Бухгалтер

Глава 24 В августе стало понятно, что компания переживает бэби-бум. Ходила с заметно округлившимся животом счастливая Регина, ходила Ариэль — куда менее счастливая. Отца ребенка ей найти так и не удалось, и за глаза ей тихо сочувствовали. Только Люба знала, что подруге пришлось переехать из своей уютной квартиры-студии в Рамат Гане к родителям в Петах-Тикву — одна она вряд ли бы справилась с будущим малышом. Даже Захава, которая в этом году отметила сорок третий день рождения — даже она, улучив момент, сообщила Бернарду, что они с мужем ждут пятого ребёнка.  — В добрый час, — сдержанно сказал босс. — Что думаешь делать после декрета, вернёшься или как?  — Я здесь до самой пенсии, Бернард, — улыбнулась та, — так что не дождёшься.  — Ну хоть ты меня не покидаешь, — ответил он сумрачно.  — А кто покидает?  — Да так, неважно. Утром Ариэль успела сказать ему, что после окончания декрета не вернётся в компанию, и теперь он переваривал это известие — через несколько месяцев предстояло искать замену на её место, а заодно и на место Регины, которая вместо положенных трёх-шести месяцев собралась сидеть с ребёнком минимум полтора года. Мирон тоже знал, что Ариэль переехала обратно к своим. Предложил ей оплачивать студию, но та отказалась.  — Родители сами предложили к ним переехать, это ведь их первый внук, — сказала она. — Да и мне не столько деньги нужны, сколько помощь с уходом за малышом.  — Ты точно решила уходить из компании?  — Да, Мирон, точно. Ты прав — мы так рано или поздно спалимся, слишком уж много здесь длинных языков. Да и не хочу я тебя видеть чаще необходимого, и ты меня, уверена, тоже. Он кивнул. Очень хотелось пообещать, что он будет навещать ребёнка так часто, как она позволит — но что ей это даст? Только лишние страхи. Тем не менее, сказал:  — Я буду приезжать время от времени. О расходах на него тоже не беспокойся.  — Её. Это девочка.  — Её, — повторил Мирон. Ариэль почувствовала, как на глазах привычно закипают слёзы. Столько, сколько она плакала за последние три месяца, не плакала никогда. Отвернулась, чтобы Мирон не увидел покрасневших глаз.  — Мне так жаль её, Мирон. Мне так её жаль…  — У неё будет хорошая жизнь, — сказал он резко. — Поверь мне, если ты будешь вести себя достаточно благоразумно, она никогда не пройдёт через всё то… Он осёкся. Ариэль повернула к нему голову — поняла, почему он замолчал.  — Вот как, — проговорила она, — теперь мне многое становится ясным. Но это ничего не меняет, Мирон — наоборот. Я не стану прятать её от тебя, но и сама надеюсь на твоё благоразумие — ради дочери.  — Тебе не нужно этого мне говорить, — сказал он сухо, понимая, что она этим подразумевает: держись от нас подальше. После этого разговора их общение в основном ограничивалось денежными переводами с его стороны, и фотографиями с узи-проверок по Ватсаппу — со стороны Ариэль. И этим они оба довольствовались. Мирон по давней привычке начал присматриваться к Илаю внимательнее обычного — осеннее обострение никто не отменял. Илай это чувствовал. Ему было одновременно приятно: забота Мирона означала, что тому до сих пор не всё равно — и тревожно. В отличие от прошлого, сейчас он не мог больше позволить себе быть больным.  — Хватит, Мир, — сказал он после одного из совещаний, так, чтобы их никто не услышал. — Думаешь, я не замечаю, как ты за мной наблюдаешь? Хватит.  — Я боюсь спада, — коротко ответил Мирон.  — А я, я не боюсь? Но чему быть, того не миновать. Лекарство пока помогает, я вроде как на стенки не бросаюсь… — он вздохнул и добавил: — И раньше у тебя вроде не было таких страхов, что же сейчас изменилось?  — Старею, наверное, — пробормотал Мирон. — Боюсь не успеть. Но они оба знали, что именно изменилось. В середине августа лето перешло из фазы «невыносимо жарко» в «невыносимо душно». Хамсины всё тащили и тащили жёлтый песок в город, и из офисного окна уличный пейзаж выглядел бежевым, как на старых фотографиях. В такой день хотелось выйти с работы пораньше — даже раньше корректоров. Поехать в бассейн, на море, а лучше домой — под лёгкий ветерок кондиционера. Мирон взял телефон, чтобы взглянуть на часы. Четыре тридцать — пожалуй, слишком рано. Ещё полчаса можно попинать балду: всё равно на сегодня все дела уже сделаны. А там — провести чип и свалить отсюда до следующей недели. Телефон мелко завибрировал входящим звонком. Неопределяющийся. Конечно же, Уда.  — Шахар.  — Спустись вниз, — голос был едва знакомым. Не Уда, но…  — Кто это?  — Охана. Я на парковке под твоим офисом. Спускайся сюда прямо сейчас. Это приказ.  — Ах, приказ? — пробормотал Мирон, чуть было не добавив вслух: засунь себе в жопу свои приказы, начальник. И всё же, просто так тот вряд ли бы здесь появился. Значит, что-то случилось. Поэтому он наскоро собрал вещи, запер кабинет и вышел. Машину Оханы он узнал сразу — белоснежный мерседес посреди парковки нельзя было спутать ни с чем. Постучал согнутым пальцем в окно, подождал, пока тот разблокирует дверь, и сел рядом на пассажирское сиденье.  — Ты сегодня без охраны? Никак паранойя наконец попустила? — спросил с легкой насмешкой. Охана сжал губы.  — Шутить изволишь, Шахар? Валяй, конечно. Только вполне возможно, что это будет твоя последняя шуточка в этой жизни. Не дожидаясь реакции, вытащил из кармана рубашки лист бумаги. Протянул ему.  — Узнаешь? Мирон узнавал. Похолодевшими пальцами принял листок, раскрыл. «Я, Надав Гурин, работал на Эхуда Шахара и участвовал в убийстве бизнесмена Габи Арензона. Прошу видеть данный документ как моё признание в вине». Подпись, дата. На несколько долгих секунд в машине воцарилось молчание.  — Откуда это у тебя? — произнёс Мирон. Слова еле проталкивались сквозь глотку — он понимал, что держит сейчас в руке свой смертный приговор.  — Ты думаешь, я, навроде Уды, способен пятнадцать лет держать возле себя человека, не будучи уверенным до конца, верен он мне или нет? — сказал Сами. Забрал листок, но в карман не вернул — Пробил твои мейлы, банковские счета и ячейки. Ну, и абонентские ящики тоже. Скажи мне, почему ты держал этот документ у себя? Почему не отнёс отчиму, как только получил в свои руки? Судя по дате, два месяца прошло. Чего ты ждал? Или действительно собрался использовать как доказательство в полиции? Мирон посмотрел вперёд, на раскаленную, припорошенную жёлтой пылью парковку. Неужели это будет последним в жизни, что он увидит?  — Ты приехал, чтобы отвезти меня к Уде? — спросил, борясь с терпким вкусом страха во рту. Охана посмотрел на него как на идиота.  — Тебе не хватает здравого смысла, Шахар. Если бы я собрался везти тебя к Уде, думаешь, я был бы один, без охраны? Я приехал, чтобы получить ответ на вопрос. Зачем ты столько времени хранил это признание, да ещё в столь ненадёжном месте? В зависимости от твоего ответа, я решу, что делать. И постараюсь не втягивать в это нашего родственника — свои проблемы я привык решать сам. Мирон глубоко вздохнул.  — Я не собирался использовать это письмо, — сказал он ровно. — Я не самоубийца, чтобы такое делать. Но если отнёс бы его Уде, подписал бы смертный приговор Гурину. Сами, видимо, не понял его дилеммы. Взглянул на него с немым вопросом, словно говоря: ну и что?  — Я не хочу, чтобы из-за меня погиб человек. Даже такой, как Надав, — терпеливо объяснил Мирон, чувствуя, как смехотворно это звучит для Оханы.  — Зачем было Гурину писать это признание? — после короткой паузы спросил тот.  — Чтобы я ему доверился. Уда назначил его моим телохранителем без моего согласия. У нас с ним… непростое прошлое. Сами не стал расспрашивать — и из-за этого Мирон понял, что тот прекрасно знает про историю с продажей оружия. Ну ещё бы — Уда вряд ли бы скрыл от преемника подобное, если и правда рассчитывает на их сотрудничество в будущем.  — Значит, не хочешь, чтобы погиб человек, — задумчиво протянул Охана. — Почему же тогда не разорвал это письмо, не сжёг, не утопил, наконец? Мирон облизал спёкшиеся губы.  — Потому что это давало мне какие-то… гарантии.  — Гарантии, — повторил Сами. В отличие от Уды, он ни разу за всё время их знакомства не повысил голоса, и от этого общение с ним порой причиняло дискомфорт куда больший, чем с отчимом.  — Да, — устало ответил Мирон, — гарантии, что Гурин не пойдёт против меня.  — И как бы ты использовал эту гарантию? — спросил Сами мягко, но от этой мягкости у Мирона по коже пошли мурашки.  — Я не знаю, — сказал он, — скорее всего, никак. Его виска коснулось что-то круглое и жёсткое. И очень неприятно-знакомое.  — Я мог бы пристрелить тебя прямо сейчас, — тихо сказал Охана, — или хотя нет, тогда пришлось бы менять чехлы и обивку машины. Я мог бы отвезти тебя в ближайший лесок и там избавиться от тебя шито-крыто без свидетелей. Твой горе-телохранитель, наверное, даже не заметил, что ты ушёл. Мог бы сказать, что тебя убрали люди Харари — и мне поверил бы даже Уда. Мог бы отвезти тебя к нему и рассказать ему всё. Мирон закрыл глаза. Вот и конец, подумал он.  — Знаешь, почему ты до сих пор жив? — спросил Сами. Наверное, это был не риторический вопрос, потому что пауза затягивалась — он явно ждал ответа.  — Нет.  — Потому что это не компромат, а идиотизм, Шахар. Этой филькиной грамотой любой мусор вытрет себе нос и задницу, а потом заставит тебя её сожрать. Но для Уды сам факт того, что ты хранил подобную дрянь два месяца — повод убрать тебя даже несмотря на то, что ты его пасынок. Ты понимаешь это? Мирон слегка повернул к нему голову, от этого ещё сильнее ощущая давление железа на висок.  — И что теперь? Охана смотрел на него немигающим взглядом.  — Ты делал копии этого письма?  — Нет. Клянусь, что нет.  — Не клянись, — я сам уже всё проверил, — хмыкнул тот. — Хотел проверить твою реакцию. Дуло исчезло с виска. Сами спрятал пистолет за пояс, сложил лист втрое и вернул обратно в карман рубашки. Увидел выражение лица Мирона, усмехнулся.  — Мне тоже нужны гарантии, Шахар.  — Ты хочешь держать против Уды… это?  — Против Уды? — удивился Сами. — Нет. Против тебя. Я хочу обезопаситься и быть уверенным, что ты не пойдёшь против меня. Признаюсь, я оценил твои профессиональные качества — Уда не ошибся, тебя выбрав. Но доверять тебе я всё равно не могу. Он решил, что раз ты его семья, значит, не предашь — и на то его право. Но мне ты никто, а я вынужден работать с тобой в связке. Как же иначе мне быть уверенным в твоей лояльности?  — Я в жизни не пошёл бы с этим в полицию, — глухо ответил Мирон.  — И поэтому свято хранил эту записку от своего следака-телохранителя? Сами замолк, чему-то усмехнулся и покачал головой.  — Ты хоть знаешь, почему Уда вдруг вспомнил о тебе полгода назад? Он собирался оставить бизнес своему советнику, а потом оказалось, что тот годами играл против него. Как понимаешь, после того, как всё вскрылось, передавать дело оказалось некому.  — Он сказал, что его советника убили.  — Так и есть, — подтвердил Охана, — он сам и убрал. А заодно и других нечистых на руку членов организации. Мирон вспомнил о неделях скрупулезного поиска нестыковок в отчётах, с которого возобновилось их с Удой сотрудничество.  — И финансовых консультантов, — пробормотал себе под нос и добавил вслух: — Значит, с тех пор он решил иметь дело только с семьёй? Пасынком-мамзером и арсом*-племянником?  — Были бы другие — вряд ли он лишний раз посмотрел в нашу сторону, — философски сказал Сами.  — Семья тоже может предать.  — Вот и я так думаю, — усмехнулся тот. — И мы возвращаемся к тому, с чего начали. К компромату, который ты целых два месяца хранил, вместо того, чтобы дать Шахару понять, что Гурин — предатель. Впрочем, ты ведь и сам недалеко ушёл. Такие как ты, тихие хорошие граждане, обычно оказываются самыми большими крысами, если вас припрёт. Так что письмо останется у меня, и если что — я несу его Уде как доказательство твоей крысиной натуры. Понятно? Не думаю, что он запретит мне вышибить тебе после этого мозги в ближайшем пардесе**. Он намного хуже, чем Уда, в который раз за последние недели подумал Мирон. Мне полагается сработаться с этим человеком? Ужиться с ним? Давать ему советы? Ему не нужны ничьи советы — тем более мои. Он встретил прищуренный взгляд Оханы — ещё более холодный, чем обычно.  — Надеюсь, излишне говорить, что ни Гурину, ни Уде ты не скажешь об этом ни слова, если хочешь жить.  — Излишне, — коротко ответил Мирон.  — И на твоём месте, я бы крепко задумался о том, чтобы убрать лишнего свидетеля — чтобы повысить, так сказать, шансы на выживание. Даже несмотря на твой гуманизм и ваше совместное прошлое, — при этом в голосе Оханы послышалась насмешка.  — Я подумаю об этом.  — Подумай на досуге. А пока выметайся. Мирон вылез. И потом не отрывая взгляда следил, как белый мерседес выруливает между рядов машин и исчезает на песочно-жёлтом горизонте. После разговора стало понятно, что в офис точно возвращаться незачем — голова была как в тумане, какая там бухгалтерия… Мирон сел в свой собственный автомобиль, завёл кондиционер на полную катушку, закрыл глаза и задумался. Теперь он на крючке у Оханы — человека, не слишком отягощённого чувством милосердия к окружающим. Вряд ли тот вытащит компромат при первом же представившемся случае, но зато управлять приоритетами Мирона ему станет куда проще. Надо было уничтожить это письмо, подумал он с запоздалым сожалением. Я бы никогда не воспользовался компроматом, так зачем хранил его? Казалось, что так спокойнее, а на самом деле — увяз ещё глубже. Вспомнил слова Оханы про Гурина. Убрать его?.. Надав не стал ему столь же близким человеком, как Илай, не стал любовником, другом или партнёром. Тем не менее, они пришли к взаимопониманию. Они общались. И порой присутствие Надава рядом становилось для Мирона почти необходимостью. Почти как сейчас. Он не успел додумать эту мысль — в окно машины постучались.  — Открой дверь, — донёсся до него приглушенный голос. Мирон разблокировал дверь.  — Куда сбежал? Жить надоело? — осведомился Гурин, залезая в машину со стороны пассажира.  — Решил выйти пораньше.  — Один? Прошлого покушения тебе на этой парковке, видимо, оказалось недостаточно.  — Вряд ли они снова придут по мою душу, — равнодушно сказал Мирон. — Пока что охота идёт за куда бо́льшими шишками.  — Мелкую сошку тоже уберут, если представится такая возможность, не беспокойся. Поехали домой, Шахар. Я, с твоего позволения, останусь сегодня у тебя — что-то у меня нехорошее предчувствие. Мирон не стал спорить. Гурину тоже лучше не оставаться одному — Охана вполне может решить не тратить зря время и избавиться от лишнего свидетеля поскорее. Пусть лучше будет на виду. Дома он принял душ, переоделся в домашнее и включил телевизор. Надав принёс из холодильника какой-то еды, колу и стаканы.  — Телек с шести вечера? Не похоже на тебя. Может, и курсы не станешь слушать?  — Отдохну сегодня. Надав с удовольствием упал на диван рядом — волосы влажные после душа, в руке запотевшая бутылка колы.  — Я всегда за. Мирон прикрыл глаза. Разговор с Оханой не дался легко — в уши снова вернулся противный тонкий звон, а ещё подоспели ненужные, непрошенные мысли. Сами уверен в том, что Гурин — предатель. Только ли из-за письма? Или есть ещё что-то, что он упускает из вида? Его собственные подозрения, намёки мыслей, которые он так долго гнал от себя прочь. Всё вместе объединилось теперь в смутном, но вместе с тем пугающем понимании. Он не хотел думать об этом, но…  — На чьей ты стороне, Гурин? — спросил, не открывая глаз. Тот слегка шевельнулся рядом.  — Что, прости?  — Уда до сих пор не доверяет тебе. Быть может, он прав? Ты хоть сам знаешь, на чьей ты стороне? Надав вздохнул.  — Он не доверяет мне из-за идиотского «мент всегда мент». Я на его стороне, Шахар. Я просто не могу быть ни на чьей другой — это невозможно, и ты знаешь, почему. Подумай сам — я убивал ради него, убивал ради тебя. Думаешь, я мог бы это сделать, если был бы не верен Уде на все сто? Мирон не ответил. Почувствовал, словно к виску снова прикоснулся жёсткий холодный металл, вздрогнул и выпрямился на месте. Наверное, именно так ощущается для Илая его хваленая интуиция, подумал он, стараясь не смотреть на человека рядом с собой. «Гурин — предатель». Почему он не понял этого раньше? Или нет — понимал, но не принимал. Ходил вокруг да около, но не верил самому себе. Надав на его глазах убил человека — но полиция замяла дело даже несмотря на следы крови на асфальте. Держит в уме карту скрытых видеокамер на дорогах. Умён, но служит шестёркой. Шестёрка, но при этом Уда доверяет ему достаточно, чтобы назначить телохранителем пасынка. Наверх не стремится, всё время в тени. И тем не менее, знает куда больше, чем кажется. Яркое осознание словно сковало всё тело. Осознание, что теперь у него, Мирона, возникла новая дилемма: молчать, или сразу же, не откладывая, сообщить Уде. Надав не был идиотом — он тоже всё понял. В мгновение ока набросился на него, сваливая на пол между диваном и столом, заламывая руки за спиной.  — Лежи тихо, — выдохнул в ухо, — иначе мне придётся действовать по протоколу, а я очень не хочу по протоколу, Мирон. Пока что мы просто решили поваляться на полу и поболтать. Так?  — Сколько лет? — пропыхтел тот в каменный пол. — Сколько?..  — Три года. Я смог восстановиться в органах, ты прав. Забавно, что ты оказался проницательнее своего отчима.  — Отпусти меня, — Мирон попытался вырваться, но у него не вышло — боль в вывернутых руках работала эффективнее любых наручников.  — Чтобы ты позвонил Уде и выдал меня? — Надав зло засмеялся.  — Идиот, — выплюнул Шахар, — я не сделал этого до сих пор. Ты думаешь, сделаю что-то теперь?!  — Сделаешь, ещё как сделаешь. Мирон перестал вырываться.  — Я не дурак, чтобы подставлять мента под пулю, Гурин. Отпусти. Я серьёзно. Я выгораживал тебя перед Удой достаточно долго, чтобы заслужить хоть немного доверия. Надав подумал, ослабил хватку. Отстранился, давая Мирону поднялся. Тот встал на колени — ноги после случившегося были слабые, как вата, так что требовалась передышка, прежде чем пытаться подняться во весь рост. Почувствовал, как Гурин поддерживает его за плечи.  — Сядь на диван, Шахар. На тебе лица нет. Он послушно сел. Закрыл лицо ладонями, ощущая прикосновения Надава — уже привычные, успокаивающие. Успокаивающие прикосновения копа под прикрытием. Смешно.  — Тебя могут убрать в любую минуту, — тихо сказал Мирон. — Я ничего не решаю на самом деле, ты сам знаешь.  — Не уберут, не бойся, — хмыкнул Гурин. — Успею выбраться, если что. Протянул ему бутылку колы. Мирон отпил пару глотков, отставил бутылку в сторону.  — Арестуешь меня теперь? — спросил, не глядя на того.  — За что? — хмыкнул Надав. — За финансовые махинации? Мелко. Задержать тебя — и все акулы махнут хвостами и уплывут. Обвинить их в укрывании от налогов — даже сев, они освободятся максимум года через три. Всё куда серьёзнее, Шахар. Все должно проходить по пожизненным, по убийствам первой и второй ступени. А ты — мелкая рыбешка, выберешься. Несмотря на жёсткие слова, его пальцы всё кружили и кружили по затылку и спине Мирона — мягко, успокаивая, расслабляя.  — Все эти обхаживания… тоже в рамках твоей деятельности? — спросил тот с горечью в голосе.  — Если моё начальство узнает про мои, как ты выражаешься, «обхаживания», — с усмешкой ответил Надав, — мне мало не покажется. Нет, об этом никто не знает. И не узнает, если не проболтаешься. Поглаживания стали глубже, настойчивее. Мирон не шевелился. На твоём месте, я бы крепко задумался о том, чтобы убрать лишнего свидетеля, — сказал сегодня Сами. А если бы он, Мирон, дал бы согласие — прямо там, на парковке? Его передёрнуло. Убей полицейского — и всё осиное гнездо нападёт на тебя разом. Все прекрасно знают: полиция — это просто узаконенная мафия. Убийство своих она не прощает. Этому его тоже научил Уда. Надав должен жить, подумал он. Любой ценой. Но…  — Я не стану помогать тебе против Уды, — сказал он, не открывая глаз. — Надеюсь, ты понимаешь, почему.  — Он всё-таки смог внушить тебе, что вы одна семья, — усмехнулся тот. — Что ж, я не настаиваю, не помогай, коль не хочешь. Главное, не мешай. В тишине звон в ушах стал практически невыносим. Он с трудом сдерживался, чтобы не заорать от въедливого, тонкого писка. Как же громко сегодня… Сухие губы коснулись его закрытых век, виска.  — Выключить свет? — прошептал Надав.  — Выключи. Разрешил тому снять с себя майку, прижаться кожей к коже, прильнуть губами к пульсу на шее.  — Мне не нравится, что ты такой покладистый, — сказал тихо Надав. — Скажи что-нибудь. Я не собираюсь пользоваться своим положением, если это только из-за этого.  — Я хочу успокоиться, — прошептал Мирон. — Ты можешь?.. Губы коснулись груди — там, где беспокойно стучало сердце. Живота. Белой полосы без загара над резинкой домашних штанов.  — Конечно могу, Мирон. Он снова закрыл глаза, отдаваясь тёплой и влажной тесноте рта, гладкой ласке языка, немного неровному ритму движений. Такие как ты, тихие хорошие граждане, обычно оказываются самыми большими крысами, если вас припрёт — снова вспомнил сегодняшние слова Оханы. И как же он был прав, подумал с горьким презрением к самому себе. Как же прав.