После

Множество следов на первом снегу. Четкие и ребристые отпечатки ботинок, мягкие и сглаженные от перехваченных ремешками сапог степняков. Смешение двух разных языков в ушах, слова контрастировали по смыслам и звучанию, но как река, имеющая два не смешиваемых между собой течения, разговоры текли, и никого, казалось, и не смущали различия. Артемий не мог вникнуть ни в один разговор. Он был потерян, не знал, к какой речи прислушаться. И ноги примерзали к холодной почве, не ступив ни к следам хатанге, ни к следам городских помощников. – Капризничает? – спросил за спиной ученик, шмыгнул носом. – Уговорить её? Может, заболтаю. Первые слова, которые пробились через рассеянность и задумчивость. Артемий ещё скованно двигался, оглянулся и тряхнул головой. – Может. Поглядим. – А чего глядеть? Я пойду, попробую, – и с этими словами Спичка вытащил из карманов куртки конфеты в шуршащей обёртке. Он улыбнулся с хитринкой и пошёл к юрте, которую украшали разноцветные лоскуты, пригнулся у входа, чтобы войти. А то протаранил бы лбом. Это и Артемий так же пригибался? Так же это смотрелось со стороны? Полог тяжело качнулся за спиной Спички, а Артемий взглянул на группу неподалёку, собравшуюся вокруг своего лидера. К ним так и липли подростки-степняки, любопытствовали. Но смотреть долго Артемий не мог, в груди всё становилось каким-то беспокойным, звенящим и громким. Это внутреннее беспокойство и качнуло его к мягким сглаженным следам на снегу. Шаг, второй, и Артемий совсем отклонился от линий, виляющих очертаниями ботинок и иногда отчётливых звериных следов. Седой степняк сидел у костра и щурил глаза. – Что греет твои следы, эсегер? Пусть греет. Что делать нам скажешь? Артемий замер, не подходя ближе к огню. Там, под трескучим и рассыпающимся углём деревом, земля ещё была тёплой. От огня тёплой. А он стоял на припорошенной снегом сухой траве. – Я хочу узнать, пойдёте на зиму в город? Есть дома, вместе поселитесь. Старик качнулся, прикрыл глаза. – Не хотим. Дай нам быть здесь. А гнать их он не мог. И не хотел. Беспокоился только, как они будут проживать эту зиму, когда их стало ещё меньше, а половина выживших уже поселилась в домах города. Тая упрямилась, насиделась в каменных стенах, возвращаться не хотела. В минувшие зимы Тычик только укрепилась в мысли, что переждать морозы и снега – легко. Избаловала её забота всего Уклада, вернее… того, что от него осталось. Но летом ещё две семьи ушли в город, недавно поселиться в комнате попросился степняк-сирота. Там и Бойни с быками были ближе, работа была ближе, и дрова подвозили быстрее. В городе было проще. – Если передумаешь, уходи в город. Вас всех касается, – Артемий оглянулся, почти ненамеренно останавливая взгляд на двоедушниках. – Мы пришли помочь вам утеплиться. Сколько жилых юрт?.. Опустела с прошлой зимы ещё одна, окончательно. А они пришли слишком поздно, чтобы справиться со всем за раз. Зимы были суровыми. Хатанге неплохо переносили холод, но годы в Термитнике не могли не взрастить девушек и юношей, не привыкших к долгим холодам и открытому небу. Тая вот тоже. Но Настоятельница была упёртой. Спичка вышел из её юрты и только руками развёл: не вышло. А карманы его опустели, даже шуршащих обёрток не осталось. Степь вокруг была тусклой, молчаливой и серой. В городе почти весь снег растаял, но не тут. Здесь было холодно, но и пространства так много… серое небо над холмами и низинками, травы пробивались из-под снежного покрова и едва дрожали на ветру. А вокруг тоже – степь, снег и это пасмурное небо. Только Горхон и каменные ворота были как точка опоры, взгляд замирал на них, обострялось внимание. Но он врал себе. Совсем неумело, не умея врать. Взгляд его блуждал, потому что искал совсем другую опору. Ноткина. Но смотреть на него дольше нескольких секунд Артемий себе запрещал. Укреплённая и утеплённая юрта была одна – юрта Таи. Шэхен был полупустым, многие работали в Бойнях, возвращались когда уже темнело, а темнело всё раньше с каждым днём, тут, конечно, надо было помочь. Артемий чувствовал свою ответственность, он пошёл бы в любом случае и мог позвать с собой хатанге из города, может, даже у младшего Ольгимского бы попросил направить на день-другой пару рабочих сюда. Но Ноткин решил иначе. Сам всё узнал, сам пришёл, сказал уверенно и просто: пойдут группой и сделают что надо, восьми человек будет достаточно. И сам пошёл. Позже, после первых подготовительных работ, Артемий разжигал огонь в опустевшей юрте и услышал, как Ноткин отправил Спичку обратно в город, а что дальше говорил – было не понять, сколько бы Бурах не прислушивался. Огонь опалял, стрелял искрами, его свет почти слепил. Артемий думал здесь заночевать, с самого начала планировал оставаться, пока всё не будет сделано, Мишка и Спичка об этом знали. И правильно было, что Спичка вернётся. Да все они могли вернуться обратно в город. Но почему-то остались с ним. И Ноткин тоже. От этого на сердце было неспокойно. Появлялось то самое несвойственное Бураху желание отстраниться, как если бы это было единственной возможностью удержать то, о чём он даже думать был не в силах. Потому и вышел из юрты в ночь, не мог вынести тяжести в груди, беспокойства и жара, с каким не сравнился бы ни один костёр. И бродил по тропинкам с оголившейся землёй, вдоль Горхона и между камней, пока всё вокруг не стало почти чёрным. Снег таял, успокаивался ветер. Запахи дыма и шкур, кожи и готовящейся пищи привели Артемия обратно, он решил, что буря в сердце улеглась достаточно, он и ел среди хатанге, не среди двоедушников, но когда все ложились спать, ему снова пришлось столкнуться с переживаниями. Двоедушники разобрали все тюки, все свободные матрасы, устроились по двум сторонам от костра. Артемий, замер у порога. Внутри было тепло, даже кожу покалывало, но не сразу он смог сдвинуться и подойти к оставленному для него матрасу. Ему подготовили место не в стороне, не сбоку, а в центре правого ряда. Артемий прошёл вперёд, сел, тяжело вздохнул и уставился в огонь, только бы не отвести взгляд в сторону. Рядом сидел Ноткин. Его присутствие настолько близко даже жгло. Мысли все выветрились, любые мысли, а может, Артемий специально старался не думать вообще ни о чём. И только в груди – как страх, как недуг, как мучительное удовольствие – ширилось проснувшееся чувство. Артемий смотрел на огонь. Но чувствовал иной источник жара. Хмурился и сжимал губы, но ни о чём не думал, не слышал даже, что вокруг переговаривались приближённые Ноткина. Но голос атамана прорезал бы любую преграду. – Хотел одним днём всё сделать? – Ноткин и сел немного ближе, он тоже смотрел за огнём. – Или ты так из-за Таи? Артемий сглотнул, взглянул на атамана, не удержался. – Как "так"? – Невесёлый ты. – Это точно, – он почувствовал, что вот-вот, и Ноткин посмотрит прямо в глаза. Сердце взволнованно сжалось, и Артемий снова уставился на огонь, но видел вовсе не языки пламени, перед глазами вставал бледный профиль, взлохмаченные медные волосы, и то, как прядки падали на высокий лоб и оставляли пляшущие тени на коже. – Это так, осенняя хандра. Немного запоздала. Но смешок, последовавший за этими словами, был вымученный. Это слишком отчётливо слышалось. А Ноткин смотрел. Смотрел, смотрел… и молчал, от его взгляда становилось всё тревожнее. – Не замечал этого за тобой в прошлую осень, – заметил атаман, – и в позапрошлую. Ты сильно беспокоишься в последнее время. Нужно больше отдыхать. Или меньше думать. А то не всегда получалось вытолкнуть из головы глупые, тревожные и наивные мысли. Все собирались спать. По-прежнему трещал огонь, было светло, и Артемий лежал на спине, укрывшись и глядя вверх, в прорезь дымохода. Смотрел, как небо заслоняет дым. Сон всё не шёл… впервые у него появились проблемы со сном, раньше засыпал быстро и легко, хотя… не ему бы спокойно спать в своей постели, не ему, Потрошителю. Но теперь он часто лежал не в силах уснуть, избегая навязчивых образов, воспоминаний, только вот… и это у него получалось неважно. Преследовали его зачастую вовсе не кошмары. Закрывал глаза и видел площадку, залитую солнцем, вытоптанное небольшое поле и резвящихся детей, как они заливисто смеялись и висли на Ноткине, мешая тому бить по мячу. Часто они его звали, и иногда, если не было важных дел, атаман играл с ними, не задирал носа, не открещивался от игр, хотя уже всеми признавался взрослым. Он и станет таковым после зимы. Уже этой весной… Артемий закрыл глаза, чтобы не поддаться и не посмотреть на него. И того было достаточно, что Ноткин лежал рядом: матрасы были сдвинуты вплотную, для сохранения тепла. Но как было не вспоминать его улыбку и чуть прищуренные глаза, в которых – смех?.. Артемий провалился в дрёму, тонкую и беспокойную. Долго не мог расслабиться полностью, но беспокойство унялось, сон стал крепче. Он беспечно сменил позу, пока сердце под чарами сна не боялось коснуться атамана даже случайно. Но вот заходили снаружи, кто-то прошёл совсем близко. Разжигали внешний костёр… а в юрте огонь погас. Артемий просыпался, но не от холода. И сердце застучало в спешке, пока разум не осознал полностью, что иное тепло греет его, не внутренне, а такое… извне, оно принадлежало Ноткину. И что оно мягко окутывает, едва касаясь. Артемий приоткрыл глаза, увидел напротив его: так же лежащего на боку. Атаман спал совсем близко. И враз проснувшись, Артемий смотрел, смотрел, наглядеться не мог. Никогда он ещё так отчетливо не понимал, что для него красота и насколько сильно то, что так неожиданно проросло в сердце. И беспокойство в груди сменилось ласковым жаром, и отступила тревога и чувство, похожее на вину. В этот миг Артемий разрешил себе чувствовать, как разрешил рассматривать линии лица, покой в его выражении, очертания бровей с изломом, тени от ресниц, и кончик носа, едва прикрытый стёганым одеялом. В конце концов, ему больше и не нужно было. Просто смотреть иногда. Разве сделает он кому-то плохо своим тихим чувством? А если, как сейчас, ему досталось немного тепла и радости, он будет благодарен судьбе за это. И с этой радостью и покоем Артемий закрыл глаза, задышал глубже, чтобы ощутить не только запахи вокруг, но и как пахло от кожи и волос Ноткина. Тепло растекалось в груди, едва дрожа, а всё остальное отходило на задний план, пока атаман вдруг не зашевелился. Беспокойство кольнуло, Артемий постарался расслабиться и сосредоточиться на дыхании, чтобы ничем не дать понять, что уже проснулся. А дыхание Ноткина изменилось, он замер… как будто напряжённо замер. А затем сглотнул. Артемий слушал очень внимательно, все силы направляя на то, чтобы оставаться неподвижным и размеренно дышать. Но он чувствовал взгляд на своём лице, чувствовал, как вдруг Ноткин зашевелился, а затем край его одеяла накрыл шею Артемия, пальцы даже не коснулись кожи, движение было медленным и осторожным, бережным. Тепло. А вдруг сон?.. В голове всё совсем перемешалось. За мнимой расслабленностью билось смятение, недоверие и в то же время было почти до пугающего приятно. А Ноткин продолжал смотреть, только ближе пододвинулся, ещё раз аккуратно протянул руку и поправил край своего одеяла на Артемии и снова замер. И вдыхал глубоко и медленно, но совсем не так, как спящие. И от этого волоски на теле становились дыбом, а от трепещущего волнения становилось всё сложнее притворяться спящим. Но понемногу все начали просыпаться. Снаружи уже толпились, переговаривались, готовили пищу. Хатанге собирались в Бойни. Ноткин медленно и тихо отодвинулся, а затем поднялся, чтобы вместе с проснувшимся выйти умыться. А Артемий лежал и всё никак не мог осознать, насколько правдиво было всё, что он успел ощутить. Он сел и протёр лицо, царапая ладони о щетину. Замер и выдохнул. В груди теперь горел не просто огонь, там переливалось и мерцало что-то такое, от чего перехватывало дыхание. Погода стояла удивительно ясная, и не было так холодно. Работа пошла быстрее. Укрепляли основы внутри юрт, проверяли каждый шест, а снаружи дополнительно перетягивали канатами. Бывшие когда-то примитивными жилища становились надёжнее и уютнее. Мебель ту же самую хотя бы привезли, её бы не приняли, да Тае вдруг понравилась. Если Настоятельница одобрила, значит, и другие пользоваться будут. И сама Тая вышла, но пока держалась поодаль. Как будто игру затеяла. Артемий не понимал и посматривал иногда, отвлекаясь, а если и ловил её взгляд, строил рожи. Даже получилось рассмешить её, но Тычик что-то увидела, заново надулась и горделиво вздернула носик. Потом и вовсе пошла к реке. – Сердится на нас, – сказал Ноткин. Артемий и не понял, когда тот подошёл и встал за спиной. Тихий такой, из-за этого он часто казался вездесущим, появлялся там, где его никто не ожидал увидеть. – На вас? Чем Матушку обидели? Ноткин смотрел внимательно, а глубины его глаз казались тёплыми, как его утренняя забота, чем бы она ни была вызвана. И Артемий не отводил взгляд, улыбался, полный лёгкости и благодарности. – Её обидишь, конечно… столько защитников, – Ноткин подошёл ближе, встал рядом. – Она недовольна, потому что мы изменились. Спичка не говорил тебе? И как будто тоже улыбался в ответ. Уголки его губ были чуть приподняты. – Что повзрослели?.. это она вчера так Спичке сказала? – Ну не вчера и не прямо, но да. А ты… Он вдруг замолчал и отвёл взгляд. Сглотнул. О чём-то забеспокоился? Так много стало видно теперь, когда Артемий не спешил отводить взгляд. – Что я? – Радостнее стал. Я к тому, что это хорошо. Может, потому что от города отдыхаешь. – Или просто сон снился хороший. Ноткин мельком взглянул, переступил с ноги на ногу. – И что снилось? Что держало его рядом? О чём он думал сейчас? – На самом деле не помню что. Просто ощущения хорошие. Что атаман чувствовал? И почему теперь не смотрел в глаза? Зато улыбнулся как-то робко, но светло. У него был совсем иной вид, и он трогал сердце за совсем иные нити… о которых Бурах даже не подозревал. Достали ещё основы для каркасов. Пора было продолжать работать. Оставалось сделать совсем немного, только уходить не хотелось, потому что… можно же ещё немного погреться присутствием Ноткина, тем более, что в городе их дороги пересекались пусть и часто, но совсем не продолжительно. А в Шэхене, занятые монотонной работой, они были близко друг от друга. Вечер наступал, темнело небо и вновь пошёл снег. Он не застилал всё вокруг простынёй, снежинки не касались земли – таяли быстрее. Но и впрямь стало холоднее, пришлось делать перерывы и отогреваться у огня, а работа встала, когда осталось только утеплить изнутри последнюю юрту. И остаться ещё ненамного означало провести чуть больше времени рядом с Ноткиным… потому Артемий и сам не торопился. Трое из двоедушников ушли, для их рук уже не нашлось бы работы. Артемий лёг на своё место, слушая, как трещало дерево в огне и как рядом укладывался Ноткин. Из города не прибегали с новостями, значит, всё было спокойно. Мишка только была недовольна, наверняка… утром нужно было придумать, как её задобрить. А пока не думалось. Артемий медленно засыпал, объятый глубоко уютным чувством, чтобы проснуться от соприкосновения с теплом атамана. Тот спал неподвижно, как предыдущим утром, повернувшись лицом. Близко. Он как будто пошевелился, вот только что, перед пробуждением Бураха. Он спал? Или нет? Но так смирно лежал, даже до странного, дышал едва-едва. Артемий совсем не был уверен, но в нём откуда-то появилось столько храбрости… он рассматривал белую ладонь лежащую между ними. Она почти касалась его собственной руки. И недолго думая, Бурах накрыл её ладонью, согревая. Без одеяло-то прохладно… но ему показалось, или поза атамана стала напряжённее? Значит, не спал? И… делал вид, что спит. Как Артемий вчера. Неровный стук сердца мешал слушать. Чувства были такие… как во сне. В них не верилось даже, вдруг ненастоящие? Но ладонь теплела под его рукой. Но время неожиданно свалившегося откровения подходило к концу. Начинался новый день. Последние штрихи подготовки к зиме были сделаны, а после они сворачивали все непригодные ковры и шкуры и убирали в юрту, в которой сами и ночевали. Не выбрасывать же. Даже самую плохую вещь редко выбрасывали, разве что мелочь, да и ту суеверно жалели. Артемий ещё был в состоянии неверия и лёгкой рассеянности, но на сердце было так светло, что и тени печали исчезали. Подготовка к зиме завершилась. Теперь бы только дрова возить. А сейчас надо было возвращаться. Бурах даже жалел, что дорога была не так уж и длинна. Хатанге продолжали жить как жили, и может, пусть так всё остаётся? Их нрав стал мягче, к ним стали относиться мягче. И уже не скреблась тревога от того, что они не переселяются в город. Захотят так захотят или только зимовать в домах начнут. Ничего, сами разберутся. Не этого ли Артемий, названный ими же отцом, хотел? Им нужно было учиться самим решать. Провожать вышла Тая, командирша наказа им возвращаться через неделю, чтобы встречать зиму. Так и ушёл Артемий, ближе держась к двоедушникам, отмечая, что Ноткин очень часто оказывался рядом, но избегал смотреть в лицо. От этого в груди становилось так… щекотно. Вот и теперь было так, потому что атаман шёл совсем рядом, так выходило, что шаг его подстраивался под шаги Артемия. Но Бурах совсем не спешил. И поэтому вскоре оба отстали от группы. Обычно Ноткин ходил быстро. Вот даже два года назад, хромая, не сбавлял шага. Артемий остановился. Тут же остановился и Ноткин, но головы не поднял, только глазами стрельнул, опалив. Стоило ему сказать, признаться, что Артемий тогда не спал. Стоило, это было нужно, это было честно. Но… попозже. Не сейчас. Нужно было ещё посмотреть, теперь уже не отводя в страхе глаза. Приглядеться к тому, что сердце с замиранием узнавало в атамане. – Ноткин. – … М? – Я тут подумал, ты к нам почти не заходишь. Пришёл бы как-нибудь, поели бы вместе. И Мишка была бы рада с тобой посидеть. Вот мгновение, и внимательные, немного настороженные, но светящиеся необъяснимым тёплым светом глаза смотрели в глаза Артемия. – Хорошо, – ответил негромко, чуть хрипло. – Когда только? – Как захочешь. Сегодня можешь? Приходи сегодня. Было так тепло. Как будто вовсе не холодело всё вокруг, не серело, не темнело. Дышалось так… легко, безмятежно. Ноткин улыбнулся. – Приду.