Бухгалтер

Глава 23 Илай посмотрел на часы — восемь вечера. Пора домой, давно уже пора. В офисе, наверное, только он с Мироном и остались — как в старые добрые времена. Последние пару месяцев он старался выходить с работы не позже шести — соблюдение здорового режима исключало долгие переработки. Режим и новые таблетки дали такие поразительные результаты, что Илай боялся спугнуть, сглазить хрупкое душевное равновесие, которое большинство людей воспринимает как данность, тогда как для него это было ежедневным подвигом над собой. После случившегося весной он старался не разочаровать Мирона. Как ни хотелось иногда пойти чуть дальше, чем короткое дружеское объятие, неохотно отпускал друга, чувствуя его внутренний дискомфорт. Принимал лекарство по часам, занялся спортом, позабыл о чипсах с пивом на сон грядущий. И боялся, до ужаса боялся, что несмотря на все усилия, Мирон никогда не простит ему до конца. Что доверие и дружба утеряны безвозвратно. Впрочем, немного успокаивало то, что даже после «кризиса» Шахар как был, так и остался одиночкой, а значит, даже отдалившись, далеко уйти от Илая не мог — просто не к кому было уходить. Я ведь тоже одиночка, подумал Илай. Не из-за болезни, не из-за клейма мамзера, как у Мирона. По своей доброй воле — потому что собственную семью я убил, а новой мне не полагается. До недавнего времени одиночество ему не мешало: несмотря ни на что, был один близкий человек — Мирон. Друг, почти что брат. Даже чуть больше, чем брат — хотя о последнем, учитывая реакцию Шахара, можно забыть навсегда. Но что касается дружбы… полностью принять, что она окончена, он не мог до сих пор. И доказывал, каждый день доказывал себе и Мирону — что достоин. Мы сможем вернуть доверие, подумал Илай с иррациональной надеждой. Сможем восстановить дружбу. Рано или поздно — все вернется, как было. И мы будем общаться, как раньше. Будем стареть вместе, смотреть футбол друг у друга дома, пока однажды один не умрет от инфаркта на плече у другого во время матча Макаби-Реал Мадрид. Усмехнулся, понимая, как наивно и невозможно это все звучит. И как же приятно… Перекинул через плечо сумку, запер кабинет, но решил перед выходом сходить в уборную — не любил водить машину с полным мочевым пузырем. Прошел по мягкому ковролину вдоль по коридору к ванной комнате. Ковролин всегда был для Илая палкой о двух концах. С одной стороны — бесшумный, удобный: сотрудникам, работающим посредине офиса в опенспейсе, не мешали то и дело пробегающие мимо менеджеры и начальники. А ещё можно подловить «на горячем» корректоров, вечно копающихся в своих телефонах. Хотя в этом случае он редко делал им замечания — пусть себе развлекаются. Куда хуже, когда приходилось невольно слышать разговоры, не предназначенные для чужих ушей. Те же Ариэль и Люба, например: как же они любят откровенничать посреди рабочего дня, не подозревая, что почти весь офис в курсе их секретов из-за дурацкой акустики опенспейса. Так что драматическую историю залета от австралийского туриста не слышал разве что самый глухой. Он сходил в туалет, помыл руки. Посмотрел на себя в зеркало. Тридцать пять лет — самая молодость. А в душе ему уже давным-давно ничего не хочется. С тех самых пор, как… Он покачал головой. Вот тебе и сглазил. Ни одно лекарство в мире не сможет стереть воспоминаний пятнадцатилетней давности, жгучей застарелой вины. А еще — ползучего страха быть когда-нибудь разоблаченным. С юности и по сию пору любой человек в полицейской форме заставлял его настораживаться и замирать. Когда весной приходили искать Мирона — он тогда чуть было не устроил истерику прямо в кабинете Бернарда. Смешно сказать, но начал прикидывать, хватит ли таблеток в баночке, чтобы покончить с этим всем прямо сейчас, да хотя бы в той же туалетной кабинке. Полицейские, как оказалось, приходили совсем по другому поводу, и это бросило его совсем в другую крайность — в стыд и нестерпимое чувство вины: друг в опасности, а он переживает за свою шкуру. Пока Мирон не вернулся, он места себе не находил, но в то же самое время не мог не прислушиваться к обвинениям со стороны Бернарда. Больше всего на свете хотелось позвонить другу и услышать от него заверение, что все не так уж плохо. Но телефона Шахар с собой не взял, звонить было некуда, и целую неделю Илай лез на стенки — пока Мирон не вернулся и развеял все его страхи и сомнения. Илай выключил свет и пошел обратно к своему кабинету по бесшумной дорожке ковролина. Дверь в кабинет Мирона имела узкое прозрачное окно-амбразуру, и сейчас из него все ещё горел свет. Значит, не ушел, и можно подурачиться — прокрасться к двери, внезапно ее распахнуть, заставив того вздрогнуть от неожиданности, а потом сказать самым серьезным тоном: «Вали нахуй отсюда, Шахар. Восемь часов, побойся бога». Но ничего этого Илай не сделал. Потому что в узкой полоске стекла было видно, что в кабинете с Мироном, расслабленно развалившимся в своем кресле, находится еще один человек. Разве они общаются? — недоуменно подумал Илай. Мирон и Надав стояли в его представлении так далеко в рабочей оси координат, как только возможно — кажется, он даже ни разу не видел, чтобы они поздоровались. После того вечера в пляжном кафе стало понятно, что характерами эти двое вряд ли сойдутся, и он не особо настаивал. Да и сам довольно быстро отдалился от Гурина — очень уж тот был себе на уме. Он смотрел, как Надав непринужденно бродит по кабинету, о чем-то толкуя с Мироном. Проходит рядом, мимоходом треплет того по волосам — расслабленно и ласково. Мирон, казалось, даже не заметил этого жеста — разве что совсем чуть склонил голову набок. И это небрежное движение поразило Илая — настолько оно выглядело… обыденным и привычным. Он напряженно вслушивался в едва слышную из-за двери беседу, но почти не мог связать услышанного — мозг работал вхолостую, не в силах принять происходящего. Мирон — его Мирон… Ох, Мирон…  — Вали уже отсюда, Шахар, — словно сквозь вату, донёсся до него голос Надава. — Восемь пятнадцать, поехали домой. Илай отшатнулся. Не разбирая пути, бесшумными паническими скачками достиг входной двери, скатился по ступеням вниз — на парковку. Лишь бы не заметили, только бы не заметили. Завел машину, благодаря небеса за то, что успел забрать вещи из кабинета — наверное, поэтому те двое так расслабились: решили, что он давно ушел. Ох, Мирон… На боковой улочке он притормозил — руки на руле тряслись так сильно, что вести машину было невозможно. Выключил мотор, спрятал лицо в ладонях, стараясь дышать размеренно и спокойно — как всегда перед приступом паники. Мирон — и Надав. И рука Надава на плече Мирона, и… Они близки, сказал ему внутренний голос. Куда ближе, чем Шахар когда-либо был с тобой. Его не корежит от прикосновений Гурина, как от твоих. Он больше не одиночка, глупый ты дурак. Он выбрал — но не тебя. Илай сжал кулаки до боли на руле. Сердце стучало об грудную клетку так, словно мечтало сбежать от своего идиота-хозяина. Голова горела, как в лихорадке, глаза жгло от злых слёз. Задушить Гурина. Взять бы и задушить голыми руками. За то, что появился в их жизни, за то, что отнял у него Мирона, украл буквально из-под носа. Дыхание прорывалось с трудом, глотку знакомо сжимало быстро растущим комком, так, что даже сглотнуть слюну стало практически невозможно. Заныли ноги и руки — от невыносимого напряжения, сковавшего все тело. Запищала напоминалка в телефоне: пора принимать вечернюю дозу. Как же он мог забыть… раздражающий обычно писк сейчас слышался спасительным криком петуха на рассвете. Илай вытащил из баночки таблетку, закинул в рот. Справился с желанием проглотить все содержимое разом и покончить с… Вместо этого продолжал дышать — размеренно, под воображаемый внутренний метроном. Спасибо Мирону за полезную привычку. Дышать, дышать — пока не начнёт действовать лекарство, успокаивая бурю безумия у него голове. Он на автомате включил первую попавшуюся радиостанцию. Повезло — попал на вечерний расслабляющий джаз. Закрыл глаза, сосредотачиваясь на рассеянных, небрежных голосах басов и тарелок. Может, воображение разыгралось, неуверенно спросил вставший из комы здравый смысл. Ты все-таки не самый трезвомыслящий человек на земле. Ну что там могло быть в кабинете — дружеский жест, мимолётное прикосновение. Они коллеги, могут и пообщаться после работы. Ведь не было поцелуев и объятий, не было жаркого шёпота тайных любовников. Да, тем двоим явно комфортно друг с другом — но и только. Возненавидеть Гурина за дружбу с Мироном? Глупо и по-ребячески. Только по-настоящему больной человек может возненавидеть соперника по дружбе. Он покачал головой. Дружба? Как бы не так. Жест Надава точно не был невинным проявлением дружеского расположения. Может, для Мирона так оно и было. Но Надав точно знал, что делает. Илай снова сжал пальцы на руле. Предупредить друга об опасности? Нет, нельзя — Мирон воспримет это, как ревность, как чувство собственничества, или что хуже, как новое проявление болезни. В лучшем случае проигнорирует его страхи или посмеется над ними. В худшем — снова отгородится от Илая настороженностью и прохладным дружелюбием. Наверное, лекарство начало все же действовать, потому что наконец-то получилось взять себя в руки. Напряжение отпустило, ноги перестали дрожать, и ноющая боль в суставах отступила, оставив после себя лёгкую слабость и расслабленность. Не самое подходящее состояние вести машину, но всяко лучше, чем паническая атака. Не стоит ничего предпринимать, подумал он, уже спокойными пальцами заводя двигатель. Не стоит ничего говорить Мирону, и тем более — душить Гурина. Мне не показалось, мне точно не показалось, но пока рано что-либо предпринимать. Оставлять друга наедине с этим хищником — слишком опасно. Я просто буду держать руку на пульсе. И если что — зарвавшемуся продажнику мало не покажется. А Мирон… он тут совсем не при чём, и уж точно не виноват в том, что стал целью хищной твари. Пришло его, Илая, пора защитить друга от неприятностей. Отплатить Мирону за годы заботы и беспокойства. И, придя к этому решению, Илай наконец тронул машину вперед — домой, соблюдать режим. **** Ровно через две недели после установленного срока Уда приказал «пасынку» явиться в субботу на очередную встречу в своей резиденции. По телефону заявлять Шахару об отказе сотрудничества с Оханой было бы верхом неуважительности, и по меньшей мере опасно для здоровья. Поэтому Мирон, не пререкаясь, плюнул на свой единственный выходной в неделю, и направился по осточертевшему уже маршруту на нежеланную встречу. Против обыкновения, с наружной стороны ворот, на воротах и вокруг дома в этот раз оказалось раза втрое больше охраны, чем обычно. Один из мрачных амбалов проводил его до самых дверей кабинета — Хедвы нигде видно не было, и это настораживало.  — Вы в осадном положении? К чему столько охранников? — спросил Мирон, усаживаясь, как и в прошлый раз, напротив отчима и справа от ненавистного Оханы. «Кузен» неприятно усмехнулся:  — Ваш «советник», Уда, как я посмотрю, вообще не в курсе дел. Мне всегда казалось, что это я должен задавать подобные вопросы своему советнику, а оказывается, вон оно как может быть.  — А кто вообще сказал, что я твой советник, Охана? — деланно удивился Мирон. — Пока что согласия я не давал и советовать тебе желанием не горю. Даже скажу больше — очень рад, что ты и сам это понимаешь.  — Закрой рот, мальчик, — сказал Уда негромко. Обычно этот тон действовал, но Мирон ехал сюда с одной целью — отказаться от навязанной роли. Любой ценой. Поэтому он подавил в себе невольную дрожь от скрытой угрозы в голосе Шахара, и продолжил:  — Я уже сказал вам в прошлый раз и снова говорю — я не собираюсь работать бок о бок с вашим племянником. Если вам нужны мои услуги как бухгалтера, как мы договорились уже давно — я согласен, хотя мне даже эта работа претит. Но советником? Это абсурдно, Уда. Советник должен хоть немного смыслить в происходящем, пусть даже если он всего лишь «по финансам». И у него должна быть хоть толика уважения к своему боссу — чего у меня к Охане не имеется. Совершенно. Уда рассмеялся.  — Решил показать яйца, мальчик? Неподходящий ты для этого выбрал момент. Я тебе уже говорил — это не твоё решение. Тебе только кажется, что ты можешь отказаться. Думаешь, у меня на тебя нет рычагов давления?  — Нет, — подтвердил Мирон, — родителей, как у Сами, у меня, считай, что нет. Близких людей — тоже. Работа? А чёрт с ней, с работой. Всегда можно устроиться улицы убирать. Уда перевел взгляд на безразличного Охану.  — Видел? Вот такое единодушие я хочу в вас видеть всегда. Единым фронтом — против меня. А теперь послушай меня, мальчик, — снова обратился он к Мирону, — близких, у тебя, говоришь, нет? А твой Илай уже, как понимаю, не в счёт? Или ты готов им пожертвовать ради своего комфорта и эгоизма? То-то же. Улицы убирать тоже не всякому дадут, особенно если я или Сами позвоним кому надо и скажем, что нужно. И запомни: в «Магеллане» ты работаешь только по моей милости — я пообещал не мешать, и держу свое слово. Но если ты нарушаешь нашу договоренность, то и я посчитаю свои обещания недействительными. Из конторы тебя вышвырнут, новой работы ты не найдёшь. Останешься бомжевать на улице из-за своих «принципов»? Да, я не получу тебя к себе в «команду», — но если уж мы по-плохому решим, так и плевать, что с тобой станет. Вина в том будет только твоя. Ты понял меня? Мирон молчал. Уда переиграл его по всем фронтам. Говоря об Илае, тот не шутил, это понятно — отчим никогда не разбрасывался пустыми угрозами. Теперь оставалось одно: попробовать апеллировать к Охане и надеяться, что тот поддержит его.  — Сами… — начал он, но тот его перебил:  — Хватит, Шахар. Твое нытьё меня порядком достало. Мне тоже не нравится такой расклад, но что есть, то есть. Отвечая на твой вопрос: да, мы в осадном положении, у нас война. Клан Харари уроков и намеков не понимает, хоть я и успел его слегка обчекрыжить, — на этих словах Охана усмехнулся, а Мирона передёрнуло. — Денег на эту войну уходит немеренно, так что посмотрим, что тебе есть предложить. Дядя тут говорит, что ты деньги можешь из воздуха делать, хочу посмотреть, как. Мирон молча открыл свой многострадальный лэптоп. Он проиграл, спорить не о чем.  — Вот и славно, — сказал Уда будничным голосом, словно не в нём только что звучала смерть. — Кстати, не особо откровенничай с Гуриным, даже если тебе станет казаться, что он стоит доверия. Пока что держим низкий профиль. Значит, за пятнадцать лет ты так и не определился, лоялен тебе твой солдат или нет, подумал Мирон. Ну и кто из нас двоих дурень?  — Кто такой этот Гурин? — цепко спросил Сами.  — Телохранитель Мирона. Бывший следак, — усмехнулся Уда. — Умён, и это было бы плюсом, если его интересы были бы целиком на нашей стороне. К сожалению, порой я сам теряю в этом уверенность.  — Если есть сомнения — значит, сомнений нет, — сказал Охана бесстрастно. Поняв, что речь идёт о «шестёрке», он быстро потерял к тому интерес.  — За всё то время, что мы работаем вместе, — сказал Мирон, стараясь звучать столь же бесстрастно, — Гурин ни разу не дал мне повод усомниться в его лояльности. Он не самый приятный человек в общении, и вы знаете, что я против ежеминутной слежки за мной, а он этим и занимается в основном. Но…  — Это твой способ сказать — убери его от меня, Уда, но не убивай, чтобы моя совесть осталась чиста? — хмыкнул Шахар-старший. — Я тебя понял. Как видишь, Надав в безопасности — пока. Будем надеяться, что в будущей объединенной организации ему найдётся достойное место… если он нас не подведёт. Хватит об этом, вернёмся к нашим делам. Какие у тебя подвижки за последние две недели? Мирон бросил быстрый взгляд в сторону Оханы. Тот вернул взгляд — с откровенной неприязнью, но ничего не сказал, и то хорошо. Сможет ли тот понять всю красоту и изящество предложенной комбинации, или, делая вид, что слушает, продолжит обдумывать дальнейшее «обчекрыживание» своих врагов? — подумал Мирон, открывая запароленный файл с данными. Сказал, что ему интересно посмотреть на выкладки, но сам не производит впечатление заинтересованного. В первый раз за все время он пожалел, что Уда не вечен — несмотря на жестокость и полное отсутствие эмпатии, тот все же обладал несомненными достоинствами — благоразумием и способностью прислушиваться к советам окружающих. Охана же выглядит как человек, которому плевать на все, кроме власти. Он, может, и понимает, что без денежных вливаний власти не бывает, но пока не видит, что правильные финансовые операции могут за месяц обеспечить их такими суммами, каких не дадут никакие подпольные казино и публичные дома. Он перевёл взгляд на Уду. Тот усмехнулся — невесело. Видимо, понял без слов, о чём думает пасынок. И согласился.  — Сами, — сказал Шахар-старший вслух с деланой мягкостью, — если ты к концу встречи не сможешь объяснить сам того, что расскажет нам Мирон прямо сейчас, можешь попрощаться с… да со всем, в общем-то. Мне не нужны неудачники. Охана хмыкнул.  — Рад слышать это от вас. Надеюсь, что ваш «мальчик» тоже это понимает. Тем не менее, выступление он слушал внимательно и вопросы за задавал по сути. И только это позволило Мирону смириться с существующим положением дел — пока.