Wade's Anatomy

* * * Питер просит таксиста остановить прямо напротив ворот, к чертям эту конспирацию, ждет, пока машина отъедет, привалившись к металлической двери, и звонит в дом — впервые. Интересно, у них вообще звонок работает? Он снова нажимает на кнопку и ежится, поднимая плечи. Мартовский ветер с залива мозглый и пронизывающий. Сейчас бы свернуться под теплым одеялом. Питер звонит еще пару раз и прикрывает глаза, прислушиваясь. Кажется, звенит, но может, это в голове. Странно, что не открывает. Он бросает на землю рюкзак и, присев на корточки, начинает копаться в поисках ключей. Внезапно хлопает входная дверь. — Питер, все в порядке? Автоматические ворота отъезжают. Голый мокрый Уэйд с пеной на башке таращится на него, катана в одной руке и дежурный Глок в другой. Питер старается ржать как можно вежливее и все еще вздрагивает всем телом от смеха или от холода, когда Уэйд затаскивает его со всем барахлом в дом. — Ключи посеял? — Да нет… лень было искать. Прости, Уэйд. Решил зайти как нормальный человек хоть раз. Он закрывает глаза и прислоняется к Уэйду, как хорошо, когда тебя обнимают вот так. Уэйд наклоняется, целует его в лоб прохладными губами. — Детка, да ты ты горячий. — Это ты горячий, — Питер улыбается. — Ты бы себя видел. Хорошо, что я с ночевкой… Так скучал по тебе. — Не подлизывайся. — А я бы подлизал, — честно признается Питер. Лицо у него горит, все горит, и голова идет кругом. — В таком случае, это будет очень-очень грязный секс, — предупреждает Уэйд. — Я даже намылиться толком не успел. Давай-ка в кровать. Он идет на кухню, а Питер ползет по лестнице на ватных ногах. — Слушай, а у нас есть… — Все у нас есть! В койку!.. Он на автомате притаскивается в Уэйдову спальню. Можно было и к себе, но уж помирать так — Питер зарывается лицом в подушки, вдыхая родной запах — так хотя бы в комфорте. Он почти засыпает, когда Уэйд приносит ему стакан шипучки и поддерживает за плечи, пока Питер пьет адскую смесь: кажется, там доз пять, не меньше, Уэйд никогда не может правильно рассчитать лекарства. — Обтираешься в своем заразном гадюшнике каждый день, вот и результат. Обиделся, что Питер в среду не пришел вместо школы. Но все-таки тест был, химия. Это нужно. — Я эмнсипируюсь… к шстнадцати… и хрен мня кто… заставит… — Уж это точно! Хрен заставишь. Уэйд стягивает с него одежду, а когда подтыкает одеяло, Питер уже спит. * * * Просыпаться у Уэйда всегда приятно, но только не сейчас. В голове туман, а горло дерет так, что хочется засадить в глотку нож и вырезать к чертям воспаленную ноющую плоть — и чтоб выросло все новое-здоровое, как у Уэйда. Сам Уэйд сидит в красно-черном банном халате в кресле под ночником и читает, — Питер щурится, — нет, только не это! — читает Фолкнера. Идиоту теперь всралась гребанная A+ по литературе, а эта жаба мисс Тонелли ставит ему за сочинения уже третью С подряд. Даже Озборновские вяленькие эссе — Ivy league, first class, как гордо презентовал их Гарри, — были лучше, Питер получал за них В с минусом. Средний балл в этом году выйдет вообще никакой… Уэйд будто чует, что он проснулся. — Как дела, принцессхен? Die Nacht ist noch jung. Готов на ночные подвиги? — Горло… — еле слышно шепчет Питер. О том, чтобы говорить громче, даже думать больно. — Анестетик… Уэйд щурится. — Ну что с тобой сделаешь. Можно в попу тогда. Можно другими альтернативными методами. Сейчас гляну… — он откладывает книжку и выходит. Питер бы, наверное, разрыдался, будь у него чуть больше сил. Все так удачно складывалось. И Мэй умотала в командировку. У них было столько планов на выходные, и вот этот блядский вирус. А ведь еще вчера ничто не предвещало… Уэйд возвращается с белым пластиковым свертком под мышкой и тонким стальным ножом типа скальпеля, Питер такого еще не видел. С шуршанием Уэйд встряхивает сверток и — опа, это же мешок для трупов, самый настоящий, с молнией, с ручками, такой, как в моргах или в больницах… Зачем им это дома? — Зачем… Уэйд улыбается — широко, обнадеживающе. — Смотреть невозможно, как ты страдаешь, радость моя. Придется прикончить. Уэйд зажимает нож между зубами и стаскивает с Питера одеяло, скидывает на пол подушки. «Этот мальчик сломался, тащите следующего». Он приподнимает Питера, просовывает под него расправленный мешок и садится сверху, крепко прижимая бедрами. По коже бегут мурашки от холодного воздуха, пластик неприятно липнет к спине, а там, где они соприкасаются телами, становится невыносимо жарко. — Ну? Нож летает, поблескивая, как маленькая стальная молния у Уэйда в руках, трепещет, порхает, пока тот случайно не обрезается, и тяжелые капли плюхаются Питеру на грудь. Тогда Уэйд перестает крутить лезвие и обхватывает его поудобнее, медленно, легко проводит по питеровой коже, обводит соски, поднимается к ямке между ключицами, царапая, но не прорезая, касается пульсирующей жилки и, наконец, упирается в подбородок, надавливает сильнее, заставляя запрокинуть голову. Дыхание сбилось, зрачки потемнели — Уэйда самого как будто лихорадит вместе с Питером, они смотрят друг на друга, и у Питера вдох застревает в его саднящем больном горле. Он приоткрывает рот, и Уэйд стонет, прижимаясь к нему теснее: — Шире, малыш... сладкий мой… Питер, — И не дожидаясь, пока он подчинится, делает надрез на своей левой ладони. Кровь каплет Питеру в рот, на подбородок, на шею, он подается бедрами вперед и раскрывает рот шире, Уэйд режет руку глубже, горячий соленый ручеек затекает в горло, обволакивает язык, он тяжело сглатывает, и Уэйд делает третий надрез. — Питер… малыш… ты мой самый лучший… единственный… мальчик мой сладкий, Пити, Пит… Уэйда трясет, он вонзает лезвие в ладонь и проворачивает его несколько раз, звук рвущейся плоти тяжелый и громкий в тишине, кровь брызжет фонтанчиком повсюду, Питеру на лицо, на плечи, он торопливо сглатывает, а Уэйд откидывает нож, смачивает кровью вторую руку и тянется в пах, обхватывая оба члена. Питер стонет, задыхаясь, обсасывая соленые пальцы, пока Уэйд быстрыми резкими движениями погружает их в липкую темноту. * * * Питер просыпается от того, что солнце светит в лицо, окрашивая утробным красным цветом закрытые веки, но распахнув глаза, видит только их обычную светлую чистую комнату, галактика пылинок крутится в столбе света, он лежит у Уэйда под бочком, под мягким одеялом. — Как самочувствие, принцессхен? — Отлично. И Питер действительно чувствует себя великолепно, он отдохнул, полон сил, выспался, несмотря на странные горячечные сны. Он прижимается к Уэйду, трется об него лицом. Краем глаза Питер замечает металлический блеск на тумбочке, и — и Уэйд опережает его, за полсекунды схватив нож, прижимает к кровати. — Как горлышко, не болит? — Вообще ни капли, — Питер ерзает под тяжестью своих двухсот фунтов счастья. Черт, Уэйд сейчас точно не будет играть в поддавки. — А какого хрена ты не сопротивлялся вчера, придурок? Я тебе что говорил?.. В любой непонятной ситуации… Уэйду почему-то надо, чтобы любое их взаимодействие превращалось в чертову стычку, в драку!.. Будь то пуля в лоб вместо приветствия, спасибо что хоть резиновая: ну, я просто хотел убедиться в твоей реакции, малыш, — или гребанное рукопожатие с заломом рук за спину. И чтобы каждый такой раз Питер непременно выходил победителем. Каждый гребанный раз. Как будто они каждый день ожидают, что Уэйд впадет в психоз и пойдет крошить всех без разбора в капусту — и своих, и посторонних. Питер отводит взгляд, иногда ему так от этого… даже не обидно, а просто, ну… Он не может в это поверить. — Ты нож не той стороной держишь… Уэйд колет его острым концом, не до крови, но чувствительно. — Той, той. Все, я тебя сделал, растяпа. Хочешь снова тренировки каждый день до кровавых соплей? Хрен тебе. Так. Сейчас! Питер резко заводит руки Уэйду за спину, оттесняя лезвие от горла, одновременно вскидывает бедра и переворачивает его, наваливаясь сверху, приклеивая его руки к изголовью паутиной. Теперь отобрать нож — как конфетку у ребенка, Питер разжимает побелевшие от напряжения пальцы, начинает было водить лезвием по груди Уэйда, но потом отбрасывает скальпель в сторону. — Никаких больше тренировок. Я вчера… я не знаю, Уэйд, просто ты… — Предсказуемый… — бурчит Уэйд. — Я не знаю, как я… Просто догадался… Помнишь, ты царапину мне на ноге так же залечил... Ты не опасный. Нормальный. Не дикий зверь в клетке, не монстр. Хватит уже жить в ожидании конца всего. — А вот это, секс, — Питер двигает бедрами и улыбается — это было неожиданно. И классно. Уэйд под ним пыхтит и тщетно пытается освободиться от паутины. — Ах ты, засранец мелкий. Не думай, что тебе так легко удалось меня уложить. Я просто поддался!.. — А вот и нет, — Питер сползает ниже, на бедра Уэйду, почти к коленям, и, чтобы его было сложнее скинуть, хватается за бортик кровати. Уэйд пыхтит и дрыгается в попытках вырваться. И если наклониться вперед, то можно достать губами его стоячий член. Уэйд смотрит, как Питер смотрит. — Я поддался, потому что… — Уэйд облизывает губы. — Я ведь правильно догадываюсь?.. * * * Конечно, он врет про то, что хоть что-то контролирует — в постели, в своей гребанной жизни, в идущей кругом башке, все давно уже пущено под откос, а Паучишка держит его, и держит крепко, больше не стесняясь и не смущаясь, такой весь мягкий, сладкий, податливый, и все-таки, все-таки, — Уэйд изо всех сил вырывается, дергается — хрен его оттолкнешь и скинешь, такой упертый, сейчас я в тебя упрусь тоже кое-чем и посмотрим, как ты запоешь… А Питер улыбается и, выгнувшись назад, не глядя, одним движением тонких запястий приклеивает обе его ноги к стене. Отлично, теперь он как лягушка, распластанный, растянутый, хоть режь сейчас. — Поймал тебя, — шепчет. И наклоняется совсем близко. — Тихо, тихо, все хорошо. Он напрягается, тянет, пробует путы-паутинки на прочность, а они только вибрируют, дрожат, как струны, как нервы, как сердечные хорды, тяни, толкай, как хочешь, ничего уже не поделать, запутался, влип. И лучше не закрывать глаза, а то из темноты выскочит другое, страшное, не про Питера и не для Питера, а он такой светлый, хороший, не стоило его вообще в это впутывать, он такой — у него солнце в волосах, и они сияют, и кожа кажется золотой, а внимательный взгляд течет, течет, словно клейкая кленовая патока по всему телу, без остановки и смущения, заполняя шрамы и рытвины, сглаживая уродливые бугры и язвы, стекая в складочки и ложбинки, останавливаясь на его лице, а руки продолжают двигаться и трогают, гладят его везде, по плечам, шее, груди, легко, нежно, и он тонет в медовой тяжести желания, густой и плотной, заполнившей легкие, забившей горло, налившейся в паху, а Питер целует, прикасается и прижимается всем телом, льнет и вливается в него, обнимает, тает, бесстыдно заполняя его горячим языком и влажными сильными пальцами везде-везде, во всех отверстиях и укромных местечках, и когда, наконец, Питер проникает в него совсем глубоко, Уэйд, подаваясь навстречу и обхватывая его бедрами и руками, прижимая своего мальчика ближе, теснее, убаюкивая, затаскивая глубже в свой омут, вдруг замечает, что он уже свободен от паутины, пойман окончательно, распутан, распотрошен, распорот, душонка прыгает в груди умирающей лягушкой, и они оба идут ко дну в янтарном сиянии утра, паук и его муха, переплетенные, сведенные вместе невыносимой сладкой судорогой, вот-вот и последняя огромная волна накатит на них и унесет за горизонт… А потом, лениво думает Уэйд, запуская руку в мягкие вихры, — Питер замер поверх него, они оба выжаты, выпиты, не могут надышаться, и сердца выбивают бешеный неровный ритм, — потом они пойдут гулять по пляжу, и море вынесет этот золотистый кусочек янтаря прямо им под ноги.