Бухгалтер

Прошу простить за очень долгий перерыв, было просто не до писания. Глава 36  — Как прошла вчера проверка? — спросила Люба, когда Ариэль принесла из кухни два стакана чая к утреннему печенью.  — Нормально, — ответила та, осторожно пробуя горячий напиток, — растём понемножку. Люба открыла рот что-то сказать, но тут мимо прошел Нафтали, и они обе притихли, пережидая, пока неудавшийся жених отойдёт на приличное расстояние.  — Что ты решила с работой? — тихо спросила Смирнова.  — Решила, что вернусь сюда после декрета, — так же тихо ответила Ариэль, — Бернард разрешил работать из дома в те дни, когда малышка будет болеть.  — Здорово, — обрадовалась Люба. — Может, тогда и на пенсию выйдем вместе?  — Лет в восемьдесят, — проговорила Ариэль и замолкла: мимо прошёл Надав — улыбающийся и довольный, как плотно пообедавший тигр. Девушки проводили его взглядами.  — Либо ему удалось заключить сделку на миллион, либо ему наконец кто-то дал, — сказала Люба задумчиво. Ариэль фыркнула:  — Надеюсь, не из нашего офиса девица.  — Почему же? — удивилась Люба. — Так будет даже интереснее — бесплатный сериал перед глазами. Хотела бы я посмотреть на девушку, этого мачо охмурившую. И сколько она продержится. Ариэль открыла было рот, чтобы ответить, но их прервали.  — Чем занимаемся? — спросил неслышно подобравшийся к ним Илай, и Ариэль подскочила на месте, чуть не респлескав на себя горячий чай.  — Я завтракаю, — сказала она с вызовом. — У тебя с этим какие-то проблемы?  — У меня проблемы с тем, что ты ещё даже не открыла свой аутлук, Малки, — ответил он жёстко, — и даже если тебя теперь невозможно уволить*, Люба, в отличие от тебя, далеко не так неуязвима. Подумай об этом. Ариэль прикусила язык. Люба молча щелкала мышкой, открывая рабочие файлы. Илай ещё пару мгновений следил за её действиями, потом медленно отошёл.  — Он становится всё мудачнее с каждым днём, — шепнула Ариэль на ухо Любе.  — По крайней мере, мы теперь знаем, что это не он дал Надаву, — так же тихо прошептала та, и Ариэль чуть не подавилась смешком и печенькой. Захава что-то сосредоточенно печатала на своём компьютере — единственный человек в офисе, к которому Илай при всём желании никогда не смог бы придраться. Да и не хотел — бессменная секретарша была для него идеалом работника, и он порой содрогался, представляя, что будет, если она решит уйти от них насовсем. Хорошо, что декрет всего полгода — полгода они без Захавы ещё как-то протянут.  — Не видела Шахара? — озабоченно спросил он её.  — Опять приболел, — сообщила та, не отрываясь от экрана, — позвонил с утра сказать, что сегодня работает из дома. Что-то ты плохо за своим другом смотришь, Илайчук. Упрёк был шуточным, но прошёлся по сердцу как кусок наждачной бумаги.  — Проведаю его сегодня, — пробормотал он. Разумеется, Захава заметила, что друзья отдалились. Она всегда всё замечает. Эх, Мирон… ну за что же ты так со мной. Позвоню в обед, решил он. Или поеду после работы навестить. Имею же право навестить больного друга, пусть даже он моё присутствие едва терпит? Главное, чтобы он не узнал про мою встречу с Удой. От мысли о Шахаре-старшем настроение испортилось ещё больше. Илай уже понял, какую ошибку совершил за спиной друга, по сути, подставив его перед хладнокровным убийцей-мафиози. Неужели всерьёз надеялся, что Уда начнёт разбираться, кто есть кто? Куда удобнее тому будет убрать неудобного пасынка, если уж тот стал обузой, на котором висит то ли стукач, то ли шпик — проклятый Надав Гурин. Илай винил в случившемся болезнь, так некстати проявившуюся, винил таблетки, винил слишком скрытного Мирона — но умом понимал, что виноват на самом деле он сам. Встреча с Удой была не чем иным, как местью, совершаемой из чувства бесконечной и бешеной ревности к другу. Мирон выскользнул у него из рук, ушёл, покинул его. Кроме Шахара, у Илая никогда не было ни одной близкой души, и теперь он чувствовал себя так… Хреново чувствовал. Хотелось всё исправить — но с каждым его поступком дела становились ещё хуже. А можно ли исправить предательство, подумал он с му́кой. Ведь оно и есть, иначе не назовёшь. Жизнь Мирона теперь зависит исключительно от доброй воли его отчима — и насколько тот будет готов поверить в невиновность пасынка, вместо того, чтобы сразу отправить его в расход с Гуриным заодно. А если и поверит — тот тип, сидевший с ними в кабинете, не производил впечатление человека, склонного к гуманности. И ещё — чувствовалось, что с Удой они практически наравне, пусть тип тот и был намного моложе. Нет, такой проверять точно ничего не станет. Илай стиснул зубы. Изменить уже ничего нельзя — даже повторная аудиенция с Удой ничего не исправит. Скорее, тот поймёт, что Илай одумался и выгораживает друга — нет, возвращаться бесполезно. Предупредить Мирона? Он представил себе выражение лица друга, когда тот поймёт, что он, Илай, своими руками подписал ему смертный приговор, и его передёрнуло. Нет, он никогда не признается. Но ведь можно убедить Мирона уехать, скрыться на время из страны — убеждать он умеет, с этим проблем не возникнет. Хотя бы поставить того перед фактом — билет на самолёт в зубы, бронь в каком-нибудь европейском отеле, и будь здоров. От сердца слегка отлегло. План вырисовывался — пока ещё только в воображении, но уже хоть что-то. Услать Мирона на время из Израиля под любым предлогом. Возможно, встретиться всё-таки ещё раз с Удой и объясниться. Валить всё на Гурина, да пусть хоть прямо в опен-спейсе Магеллана его завалят — поменяем ковролин и дело с концом. Он невольно усмехнулся самому себе. Если бы всё на свете было так легко, «Илайчук»…  — Кремер? — окликнули его позади. Он резко обернулся. На него с участием смотрел Гурин, которого он только что видел внутренним взором истекающим кровью на сером ковролине.  — У тебя всё в порядке?  — В порядке, — неприязненно пробормотал Илай. Живой и невредимый Надав напомнил ему, что ничего, по сути, ещё не решено. Мирон отсиживается дома — чёрта с два он поверил, что тот заболел. Скорее всего, что-то связанное с Удой. Ему стало трудно дышать, и он нервно оттянул воротник рубашки. Гурин почему-то не отходил, настырно следя за начальником деланно-сочувственным взглядом.  — Чего тебе, Гурин? — огрызнулся Илай.  — К нам тут нагрянули клиенты из Фармагруппы, — сказал Надав спокойно, — там нашли критическую ошибку в переводе аннотации их препарата. Лекарство противопоказано детям до девяти лет, в переводе вместо «девять» напечатали «три», а наши корректоры это проворонили. Препарат уже два месяца как лежит на полках магазинов, так что понимаешь, чем им и нам это всё грозит. Илай почувствовал, как по спине прошёл холодок. Худший кошмар переводческой компании — ошибка в медицинском переводе и её последствия — только что стал реальностью. На фоне этого померк даже Уда Шахар, и Мирон ушёл на второй план.  — Иду, — сказал он отрывисто, — да, и позови в кабинет заодно Ариэль и Любу. Пусть тоже получат свою дозу дерьма — они это заслужили. Надав улыбнулся одними губами и отошёл. Илай прикрыл глаза. «Неплохо было бы, если кровью на ковролине истёк бы не только чёртов продажник, но и весь корректорский отдел», — мелькнула в голове предательская мысль. Он взял себя в руки, открыл глаза и распрямил плечи. С Ариэль и Любой разберёмся после. А сейчас пора спасать Магеллан. Ни пяди назад, ни шекеля обратно. Тяжёлый, невыносимо длинный, нервный и мерзкий день закончился для Илая в десять часов вечера. Трёхчасовая баталия с клиентом, из которой совершенно без потерь выйти всё-таки не удалось — ошибка была целиком и полностью на совести компании, и только огромными усилиями удалось под конец совещания прийти к взаимному соглашению. Стоило это недёшево, но всё же не так дорого, как этого поначалу требовал жаждущий крови и человеческих жертвоприношений представитель Фармагруппы. Ариэль и Люба свой урок получили — сидели тихо, как мышки, и благоразумно молчали. «Может хоть теперь наконец перестанут часами болтать посреди работы», — устало подумал Илай. Очень хотелось уволить обеих прямо тут, в кабинете Бернарда, но он понимал, что это глупо: они были хорошими корректорами, единственными, кто за эти годы не ушёл из отдела — остальные не выдерживали и пары месяцев. Хотелось наговорить им всяких «тёплых» слов, но он и на этом сдержался: после драки кулаками не машут, да и нелепо это будет в его статусе. Отдам их в лапы Регины, решил он наконец. Женщины всегда лучше знают, как унизить, самим при этом не унижаясь. После совещания он без лишних слов постучался в комнату Михаэля и попросил того перетащить компьютер Любы со всеми причиндалами в пустующий кьюбикл на другой стороне офиса. «Разъединяю болтунов, как учитель в школе, — усмехнулся про себя невесело. — Цените моё великодушие, девушки». Девушки даже не пикнули — и так всё было понятно. Люба собрала свои вещи и безропотно перешла в чужой неуютный закуток. На месте её компьютера оставались только пыльные прямоугольники на столешнице. Проходя мимо, Илай краем глаза заметил, как Ариэль украдкой стирает пыль туалетной бумагой. Глаза у неё были, судя по всему, на мокром месте, но сейчас ему было на это плевать. Показательную порку устроили ему с Бернардом, тогда как Ариэль с подружкой отсиживались на галерке. Пусть поплачет. Ещё час у него заняло на то, чтобы успокоить разъярённого Бернарда, убедить того, что увольнять никого вот прямо сейчас не стоит, что дело хоть и неприятное, но житейское. Клиента они не потеряли, вот что самое главное — в настоящее время в процессе находились три проекта Фармагруппы, и представитель нехотя признал, что разрывать контракт в ближайший год фирма не собирается. Правда, обновление договора через год теперь оказалось под большим вопросом, но так далеко Илай предпочитал не заглядывать. В десять часов он потушил свет в кабинете, включил сигнализацию на этаже и, наконец, побрёл на выход, к одиноко стоящей на парковке машине. Устало, буквально через силу повернул ключ зажигания. «Может, заказать такси, — мелькнула мысль. — Куда мне сейчас водить, я же ни хрена не соображаю. Ну ладно, доберусь на автомате, и не такое видывали». Вспомнил, что хотел заехать к Мирону, но сегодня это оказалось выше его сил. Езжай домой, — взмолился внутренний голос. Спать. Потом, всё потом. И он сдался. Мирон может подождать. Надав стоял в подъезде перед дверью Шахара и колебался — звонить или не звонить? Почему-то на него напала неожиданная робость — он никак не мог заставить себя нажать на кнопку звонка. Предполагалось, что вчерашнее перевернёт динамику их отношений на сто восемьдесят градусов — обычно с партнёрами так и получалось. После первого секса Надав терял большую часть интереса и просто начинал делать, что вздумается. Нормальные при этом отсеивались, ненормальные — липли ещё сильнее, пока не ломались и тоже не исчезали. К сорока годам он перестал себя обманывать — на отношения оказался просто неспособен. Смирился, да и не особо ему нужны были отношения. Любовью его жизни было совсем другое. Продавив один раз Шахара до конца, Надав не собирался останавливаться. Теперь он должен стать диктующей стороной, а Мирон — смиренно принимать его решения — так, как делал вчера. И это касалось не только постели. Так почему же теперь он стоит напротив закрытой двери и никак не может заставить себя нажать на этот чёртов звонок?! Разозлившись, вдавил палец в кнопку. Ну, держись, — сказал мысленно неизвестно кому. После нескольких секунд тишины зв дверью раздались шаги. Замок заскрипел, дверь открылась.  — Заходи, — сказал Мирон. Гурин впился в него глазами. Он и сам не знал, что ожидал увидеть. Наверное, какое-то проявление слабости? Хоть малейшую ранимость после вчерашнего? Лёгкое недомогание, болезненность — что угодно. Ничего. Обычный до невозможности, Шахар был одет, как и всегда. Смотрел, как и всегда. Держался, как и всегда. Тот слегка приподнял брови.  — Чего ждём? Надав молча протиснулся в прихожую. Если он надеялся на страстный трах возле обувной полки, то просчитался: атмосфера с первой же минуты не располагала к чему-либо, мало-мальски приближённому к сексу. На экране компьютера какой-то лектор бубнил что-то про финансовые структуры, строча формулы на доске, и Мирон на фоне этого бубнежа словно словно слился со своей главной ипостасью — бесполым и бесстрастным бухгалтером.  — Как ты после вчерашнего? — спросил Надав, присаживаясь на стул, на котором вчера сидел Озери. — Оклемался?  — Оклемался.  — Не болит ничего? Мирон рассеянно покачал головой, поглядывая на экран.  — Выключи ты этот чёртов компьютер, — разозлился Гурин. — У тебя весь день был на этого типа. Мирон нажал на паузу. Наступило молчание. Надав не спешил его прерывать — известно, кто первый заговорит, то и проиграл. Неловкую тишину нарушает слабый, а сильный ждёт. К сожалению, Мирон тоже не заговаривал, и пауза с каждой секундой становилась всё нелепее.  — Озери дал мне три дня, — наконец сказал с нажимом Надав, — у тебя последний шанс, Шахар. Сдай всё, что у тебя на есть на Уду — ведь наверняка есть что-то? Не зря ты столько времени проводишь в компании папочки и Сами Оханы. Сдай их обоих, а я позабочусь о том, чтобы Озери был на нашей с тобой стороне. Мирон хмуро смотрел в столешницу.  — Мирон, — негромко позвал Надав, — прошу тебя. Пойми, мы только так и можем тебя отмазать…  — Озери вчера не высказал ни малейшей готовности меня отмазывать, — глухо сказал Шахар. — Может, у тебя кратковременная амнезия, но он потребовал от тебя или отчёта с моим именем в нём, или твоего увольнения. Так почему бы тебе не выбрать второе? Надав терпеливо вздохнул.  — Если меня вышибут из органов, ты потеряешь свою единственную защиту, дурень. Тебя загребут под любым благовидным предлогом, и поверь мне, их методов допроса тебе не выдержать. Знаешь, какая кличка у Озери во внутренних кругах? Гестапо. Мирон молчал.  — Решай скорее, — поднажал Надав, — думай, что я могу ему рассказать? Главное для нас сейчас — укатать Уду и Сами в каталажку, а дальше уже видно будет. Но для этого нужны твои показания, понимаешь? Если они будут внутри, тебя станет легче спрятать. Озери может угрожать тебе до посинения, но раскрыть дело для него важнее, чем идти на глупый принцип. И я могу просить, даже требовать у него дать тебе укрытие — если у меня будет, что дать ему взамен, понимаешь? Я смогу убедить Озери искать на них что-то погорячее, а тебя отправим заграницу. Куда скажешь — Америка, Китай. Хоть в Африку, хотя ты сгоришь под тамошним солнцем к хренам собачьим. Он с трудом заставил себя не коснуться руки Мирона — очень хотелось ощутить под пальцами белую кожу, такую горячую вчера ночью, сжать пальцы посильнее, чтобы Мирон понял наконец, каково ему сейчас на душе — херово, будем честны сами с собой. Но одёрнул себя в последний момент: «не время ещё, потерпи». Мирон поднял на него взгляд.  — Я подумаю, — сказал ровно, — у меня, если не ошибаюсь, ещё есть три дня на размышление. Отчёт ты, думаю, успеешь за одну ночь накатать. «Хрена с два я тебе дам три дня на размышление, — подумал Надав с холодным бешенством. — За три дня ты мне наложишь больше лапши, чем любой китайский ресторан».  — Чтобы что-то накатать, мне нужен материал, Шахар, — сказал он, еле сдерживаясь. — Я не прошу у тебя предоставить мне компромат длиной со свиток Эстер, просто вспомни хоть что-то. Сейчас. Чтобы мне было, с чем работать. Он вошёл в раж — в то состояние, когда понимаешь, что раскрутить подследственного обязательно получится, главное жать на газ. Но и не переусердствовать — иначе Мирон замкнётся, как он любит порой это проделывать. И пиши пропало.  — Расскажи про войну с Харари, — сказал он мягко, как мог, — какие приказы Уда отдавал при тебе? Или Охана? Мирон покачал головой.  — Никаких. «Лжёшь, — подумал Надав бессильно. — Лжёшь ведь, ублюдок». Терпение его, и так небезграничное, улетучивалось, как ацетон на свежем воздухе.  — Может, он какие-то имена называл при тебе? — продолжал он всё так же деланно мягко. Всё-таки не выдержал, потянулся к руке Шахара и сжал пальцы в своих. Тот не шевельнулся.  — Ну? — тихо спросил Надав.  — При мне они ничего не обсуждали, — равнодушно ответил Мирон, но за этим равнодушием Надав услышал то, что ему было нужно: страх. Тревогу. Панику. Значит, всё знает. Мамзер он мамзер и есть. Правду говорят о них — хитрые змеюки.  — Мирон, — начал он, но тут мобильник Шахара на столе зажужжал и завибрировал.  — Не бери, — быстро сказал Надав, сжимая пальцы собеседника ещё сильнее. Мирон секунду колебался, потом другой рукой потянулся к аппарату. Наверное, стоило выбить у него из рук трубку, швырнуть подальше и добить дело до конца. Агрессия могла бы спугнуть Шахара — а могла бы и расколоть. Рискнуть, во всяком случае, стоило. Но Надав промедлил — и упустил момент. Мирон поднял телефон к уху.  — Шахар. Какое-то время слушал молча, потом ответил:  — Спасибо. Я приеду. Да, сейчас выезжаю.  — Никуда ты не… — начал Надав.  — Меня вызывает Уда, — резко прервал его Мирон. — Хочешь от меня помощи — не мешай сам.  — Вызывает тебя посреди ночи? И после этого ты мне говоришь, что ни в чём не замешан? Хватит мне мозги дурить, ублюдок! Надав одним движением заломил руку, которую всё ещё держал в своей, в полицейский захват, заставив того буквально уткнуться носом в стол. Позволить Шахару уйти он не собирался — не сейчас, когда орешек почти что расколот.  — Мне надо ехать, Гурин, — севшим от боли голосом прохрипел Мирон. — Хочешь держать меня на мушке, поехали вместе. Заставишь меня остаться — завтра меня может и в живых не быть. Возьмёшь на себя грех на душу?  — Да ты, смотрю, по самые уши в их дерьме, — проговорил Надав, лихорадочно размышляя, что делать. Поехать с Шахаром в логово Уды было бы слишком опасно — тот, скорее всего, уже отбросил в сторону всю свою ложную щепетильность, и с превеликим удовольствием сдаст его Уде — лишь бы сбросить с себя легавых. Но и оставить его здесь…  — Что Шахару надо от тебя? — спросил он, не ослабляя захвата.  — Это был Охана, — ответил Мирон с трудом. Лицо его побелело от боли — и он со мной не объяснился.  — Я дам тебе поехать. И поеду с тобой. Если ты прямо сейчас скажешь мне, каким образом Охана был замешан в разборке с Харари. Если нет — ты остаёшься здесь, причём это будет целиком и полностью твой выбор, и совесть моя будет чиста. Мирон молчал. Надав сжал зубы и крутанул и без того до отказа закрученную руку. Крик боли никакого удовольствия ему не причинил. Было противно от самого себя. После вчерашнего то, что он проделывал сейчас, казалось кощунством.  — Скажи, — прошептал он, — просто в общих чертах. Я понимаю, что тебе больно. Но я спасаю тебя, Мирон. Даже если ты этого сейчас не понимаешь. Ты сдаёшь Охану, Озери берёт тебя под своё крылышко, а я… По лицу Мирона текли слёзы. «Больно тебе, бедолаге», — подумал Надав, и ощутил, как больно ему самому — так, что душу рвёт. В комнате повисла тишина — если тишиной можно было назвать всхлипы боли Мирона да его самого тяжёлое дыхание.  — Прошу, Мирон, — прошептал Надав, чувствуя, как горло сжимается от какой-то непонятной мУки, — не заставляй меня.  — Я не могу ничего сказать, — проговорил Шахар с трудом, — я не знаю ничего… Дай мне поехать туда… Я попытаюсь узнать что-нибудь для тебя… Вернусь… и расскажу. Голос его звучал хрипло и умоляюще. Получилось-таки сломать, подумал Надав, но вместо торжества на душе словно дерьма наложили. Он ослабил захват — вроде бы против воли, но так дальше точно продолжаться не могло.  — Поедем вместе, — сказал он тихо. Отпустил Мирона окончательно, и только смотрел, как тот, пошатываясь, собирает вещи перед выходом.