Бухгалтер

Глава 35 Дорон приходу Надава, казалось, совершенно не удивился.  — Очень вовремя ты явился, — сказал он одобрительно, — меня тут как раз собирались зарезать, — и он кивнул в сторону Мирона, замершего с кухонным ножом в руке.  — Потому что он доведён до ручки, если ты не заметил, — мрачно ответил Надав. — Какого чёрта ты сюда припёрся? Хочешь, чтобы он донёс обо всём Шахару? Озери коротко хохотнул, хотя взгляд его оставался холодным и жёстким.  — Донёс Шахару? После того, как месяцами прикрывал тебе задницу? Ты меня совсем за кретина считаешь, Гурин? Надав бросил злой взгляд на Мирона. «Чёртов лох, распиздел-таки обо всём», — подумал с ледяным бешенством.  — Он мой осведомитель, — попробовал он с другого конца, — и я не уверен, что его отчим не ведёт за ним слежки. Думаешь, хорошая идея была прийти к нему домой, когда тебя каждая собака преступного мира в лицо знает?  — Да кому он нахуй сдался? — равнодушно ответил Озери. — Нет за ним слежки, охолони. Я всё проверил. Надав снова бросил взгляд на неподвижно сидящего на стуле Мирона. Обернулся к начальнику.  — Зачем ты сюда припёрся?  — Соблюдай субординацию и фильтруй базар, Гурин, — холодно ответил Озери, — ты прекрасно знаешь, зачем. Мой сотрудник и подчинённый игнорирует мои звонки. Врёт в рапортах. Похерил следствие и таскается по пятам за шавкой Уды Шахара. Ты, кажется, забыл, что находишься на испытательном сроке? Что я принял тебя несмотря на твои косяки в молодости? И что пока дело не раскрыто, ты у меня на крючке? Надав облизал губы. Желание спорить мгновенно пропало.  — Я помню, — ответил он глухо. Озери цыкнул зубом, потянулся за зубочистками на столе, совершенно игнорируя нож в руке Шахара. Сунул одну зубочистку в рот и обернулся к Надаву.  — Скажи, этот, — он кивнул на Мирона, — вообще того стоит? Карьеры, тёплого места в органах, интересной и уважаемой работы, хорошей зарплаты? Стоит? Надав молчал. Если честно, он и сам не знал ответа на этот животрепещущий, в общем-то, вопрос.  — Я пошёл ради тебя на очень многое, Надав, — негромко продолжил Дорон. Холода в его голосе больше не было, только лёгкая горечь. — И чем ты платишь мне за это? Ложью, обманом, саботажем. Мы находимся под огромным давлением. Все сроки прошли, а следствие стоит на месте. В понедельник у меня встреча с ницавом мишне*. Что мне ему говорить? А, Гурин? — он повысил голос. — Что мне сказать ему? Что ты, кажется, втюрился в пасынка своего подследственного? Он замолк, ожидая ответа. Надав не отвечал. Слишком стыдно было признать, что всё это время он был у начальника как на ладони — и при этом имел наглость надеяться, что тот ни о чём не узнает.  — Я ведь за каждый твой косяк шкурой отвечаю, — почти душевно сказал Озери, — ты ведь знаешь, что будет, если мы не предоставим результатов в ближайшее время.  — Знаю, — хмуро ответил Надав. Он слышал это уже сотни раз: «Если дело прикроют, меня отправят на пенсию, а ты будешь всю оставшуюся жизнь телефоны на басте** продавать.»  — Знаешь, — усмехнулся Дорон, — хорошо, что знаешь. Жаль, не видно, чтобы ты с этим что-то делал. Так что… завтра ты приносишь мне на стол или переправленный рапорт, где твой хахаль, или кто он там тебе, будет фигурировать в полном объёме, или просьбу об увольнении. Выбирай. Такого Надав… нет, нельзя сказать, что не ожидал. «Сколь верёвочке ни виться…», — но он всё равно думал, что времени у него больше.  — Три дня, — сказал он тихо, — я не успею переписать рапорт за одну ночь. Три дня. Озери слегка приподнял брови, словно в удивлении. Видимо, не ожидал такого ответа от своего подчинённого.  — Хорошо, — сказал, помедлив, — три дня, — потом кивнул Мирону:  — Спасибо за угощение. На будущее вот тебе народная мудрость: убить ножом сган-ницава*** непросто, а вот сесть лет на двадцать — легче лёгкого. Тот отвёл взгляд.  — Счастливо оставаться, — сказал Озери почти вежливо, после чего двинулся в прихожую, потеснив к стене Гурина. Когда дверь за ним захлопнулась, Надав снова обернулся к Мирону. Тот сидел на месте, безмолвный и бледный. Нож лежал в стороне.  — Я поговорю с ним, — пообещал Надав, сам себе не особо веря.  — О чём? — безразлично спросил Мирон.  — Попробую убедить, что тебя надо держать в стороне, и…  — Кому надо, Гурин? Разве что только мне, — пожал плечами тот. — Твоему начальнику нужно одно: раскрыть это дело и моя шкура на стене его кабинета. А ты только что выпросил три дня на переписку рапорта. После драки кулаками не машут. Надав раздражённо махнул рукой.  — Я просто выторговывал время. Никто не собирается ничего переписывать, дурак. И шкура твоя никому нахуй не сдалась. Ему нужно раскрыть дело, вот и всё. Так давай подумаем, как это сделать. Например, как взять с тебя показания так, чтобы потом ты мог бы спокойно гулять на свободе.  — Гулять куда? — с едва сдерживаемым бешенством спросил Мирон. — На ближайшее кладбище? Твой босс высосет из меня всё и выбросит. Но от Уды-то это уже не скрыть. А Сами? Блядь, — простонал он, — если узнает Охана…  — Не узнает. Мирон покачал головой.  — А вот твой друг Дорон дал мне понять, что узнает, и очень даже скоро.  — Он всего лишь давит на тебя, Шахар.  — И у него это неплохо получается. Как, впрочем, и в твоём случае. Не думаю, что ты всерьёз выберешь уволиться, лишь бы не подставить меня.  — Не выберу, — согласился Надав, — но и рапорт писать с твоим именем я не собираюсь, пойми это. Мирон покачал головой.  — А что ты собираешься? Лавировать всю жизнь меж двух огней? Это невозможно, сам знаешь.  — Я поговорю с Дороном. Попробую убедить его отказаться от идеи поймать Уду на убийстве. И так уже понятно, что эта затея провалилась — слишком хорошо тот платит своим «обезьянам»****. Но если ты согласишься дать показания по поводу его финансовых махинаций — все ваши денежные операции, весь «жир» — в обмен на то, что ты останешься на свободе… думаю, он прислушается к моему предложению. Так что решай. Если да, я поеду к нему домой прямо сейчас. Он живёт один, договориться будет проще, чем в участке при всех. Мирон посмотрел на него, как на идиота.  — Ты всерьёз думаешь, что никто не поймёт, откуда у полиции эта информация? Да я первый, на кого они подумают. И первый, кому пустят пулю в лоб. Так что думай дальше. Этот вариант не годится. Надав не выдержал. Шагнул вперёд, схватил его за шкирку, бешено глядя в глаза:  — Что не годится, трус ты несчастный? Что не годится?! Это наш шанс, ты понимаешь?! Мы сможем свалить его организацию за считанные месяцы, если не недели. Чего ты опять не телишься, чёртов… Мирон сбросил его руку.  — Мы сможем свалить? Я не телюсь?! Твой босс и ты пасёте Уду уже… сколько там лет? Да блядь, за это время Аля Капоне можно было бы посадить! Но нет, я должен, получается, за вас, двоих импотентов от закона, делать всю вашу работу! В глазах Надава потемнело. Мирон был прав, слишком прав. Они работали над делом Уды непростительно долго — только потому, что Дорон зациклился на «убийстве первой степени» и не соглашался рассмотреть другие методы расследования. А ещё… Дорон ведь тоже прав — Надав саботировал следствие, по-другому это и не назовешь. Только ради чего? Ради кого? Он из кожи вон лез все это время, бегал, как шавка, меж двух господ, пытаясь совершить невозможное — и дело раскрыть, и Мирона не выдать. А тот ведёт себя так, словно происходящее его совершенно не касается. Чёртов неприступный, упрямый, непостижимый… динамщик.  — Я импотент? — сказал он кротко, но Мирон, кажется, понял, что перегнул палку и отступил. — Ну что ж, ты сам напросился, Шахар. Руки, словно сами по себе, обхватили чужое тело — такое ненавистное и желанное. Пусть тот и немного сильнее — против профессионального полицейского захвата никакая сила не поможет. Надоело поддаваться.  — Не вырывайся, — почти ласково шепнул он Мирону на ухо, — дай мне, и я позабочусь обо всём, Шахар. Только дай мне сегодня. Я сделаю всё, чтобы Озери оставил тебя в покое. Клянусь. Как будто бабу-целку уговариваю, подумал с горечью. И о чём именно он позаботится? Как именно упросит Дорона оставить Шахара в покое, если тот не соглашается даже информацией о деньгах делиться? Но похоть не позволяла задуматься о своих неосуществимых обещаниях слишком детально. Главное — уломать Шахара, а там разберёмся. Горячая близость тела кружила голову. Всего лишь несколько дней не общались, а я весь истосковался, оказывается, — подумал он с удивлением. Неужели и правда мог считать, что переболел им, глупый влюблённый дурак? Пять минут — и меня ведёт, как алкаша на ликёро-водочном заводе. Чёртов ублюдочный…. Он крепко держал Мирона, прижимал его к стене, не давая тому возможности высвободиться, и шептал лихорадочно:  — Дай мне, Шахар. Одна ночь, и можешь забыть о Дороне. Я заставлю его отступиться от тебя, вот увидишь. Наверное, хоть в чём-то ему должно было повезти в этот день — или же многолетний опыт продаж и убеждения помог. Но сопротивление под его пальцами ослабело. Смог ли он убедить Мирона, скорее всего, после встречи с Озери потерявшего от страха все способности к критическому мышлению, или тот просто устал бороться — это уже было неважно. Он получил свой шанс — и отступаться не собирался. Как и вести лишних разговоров: разговоры приводят к торгу, торг — к компромиссу, компромисс — к уступкам. А Надав уже чертовски устал идти на уступки. Тёплый влажный рот поддался под натиском его языка. Шахар не обнимал его в ответ, но и не вырывался. Отвечал на поцелуй — скорее с отчаянием, чем со страстью. А ведь если бы знал, давно пообещал бы чего-нибудь этакого взамен, подумал он ожесточённо. Вот он, истинный счетовод. Ничего не даётся даром, всё оплачивается. Каким-то образом они оказались в спальне. Надав повалил Мирона на кровать, налег сверху — всем телом, всем весом, чтобы не сбежал. Разговаривать ему не хотелось — не дай бог, ещё сболтнуть что-то, что заставит Шахара передумать. С предварительной игрой он тоже не хотел затягивать — хватит, наигрались за последние месяцы. Дёрнул вниз домашние брюки, обнажая белую кожу, впился пальцами в жесткие ягодицы, наслаждаясь предвкушением. Нет, нельзя затягивать — даже с подготовкой, как бы жестоко это ни звучало. Поскорее, пока тот не опомнился. Да и вряд ли у Шахара завалялась бы в спальне смазка — разве что для одинокой дрочки перед сном. Он набрал во рту побольше слюны, щедро смазал ею свой стоящий колом член, а потом и неподвижно лежащего под ним Шахара — между ягодиц, поймав судорожно сжавшееся их движение. Поймал себя на том, что чуть не спросил: «ну что, готов?». Он всегда так поступал с партнёрами, будь то мужчины или женщины. Просто, чтобы быть уверенным, что всё по обоюдному согласию. Сейчас же этого точно выяснять не следовало. Шахар всегда вытягивает из меня всё самое худшее, подумал с горькой усмешкой. Наверное, в этом и заключается его суперсила. Он не старался быть нежным, но и не торопился. Боль заставила бы Мирона удрать, и тогда пиши пропало. Слюны оказалось слишком мало, пришлось пару раз добавлять, но всё равно — слишком всё было тесно, нестерпимо и невозможно тесно. И тем не менее, он упрямо продвигался вперёд. Молча, как и Мирон под ним. Лица того он в темноте не видел — и к лучшему, наверное. Сосредоточенно делал своё дело — по миллиметру, вперёд, вперёд. Пока не осознал, что вошёл в тесное и узкое полностью. И что Мирон всё так же неподвижно лежит, что глаза привыкли к темноте и что он видит его лицо. На лице Шахара не было страдания, печали или ещё чего-то в этом роде. Радости, впрочем, тоже не было. Он словно принял решение — и теперь следовал ему, как единственно возможному.  — Если ты будешь лежать как бревно, — хрипло прошептал Надав, — вряд ли у меня появится мотивация пойти ради тебя на подвиги. Подумай об этом на досуге. Тот молча смотрел на него. Криво усмехнулся, просунул руку между их животами и принялся дрочить самому себе пока что почти вялый член.  — Так-то лучше. Как же хотелось ему в этот момент дать волю чувствам и языку. Высказать Мирону всё, что о нём думает. Вывалить на того все упреки, злорадство, издёвку, скопившиеся за последние дни. Но он сдерживался. Оторваться можно и по-другому. Да и не к месту это было бы сейчас — когда в руках у него был заветный журавль. Долгожданная цель. Добыча. Всё-таки дал, — думал он, сдерживая сбившееся дыхание, и ритмично, неторопливо двигаясь внутри Мирона. Всё-таки дал. Не дал, а заплатил, — тихо прошептал ехидный внутренний голос. И расплачиваться придётся, Гурин. Ох, придётся. Он мотнул головой. Не сейчас.  — Ну как? — спросил с небольшой отдышкой. — Нравится быть… не девственником? В темноте было видно, как Мирон облизал губы, и от этого незаметного жеста сердце Надава чуть не задохнулось. Мирон смотрелся под ним так естественно, словно был создан для этого.  — А можно без светской беседы? — спросил тот негромко. Это не было сказано зло или язвительно. Но тем не менее ударило, как поддых. Надав со свистом втянул воздух сквозь зубы.  — Тогда старайся получше, — прорычал он, — по методу Станиславского старайся, блядь. Чтобы я поверил. У тебя хоть стоит?!  — Стоит, — голос Мирона, кажется, слегка дрогнул. Ага, значит, не так уж тот и непробиваем. Надав нетерпеливо откинул чужую руку. Хм, и правда — у того стояло. Может, и не так, как у самого Гурина. Но несомненно стояло. Он сжал в кулаке такую знакомую плоть. А ведь совсем недавно это было верхом его мечтаний — отдрочить Мирону. Теперь же — ха, теперь всё изменилось. Расстановка сил поменялась на сто восемьдесят. Он сверху, на коне… точнее, на Мироне. Он — победил! Спасибо, Дорон, — подумал он с чувством. — Спасибо. Услужил, старый друг. На полчаса можно было забыть, что расплачиваться придётся. Забыть, что под ним лежит человек, с которым у них общий багаж прошлого размером с Килиманджаро. Что после того, как он кончит, ему предстоит идти к Дорону и что-то врать, лишь бы… Нет, Озери, — подумал он зло. Ты его не получишь. Да, он лежит, как бревно. Он хуёв в сексе, и, кажется, плохо понимает, что такое взаимность. Наверное, не врут слухи про Аспергера, не врут. Но больше я ему уйти не дам. Никогда. Мирон под ним чуть вздрогнул, и Надав вспомнил анекдот про английского аристократа и его жену: «Дорогая, тебе нехорошо?»  — Да ты живой, — сказал, стараясь не звучать слишком уж ядовито, — а я-то уж думал, что некрофилом заделался.  — Хочу поменять позу, — ответил тот, никак не реагируя на насмешку, — эта слишком бабская. Надав послушался. Позволил Шахару повернуться набок, и пристроился сзади. Во второй раз пошло полегче. Так ему почти не видно было лица Мирона, но, кажется, оно и к лучшему. Он скорее уловил слухом, чем увидел, как задвигалась рука Мирона.  — Быстро учишься, — шепнул ему на ухо. Тот мотнул головой по подушке:  — Не мешай.  — Если ты и с Ариэль себя так вёл, могу понять, почему она тебя терпеть не может, — тихо засмеялся Надав. Разговор помогал отвлечься от процесса и растянуть удовольствие. А Мирон уже никуда не убежит. В темноте было видно, что глаза Мирона прикрыты — словно он всеми силами пытался абстрагироваться от ситуации. Но ритмично двигающаяся рука внушала оптимизм — насильником тот его после всего не назовёт, и то хлеб. Впрочем, не из того Шахар теста, чтобы признавать себя жертвой — даже если так оно и есть, — подумал он и вздохнул. Желание от этих мыслей слегка потускнело. Надо было срочно что-то предпринять.  — Я сейчас засну от скуки, — сказал он вслух.  — Может, спеть тебе ещё вдобавок в процессе? — огрызнулся Мирон.  — Сделаем лучше. С этими словами Надав резко вышел, сдернул Мирона с постели и уронил на колени на пол. Схватил того за запястья, практически заломив руки за спиной, и вторгся внутрь — уже без лишней осторожности. К чести Мирона, тот выматерился вполне достойно, но вырываться не стал. Что-то ты слишком покладистый, — подумал с подозрением Надав. Отпустил судорожно напрягшиеся руки, огладил упрямую спину.  — Шахар.  — Что? — глухо ответил тот.  — Я не хочу, чтобы ты это воспринимал сделкой.  — А что же это? Занятие любовью? — фыркнула спина.  — Нет. Но не всё на этом свете измеряется… товарами и услугами. Мирон промолчал.  — Ты можешь хоть один раз сделать вид, что… — Надав замялся в поисках подходящих слов, — что делаешь что-то ради удовольствия? Своего причём? Перестать считать и просчитывать? Можешь?  — Зачем? Вопрос прозвучал коротко, но резко.  — Потому что я так прошу, — мягко сказал Надав, — если уж ты пошёл на такое — иди до конца. Кроме тебя и меня здесь никого нет, доказывать никому ничего не надо. Просто… расслабься и получи удовольствие. Спина перед ним почти не шевельнулась. Хотя нет. Мышцы слегка расслабились, плечи опустились. Надав осторожно провёл ладонью по линии позвоночника. Приятная гладкая кожа. Тёплая. Ладонь заменил язык, и он с удовлетворением понял, что Мирон старается. На полном серьёзе старается. Под его пальцами билось чужое сердце — быстрее, чем обычно. Бёдра, плотно прижатые к его собственным бёдрам, подрагивали — скорее всего от напряжения от стояния коленями на голом каменном полу, но уже хоть что-то. И что-то изменилось. Движения перестали быть механическими — он и сам расслабился. Вспомнил, что делает это не только для того, чтобы пометить территорию. Что и элемент удовольствия имеется в данном процессе. Он потянул Мирона к себе, заставив откинуться себе на грудь. Ухватил кулаком полутвёрдую плоть, прошёлся цепочкой лёгких поцелуев по плечу и шее, услышав едва слышный вздох.  — Не сдерживайся, — проговорил тихо тому в затылок, — когда ты обложил меня матом, мне куда больше нравилось. Кожу кололи мурашки — как и всегда, когда секс превращался из обыденного действа в нечто куда большее. Это случалось с ним нечасто, и каждый раз было откровением. И каждый раз было чуть обидно — ну почему нельзя всегда так? Их тела словно слились в одну слаженную, гармоничную машину. Мирон почти не двигался — точнее, двигался именно так, как это требовалось Надаву — никаких лишних движений, никакой самодеятельности. Мы словно танцуем, — подумал он с удовлетворением. Мирон тяжело дышал — Надав не стеснялся и ублажал его в полную силу. Всё равно его самого вряд ли надолго хватит — в первый-то раз. Так хоть пусть у того останутся приятные воспоминания о дефлорации — тем легче будет склонить к повтору.  — Скоро кончу, — произнёс он глухо в светлый затылок, — дай мне хоть поцеловать тебя, Шахар… Тот повернул шею — и Надав мазнул губами по щеке, запрокинул тому рукой к себе лицо и впился голодным поцелуем в пересохшие губы. Его била дрожь. В комнате было прохладно от кондиционера, но Надав словно пылал жаром. Близость с Мироном, вместо того, чтобы поставить на ней галочку и на том успокоиться, волновала его всё сильнее. Вздохи, чужие тихие всхлипы, когда он чуть менял позицию, чужие пальцы, судорожно вцепившиеся в его предплечье, чужая дрожь… то, что начиналось, как месть, заканчивалось совсем не так, как он предполагал. Не надо было вымогать поцелуй, —подумал он с запоздалым раскаянием, и противореча себе, сразу же впился новым поцелуем в жёсткие и вместе с тем покорные губы.  — Мирон, — прошептал, сам едва осознавая свои слова, — Мирон, хороший мой… Сердце зашлось, и Надав даже немного испугался — давно пора было показаться врачу, но всё оказывалось некогда, и он подумал, как нелепо и глупо и не вовремя будет заполучить сейчас сердечный приступ. Мирон в его руках дёрнулся, кончая и обливая себя и его тёплым семенем. И Надав с облегчением дал и себе волю — пока не отказал мотор. Замер, с наслаждением осознавая, как охватывает его собственный оргазм, с головы до ног, как дикая летняя волна на Средиземном море.