтах. Мечты… он ещё ребёнком понял, как они обманчиво прекрасны, как пусты. Но теперь отчего-то так хотелось мечтать. Даже если потом придёт стыд и беспокойство: разве можно думать о взаимности того, кто в его сторону и не взглянет?.. и как больно становилось, когда Ноткин представлял, что вдруг Артемий обо всём узнает. Но… но в тихие ночные часы, часы темноты и слабости, он открывал медальон. Рассматривал хранящийся в нём секрет и иногда касался кончиками пальцев. Прядь волос – слишком смелый секрет. Он мог себе подобное позволить только потому, что это было случайным даром. Атаман никогда бы не смог отрезать хоть волосок, если бы вдруг представилась такая возможность. Он просто оказался в нужном месте в подходящее время. Заметил, как зимой Спичка, всегда помогавший Артемию стричь на затылке волосы, нёс к огню собранный в мешок отрез старой простыни. Её постелили предварительно на полу, как оказалось, и на неё падали отстриженные волосы. Ноткин и сам не понял тогда почему сделал это. В моменте он слабо осознавал, что это странно. Но всё же Спичку он задержал, разговорил. И успел, помогая, вытянуть немного волос из сладок ткани. Иначе те полетели бы в бочку, в огонь. Всё случилось быстро и незаметно даже для него. Просто в руке в кармане он чувствовал частицу того, о ком тогда думал с большой приязнью, уважением. И кого стеснялся так, что начал избегать. Это были лишь те чувства, что он был способен определить. Тогда он не понимал, но как понял… то не смог избавиться от волос, собранных в короткую прядь. Светлых, жестковатых и притягательных. Их он поместил в кулон с хорошей защёлкой, приклеил для надёжности за ниточку. В какой-то момент он уже не думал об этом как о странности. Это было… что-то вроде особенного знака. Как знак его добрых чувств и намерений, как знак глубокой преданности. Было в этом что-то наивное и романтичное, как будто о чём-то таком он раньше и читал в приключенческих романах и сказках. О том, как рыцарь бережно хранит локон дамы сердца. Ну или вышитый ею платок… что-то в этом роде. А порой становилось стыдно. Стыдно представлять, что он мог бы коснуться головы Артемия, что мог бы чувствовать под пальцами его волосы и тёплую кожу… Это были опасные мысли. И нечестно было думать так. Нечестно по отношению к Артемию. В тех старых историях с пожелтевших страниц дама сердца хотя бы знала, что любима рыцарем. А Ноткин изо всех сил старался свою любовь не показать. Чтобы не тревожить. И, он понимал это с той же ясностью, чтобы не быть отвергнутым. А он знал, что будет отвергнутым. И не считал себя трусом, просто… тут ничего нельзя было сделать. Он просто знал чем именно всё кончится, ещё и станется осадок в добром сердце врача… не надо этого.   С горько-сладким чувством Ноткин прокручивал кольцо на безымянном пальце и находил болезненное успокоение в мысли, что даже не зная об этом, Артемий Бурах, этот особенный человек, такой сильный и добрый, несгибаемый и чуткий, владел его сердцем. И Ноткин делал всё, чтобы покой Артемия не тревожили. Он имел полное право жить спокойно, быть не втянутым в какие-нибудь разборки и подковёрные игры. И отчаянно, до болей в груди, хотелось, чтобы он был счастлив. Только… Артемий очень часто выглядел потерянным, а вовсе не счастливым. И это было больно. Он уснул почти на рассвете и во сне чувствовал тепло. Ему снилось, что почему-то он мог держать Артемия за руку. Он проснулся больным. Ноткин не мог ненавидеть такие сновидения, пускай после них и чувствовал себя разбитым. А в этот раз ещё и тревожно было. Ноткин не переставал трогать кольцо. Но почему-то именно теперь это уже не успокаивало.  Он конечно же знал, что этой ночью Артемий Бурах был занят, ему нужно было вновь пачкать инструменты в чужой крови. Подробности мало что могли атаману рассказать, он был очень далёк от ремесла знахарей и хирургов, у него и погрузиться в это возможности не было, робость мешала заводить длинные разговоры с Артемием. Они вообще… давно не говорили нормально. От своих Ноткин знал, что мужика больного видели в окнах дома Бурахов, он оставался там после операции. Спичку не видели, тот не выходил, Мишка с вечера была в общежитии, там за ней присматривали, пока операция не завершится. Неоткуда было узнать, как всё проходило. Как они?.. может, нужна помощь? Душица ушла на разведку и почему-то всё никак не возвращалась, отнести маленький гостинец и задать пару вопросов можно было уже раз сорок, а её всё не было. Почему задерживалась? Там что-то случилось? Пальцы подрагивали на ободке кольца.  Путь от Управы до дома Бурахов был недолог. Ноткин спешил, а время тянулось всё медленнее, ему чудилось, что дорога стала длиннее в разы. Он не обходил лужи и не не замечал накрапывающий дождь. Весна была холодной, а он даже не застегнулся, просто почти бегом пересекал улицы и дворики. И было так до той поры, пока у аптеки, уже почти у цели, он не столкнулся с подругой. Душица шумно дышала, взгляд у неё был рассеянный. Она даже не узнала его сперва. – Что? Живой же?.. – выпалил он и едва не потерял равновесие, когда очень цепкая и вовсе не слабая ладонь Душицы  вдруг потянула в сторону и дальше от дороги. Только за стеной аптеки, не стоя посреди улицы, она ответила: – Как будто он мог умереть! – она шумно выдохнула. – Что ты такое говоришь? – А что мне думать? Ты напугала. Не она напугала. А мысли о том, что смерть принесёт горечь в этот дом. Не из-за пустяка же Мишка не ночевала дома, значит, всю ночь резали. Серьёзно всё было. Душица смотрела на него… как-то странно. И, казалось, подбирала слова. – Он спит, Вахта-то. Будет там ещё пару дней... С ним теперь всё хорошо.  – Но? Она помедлила, отвела взгляд. – Я говорила с Медведем. Он не спит с ночи, состояние проверяет… – А Спичка на что!? – Потом сменятся. Первые часы, он сказал, самые такие… важные. Послушай, мы говорили не об этом. Я.. я думаю, ты должен знать. Но она замолчала. Рассеянность в её лице странно мешалась с сосредоточенностью. А у Ноткина руки похолодели от недоброго предчувствия. – Не молчи, – попросил он. Боялся услышать страшное, но лучше знать. Всегда лучше знать! – Давай я по порядку, – она взяла за руку, успокоить хотела. Пальцы у неё были тёплые. – Мне показалось, что он грустит. Не хотелось уходить, предложила помочь. Он же устал, я думала, что смогу немного приободрить его. Он тёплое сердце, и его радует, когда вокруг тепло. – Я знаю, – едва слышно ответил Ноткин. – Я заговорила о наших. Он поддержал. Сейчас всё так меняется… совсем всё другое. Я вспомнила, что Зоря ждёт ребёнка… они с Комом к нему ведь приходили, чтобы точно узнать, помнишь?.. И всё вдруг так повернулось… я уже даже не вспомню как, но… – тут она вновь посмотрела на него. В самую душу заглядывая. Из всех друзей, пожалуй… она одна могла угадывать в нём больше, чем он хотел бы показать. – Ноткин, он видел кольцо. Твоё кольцо. Ты думал, он не поймёт, почему ты его так носишь? Атаман отшатнулся, вжался плечом в стену. Ладонью закрыл руку. Глупо. Как глупо. Сейчас уже поздно прятать. Да и не он ли хотел показать это всему миру?..  – Но, – продолжала Душица, – он не видел рядом с тобой никого, кто… ну, ты знаешь, как выглядят парочки. Он беспокоится о тебе. Он спрашивал у меня, как у твоей близкой подруги, может ли он помочь. Мне кажется, он подумал, что ты мог полюбить девушку из Уклада, но они же немного особняком держатся… Его всего обдало холодом. – Нет.  – … он их вождь и мог бы помочь наладить общение… Под рёбрами закололо. Так тяжело стало дышать. – Ты же сказала ему, что это не так? Сказала?! – он и сам на понял, когда вцепился Душице в плечи. Не слышал, что повысил голос. Это было неправильно, всё было не так! Почему, ну почему же эта путаница причиняла столько мучений? Он совсем не этого хотел. Он даже не думал, что Артемий обратит внимание на это глупое кольцо. – Значит, я правильно подумала, – сказала Душица очень тихо. Она видела. Теперь точно видела и знала. – Нет, я не стала ничего ему говорить. Мне кажется, если не ты прямо скажешь, что он ошибается в своих домыслах, он так до конца и не поверит. То ли ноги плохо держали, то ли земля закачалась под ним. Из-за всего услышанного он был сам не свой. Ни одной нормальной мысли в голове не задерживалось. Ноткин только чувствовал, как мучает его теперь им же созданная и приоткрытая всем тайна. Ноткин сам показал, что переживает глубокое чувство. И не дал никому ответов. Может, только Душица и знала обо всём. Так что оставалось думать Артемию?.. Это всё было логично. Он и правда тёплое сердце… но его желание помочь только причиняло боль. – Да, я… я пойду. Я скажу. – Ты скажешь ему всё? – Нет! Я просто сделаю так… надо сказать так, чтобы он не думал, что я… Я не могу ему открыть. Признаться? Это было невозможно! Да кем Ноткин окажется в его глазах, показушником, так и не выросшим юнцом, просто наивным придурком? Но он осознал, что предпочёл бы выставить себя каким угодно глупцом, только бы Артемий не думал, что сердце Ноткина принадлежит кому-то другому. – Я поговорю. Спасибо, Душица. Успокоение пришло так же резко, как минутами ранее появилась боль. Он наконец мог хотя бы представить, как войдёт в дом, как заговорит, как именно подведёт к самому важному. Да, он сделает всё по-простому, спокойно. Он не нанесёт никакой раны, он выразит своё уважение, заверит в дружбе и уйдет. И всё разрешится. Ноткин шёл дальше один, не видя больше ничего вокруг. Воображал в красках, что и как произойдёт, только уже во дворике у него внутри что-то дрогнуло. Он не дал себя остановить, поднялся, уже потянулся похолодевшей рукой к двери… потом спустился по крыльцу и постарался почистить обувь как мог. Потом снова подошёл к двери. Уверенности прежней уже не было. Но он потянул за ручку и вошёл. Ему нужно было всё прояснить. Если Артемий беспокоился за него, Ноткин был обязан развеять его беспокойства. Было тепло. Пахло странно, таким… резковатым запахом после уборки. У Ноткина был чуткий нюх, он различал каждую ноту. Было тихо… ох нет, шаги. Он слышал шаги. Тяжёлые. Его обдало холодом, затем жаром. План действий совсем выветрился из головы, а сердце расширилось и забилось. Ноткин представил, каким уставшим был Артемий после ночи без сна. Даже с помощником это же непросто… да ещё такая ответственность! Ноткину хотелось его увидеть. Ужасно хотелось. Может, он мог бы что-то сделать для него? Он пошёл навстречу, но остановился, едва увидел за поворотом, в конце коридора, силуэт. Артемий остановился тоже. Было слишком темно, чтобы хорошо разглядеть… вот бы он подошёл к окну… – Ноткин? – Артемий наконец подошёл ближе. – Что-то случилось? Ноткин онемел. Ему стало горько о того, что Артемий был весь потускневшим, ещё больше сутулящимся. И горько от того, что… что Ноткин как будто не мог прийти просто так. Будто только тогда он являлся, когда ему что-то было нужно. Артемий подошёл ещё ближе, он часто заморгал и нахмурился. Ох, почему это выглядело таким печальным? Почему в его глазах было столько грусти?! – Всё прошло хорошо, – продолжил он, неверно поняв приход Ноткина. – Или ты за Спичкой?.. он спит сейчас после ночи. Но я разбужу, если дело срочное. – Нет. Нет, я… не за ним. Его разрывало на части. Он чувствовал себя таким беспомощным, не способным ничего предпринять. И он не мог смотреть Артемию в лицо. Опустил взгляд. – Нет? Душица заходила… мне показалось, что у вас всё спокойно. – Всё спокойно. Просто я хочу поговорить с тобой. Я могу… я не помешаю? Даже теперь он не смог посмотреть ему в лицо. Кольцо жгло палец. Медальон показался ужасно тяжёлым. – Конечно. Пойдём наверх. Ноткин старался не отставать, но держал дистанцию. Всё пошло наперекосяк, всё было не так! Язык в узел завязывался, внутри всё холодело и дрожало. Было страшно. Было… ужасно было, потому что Ноткин понял в насколько наразрешимой ситуации оказался… он мог бы сказать, что кольцо ничего не значит, мог сказать, что оно просто понравилось ему, но не налезло на другие пальцы… но это была бы ложь. И кроме того, обманывать Артемия?.. нет, он не мог. Артемий заглянул в комнатку, посмотрел.  Проверял. Затем закрыл дверь и показал на один из диванчиков. – Спит он. Пока ещё укол действует… о чём ты хотел поговорить? – Артемий и сам опустился в кресло и тяжело выдохнул. Руки его безвольно замерли на подлокотниках. Ноткин прошёл на негнущихся ногах вперёд, медленно опустился. И рискнул взглянуть, потому что почувствовал, что Артемий больше не смотрел в его лицо. Сердце сжималось. Как сказать? Как?.. это было немыслимо. Но необходимо.  – Меня беспокоит, что ты невесел, – сказал Ноткин тихо. Это были единственные слова, которые он решился сказать сейчас и которые действительно хотел донести. – Мы… кажется, давно не разговаривали… я беспокоился. На самом деле… это я пришёл, чтобы что-то сделать. Помочь. Если это в моих силах. Артемий вдруг поднял взгляд. Ноткин едва удержался, чтобы не вжаться в кресло. – Ты?.. – светлые глаза смотрели удивлённо, растерянно. Взгляд был таким открытым, но всё равно печальным.  – Ты можешь доверять мне.  – Я доверяю. Только… Ноткин, я думал, что… тебе что-то не даёт покоя, – казалось, Артемий усиленно подбирал слова. – У нас сейчас всё хорошо, город спокоен, но ты постоянно о чём-то думаешь. У Ноткина в голове и сердце билось: он думал, постоянно думал об Артемии. И ни о ком другом. – И мне, – Артемий сглотнул, сжал губы и продолжил с усилием. Сам отвёл взгляд. – Мне хочется помочь тебе. Неужели он перебирал в памяти имена и лица девушек из Уклада? Ноткин выпрямился в кресле и выпалил: – Ты любил когда-нибудь? Повисла тишина. Артемий так и не поднял взгляд. Но Ноткин смотрел на него, в его уставшее небритое лицо. Красивое. Печальное. Его лицо он видел, закрывая глаза. Только хотелось, чтобы он улыбался. Артемий молчал, но хмурился ещё сильнее. Ноткина поразила догадка. – Её, например?  – Кого?.. – Ты знаешь, о ком я.  Конечно они подумали об одном и том же человеке. Она оставила свой след в городе, ещё нескоро люди забудут о паучихе из Собора, о вешательнице. Она была необыкновенным человеком… и раз она видела всех насквозь, то совершенно неудивительно, что полюбила Артемия Бураха. – Почему ты так решил? – Потому что она хотела сбежать с тобой. Она… я знаю, что она была влюблена, – Ноткин был в этом даже слишком уверен. Воспоминание о Лилич было неприятным, но Ноткин ощутил, что слишком хорошо понимал её. – Кто теперь знает? – Артемий вдруг откинулся в кресле и устало потёр ладонью лоб. – Я вроде догадывался, но… я не думаю, что это было серьёзно. Она была отчаявшейся. Да даже не окажись она в ловушке, как будто она могла не полюбить его…Полюбила бы, конечно. – Но ты не уехал с ней…  – Я не чувствовал к ней… такого. О чём ты спросил. Я сочувствовал… сожалел. Я бы хотел, чтобы она спаслась. – Значит, ты не любил?.. кого-нибудь, – снова задал вопрос Ноткин. И не получил ответа. Это стало ударом. То есть… то есть Артемий… он мог любить кого-то… Да конечно мог, с его-то сердцем. Но кого? К горлу подкатил комок. Ноткин сжал подлокотники так сильно, что заболели пальцы.  Почему он не подумал об этом раньше? Почему? Почему не понял, что сердце Артемия тоже может уже кому-то принадлежать?  – Я… раньше не любил. – А теперь любишь? – Артемий не отвечал, но Ноткин уже всё понял. Это не Лилич… и не кто-то из прошлого. – Но почему ты один? – Для любви нужно согласие двоих. – Тогда почему не скажешь, что чувствуешь? Потому что стоило Артемию сказать, признаться, то он немедленно получит самый горячий ответ. Иной мысли даже не зарождалось в голове, Ноткин не мог представить себе человека, который мог бы отказаться от счастья. И при этом чувствовал… ревность. Но он уже всё решил. Если Артемий любит, его любовь должна быть взаимной. И Ноткин сделает для этого всё. Всё для его счастья. Только почему Артемий молчал? Почему смотрел в пол? Тени упали на его глаза, на ресницы, четче выделили морщинку между сведённых бровей. – Ты должен сказать, – Ноткин поднялся, он не знал откуда черпал силы, ему было больно, но он встал перед креслом Артемия. – Просто скажи, ты увидишь, что вы будете вместе. Артемий так и не посмотрел на него, но на его губах появилась печальная усмешка. Он покачал головой. – Нет, это невозможно. Но ты не должен об этом думать. У тебя же есть своё чувство, – только теперь Артемий посмотрел на него, но только на руку, где, он точно знал, блестело золотое кольцо. – Почему же ты сам молчишь? Вот уж кто не должен молчать.  Всё совсем перевернулось. Ноткин не мог придумать, хотя отчаянно пытался, как повернуть разговор. Теперь всё было иначе, Артемий любил. Теперь признание Ноткина было просто смешным… но он ведь никогда не надеялся всерьёз. Мечты… мечты это так, это не важно. Важно было, чтобы Артемий смог держать за руку человека, которого полюбил. Остальное просто не имело значения. Но он ведь так упрям… Как его подтолкнуть? Неужели он не понимал, что не может быть нелюбимым? – Тогда… тогда давай так. Завтра ты озвучишь своё чувство, – всё отступало перед целью, Ноткину уже не было страшно. – Не возражай. Смотри: ты должен отдохнуть. А завтра, пока тебя сменяет Спичка, ты это сделаешь. И вечером встретимся… давай у притоков Жилки. И ты скажешь как всё прошло. Я сделаю то же самое.  Если Артемий так упирался в то, что сам Ноткин молчал, то теперь он уже не может за это держаться. – Ты тоже?.. – Да. Обещаешь? Обещай мне. Артемий сомневался. Его молчание было тяжелым. Ноткин едва мог его переносить. Ну пусть он ответит хоть что-нибудь! Но он молчал.  Ноткин подрагивающими руками потянулся к шее. Среди своих подвесок он отыскал цепочку медальона и снял с себя. – Обещай. Я… я обещаю тебе. Вот. Я отдаю тебе это. Оно… очень важно для меня. Принеси его завтра с собой, отдашь, когда я расскажу тебе всё. Но я сделаю это только после тебя. И протянул на раскрытой ладони свою тайну. Медальон казался маленьким в его ладони, доверчиво распахнутой. На пальце так и блестело кольцо. Артемий смотрел на его руку, а затем нерешительно спросил: – Ты хочешь, чтобы каждый из нас сделал этот шаг, да? Но почему ты сам?.. – Я не сделаю это сам. Я обещаю сделать это, если получу твоё обещание. Только так. Сам Ноткин готов был всё рассказать, он и раньше это хотел сделать, но теперь он был уверен, что завтра встретит Артемия радостным, потому что тот наконец освободится от немоты и будет любим взаимно. И тогда станет не страшно. Больно, но тоже радостно. Он будет рад за него. И обязательно об этом скажет. Артемий протянул руку и взял медальон. Его прикосновения были легкими, но пальцы были холодными. Непривычно холодными. – Я обещаю, – сказал он. – Завтра в шесть у притоков Жилки я верну его тебе.  – Спасибо, Артемий. Это было в первый раз. Впервые Ноткин назвал его по имени. А потом ушёл. Ему было тяжело, его почти трясло, он знал, что ближайшие сутки будут тянуться как неделя. Но он готов был сдержать обещание. На следующий день всё тайное должно было открыться.