Бухгалтер

Глава 55 Люба с удовлетворённым вздохом откинулась на спинку кресла. После полуторачасовой работы сложный проект в InDesign выглядел если не идеально, то весьма близко к тому. Вот что она любила больше всего: тот момент, когда нагромождение параграфов, внезапные обрывы строк и прочие недочёты постепенно под умелой рукой графического корректора превращались в красивый стройный текст — хоть сейчас в печать! Если не считать кучи ошибок в переводе, разумеется — с этим предстояло разбираться Ариэль. Люба бросила взгляд на экран телефона. Час дня, что-то она припозднилась сегодня с обедом. До пяти вечера следовало успеть пообедать, совершить обычную прогулку, и ещё доработать текст после того, как Ариэлька его проверит. А вечером заедет Сами, и можно будет для разнообразия сходить куда-нибудь. Например, в кино. Почему-то они ни разу ещё не выходили «в свет», и она надеялась, что прячет он её всё-таки не оттого, что стесняется этих отношений. Люба сохранила документ в папке, проверила, нет ли новых сообщений в почтовом ящике, и поднялась, разминая затекшие мышцы. Мама недавно заявила, что с таким сидячим образом жизни к сорока годам дочь обязательно превратится в толстую развалину, и просила хотя бы раз в день выходить минут на пятнадцать подышать воздухом. Люба обычно подобные тирады пропускала мимо ушей, но всё же в этот раз материнскому совету последовала — и теперь использовала половину обеденного перерыва для недолгой прогулки вокруг здания офиса. В солнечные дни, разумеется — такие, как сегодня. По дороге на кухню она заглянула к Ариэль.  — Погуляем?  — У меня живот прихватывает в последнее время от прогулок, — сказала та немного жалобно, — я пас, ладно? Обещаю, что как только вернусь из декрета, ни одного дня не пропущу. Честно начну сгонять всё, что наела за это время, а ты меня будешь мотивировать своей фигурой.  — Ловлю на слове, — улыбнулась Люба. — А это что? — она заметила коробочку «Тоблерона», предательски желтеющую в лотке для документов.  — Илай подарил, — призналась Ариэль — бери кусочек на десерт.  — Спасибо, — Люба отломила одну твёрдую сладкую пирамидку, завернула в салфетку, — я файл закончила, который мне Бернард ещё утром послал. Проверишь его, когда будет время? «Шоб выглядело красиво», я сделала, но ошибок там, кажется, хватает.  — Проверю, — кивнула Ариэль и шикнула, махнув рукой. — Иди давай, пока Илай опять не взялся за своё. Он какой-то странный ходит: не то злющий, не то просто голодный. На перерыве Люба наскоро перекусила запеканкой, которую ей вчера с собой дала Хедва, а потом отнесла салфетку с шоколадом и стаканчик с горячим чаем на свой рабочий стол. Десерты она предпочитала оставлять на послеполуденное время — когда от букв и строчек начинало неумолимо клонить в сон. На выходе её хотел было поймать чем-то не на шутку озабоченный Илай, но в этот момент его окликнул Миша, и Люба сбежала прежде, чем начальник успел навесить на нее очередное задание. Разбор мироновских бумажек она ему до сих пор не простила. На улице было душно и влажно. Дождя на неделе не ожидалось, и тёплое январское солнышко уже изрядно припекало. Люба сняла шарф, куртку, запихнула их в свою большую сумку, и с удовольствием подставила лицо ветру с моря.  — Люба Смирнова? Возле «Субару», припаркованной рядом с выходом из здания «Магеллана» стоял, сложив руки на груди и прислонившись к белому боку машины, высокий седой тип, чем-то напоминавший военных генералов из американских фильмов. Любе он сразу же не понравился.  — Можно отнять у вас буквально пять минут? — он поднял руку с полицейским удостоверением, но Любу это совсем не успокоило. — Обещаю, это не займёт много времени.  — Что вы от меня хотите? — она с неудовольствием поняла, что голос её немного дрожит, хотя с самого начала отношений с Сами было ясно, что рано или поздно полиция ею заинтересуется. Впрочем, инструкции, кому в таком случае звонить и что говорить, она получила от него ещё на их третьем свидании.  — Я хотел бы расспросить вас о некоем Мироне Шахаре. Кажется, он вам коллегой приходится?  — Приходится, — ответила она неприязненно, — но я, к сожалению, мало чем смогу вам помочь. Извините, я очень спешу.  — И всё же я прошу уделить мне несколько минут вашего времени, — сказал тип мягко, но настойчиво, — это просто пара формальных вопросов, поверьте. Инструкцию Люба помнила прекрасно. Звонить Сами. Если не ответит — Яниву. Если и тот не ответит, набирать номер адвоката и сообщать, что «ужин при свечах отменяется». А потом остаётся только ждать и молчать.  — В таком случае мне нужно сперва позвонить, — сказала она твёрдо.  — Кому? — удивился седой. Она дёрнула плечом — мол, не ваше дело. Тот немного растерянно вздохнул:  — Надеюсь, вы не адвокату своему собираетесь названивать? Серьёзно, это просто два формальных вопроса. Ну да бог с вами, звоните, я подожду. Только на какой-нибудь тик-ток не записывайте, не то начальство меня прибьёт. Ну и молодежь пошла, от полиции шарахаются… Люба отвернулась и полезла в сумочку, пытаясь найти телефон, так опрометчиво погребённый под слоями тёплой одежды. Запоздало подумала, что лучше было бы вернуться в офис и звонить уже оттуда — и это было её последней мыслью до того, как в шею ей сзади вонзилась тонкая холодная игла. Потом все перед глазами поплыло, поплыло… и исчезло в полной темноте. Было уже начало четвёртого, когда Мирон притормозил возле ворот резиденции. После ухода Надава он несколько раз пытался дозвониться Охане, но тот не брал трубку, и Мирон, плюнув на остаток своего свободного дня, поехал в Герцлию — вопрос с Гуриным требовалось прояснить как можно скорее. Тот был прав, он проявил непозволительную наивность, решив, что после смерти Уды все счёты к бывшему полицейскому у Оханы обнулились. Машину его здесь все уже знали «в лицо», так что пропустили без лишних вопросов. Мирон заехал внутрь и припарковался возле большой клумбы. Возле входа в дом сидел, развалившись в шезлонге, скучающий телохранитель Ицик, и читал какую-то толстую книгу. Увидев Мирона, он резко ее захлопнул и поднялся, разминая затёкшие ноги.  — У тебя же сегодня вроде каникулы, — удивился, впрочем, довольно дружелюбно, — неужели так быстро отдыхать надоело?  — Сами у себя? — вместо ответа спросил Мирон.  — У себя, только чего тебе от него надо? — уже чуть более жёстко осведомился Ицик. — Тебе же ясно сказали: сидеть дома сегодня, не отсвечивать. Что-то срочное?  — Думаешь, если бы не срочное, мотнулся бы в я час пик из Тель-Авива в Герцлию, когда мог бы сейчас жрать суши, смотреть сериалы и дрочить? — сухо ответил Мирон. Ицик хохотнул — видимо, нарочитая грубость обычно вежливого бухгалтера пришлась ему по нраву:  — Всё ясно с тобой, Шахар. В следующий раз напомни, отвезём тебя в нормальный клуб, оторвёшься по полной. Сразу охота пропадёт работать в выходные. Ладно, топай, он как раз недавно освободился. Охана нашёлся в кабинете — сидя за монументальным столом Уды, он двумя пальцами печатал что-то на новеньком стационарном компьютере и страдальчески морщил лоб — видно, что-то там не ладилось. Заметив Мирона, он, кажется, впервые на памяти даже обрадовался его появлению.  — Ты телепат? — спросил, не отрывая взгляда от экрана. — Я два часа бьюсь с этой долбаной бухгалтерской программой, ни хрена не соображу. Тащи сюда свою задницу, будем разбираться. Через час мне надо выезжать за Любой, как раз успеем закончить. Мирон покачал головой:  — Не сейчас. Охана поднял голову, прищурился:  — Что ещё такое? Иди, иди сюда. И если тебе есть что-то мне сказать — говори, не мни яйца на пороге. Мирон уселся в кресло напротив, скрестил руки на груди, прекрасно осознавая, что таким образом пытается хоть как-то защититься перед предстоящим нелегким разговором.  — Когда в декабре мы с тобой обсуждали мою работу на тебя, я попросил тебя кое о чём, — сказал он наконец.  — О чём же это? — осведомился Сами. — Что-то не припомню.  — Оставить в покое Надава Гурина. И ты согласился. Охана некоторое время смотрел на него с выражением, скорее всего означавшим: «а ты часом не охуел?».  — Когда мы в декабре обсуждали твоё ближайшее будущее, — произнёс он уже совсем другим тоном, — я дал тебе понять, что с легавыми тебе не по пути. И ты со мной согласился. А теперь приходишь ко мне домой, чтобы вымаливать у меня их никчёмные жизни? Много я видел наглецов на своем веку, Шахар, но таких как ты — никогда.  — Гурин ушёл из полиции, — отозвался Мирон, — дело Уды закрыто, человек просто мечтает дожить свой век в тишине и безопасности, вот и всё.  — Об этом ему следовало думать до того, как предать Уду, разнюхивать про наши дела через тебя, и после увольнения все равно остаться шавкой Дорона Озери, — жёстко возразил Охана, — видит бог, я дал ему шанс, как и обещал, и не собирался его трогать. Если хочешь знать, именно благодаря твоему примерному поведению. Я не монстр, и мне всё-таки хотелось бы, чтобы мой бухгалтер не смотрел бы на меня как на монстра. Но на днях мне сообщили, что Озери, выйдя на пенсию, втайне от всех продолжает вести расследование. Как ты думаешь, останется ли шавка в стороне от дел своего хозяина?  — Да, — ответил Мирон коротко.  — И откуда же такое твёрдое убеждение? Мирон совсем не был уверен, что ему стоит говорить правду. Но выбора у него не оставалось — любым способом следовало убедить Сами, что Надав к расследованию Дорона никакого отношения не имеет. Он решился:  — Вчера вечером Озери проник ко мне в дом. Гурин приехал на мой вызов и заставил его уйти. Не думаю, что я в данную минуту беседовал бы с тобой, если бы не он. Глаза Оханы потемнели.  — Вот оно как. Почему же я узнаю об этом только сейчас? И почему ты вызвал именно Гурина, Шахар? Не позвонил Ави, Ицику, хотя бы мне? Не оттого ли, что понимал, что твой легавый друг своего босса не тронет, а мы обоих прикопаем, чтобы впредь под ногами не мешались? Или Озери тебе теперь тоже жаль?  — Его мне как раз не жаль совершенно, — честно ответил Мирон, — я просто понимал, что твои люди могут и не успеть. А во второй раз оказаться в пыточной мне очень уж не хотелось. Надав же, как видишь, недвусмысленно показал, на чьей он стороне находится.  — Что от тебя хотел Дорон? — спросил Охана, казалось, пропустив последние слова мимо ушей.  — Узнать, кого ты уже успел угробить за последнее время.  — И скольких же ты назвал?  — Мне жить ещё не надоело, — буркнул Мирон, — и давай вернёмся к нашему основному вопросу. Хочешь убрать Озери — пожалуйста. Но Гурина оставь в покое.  — И чем же тот заслужил такое бережное к себе отношение, Шахар? Небось в жопу трахались под носом у Уды? — спросил Охана с лёгкой усмешкой. Мирон и ухом не повел: будь у того серьёзные подозрения, тон разговора был бы сейчас совсем иным.  — Он столько раз мне за последний год жизнь спасал, что если я не попробую спасти его, то окажусь самым последним мудаком, — ответил он так искренне, как только мог, — вряд ли даже в преступном мире такое могут понять и простить. Я и так уже стал практически убийцей, Сами. Хотя бы подлеца из меня не делай. Охана вздохнул:  — Знаешь, Мирон, если бы я думал и поступал так же, как ты, меня бы уже давно в живых не было. Если бы Уда жалел каждого, кто ему когда-либо помог, он не дожил бы даже до женитьбы с твоей матерью. В нашем бизнесе великодушие не работает, и долго ты не протянешь, если этого не поймёшь. Ну да ладно. Положим. Только что же ты мне можешь предложить за своего кореша? Ты не авторитет, веса пока что в нашем деле не набрал. Работать — и так на меня работаешь, но для того, чтобы за него вписаться, этого недостаточно. Что ещё? Мирон молчал. Что ответить, он не знал. Да, прав был Надав, и сам Охана тоже — он давно и со всеми потрохами принадлежал мафии. Его как какого-то нибудь раба, передали из рук в руки — к точнее, из лап Уды в когти его племянника. Просто потому, что так удобнее вести дела: как ни крути, Уда считал Мирона «своим», успел убедиться в его честности и компетентности — а что тот не хочет связывать себя до конца жизни с криминальным миром — это отчима, к сожалению, никогда не волновало. Внезапно он почувствовал отвращение — к этому роскошному, но опостылевшему кабинету, к Сами, к покойному Уде. Век бы вас не видеть, и денег ваших, и ваших «милостей», после которых ещё тысячу лет не расплатиться, подумал с бессильной злостью.  — Четыре миллиона шекелей, — сказал он наконец сухо, — всё наследство Уды. Более чем достаточно за отставного легавого, не находишь?  — Звучит заманчиво, — проговорил Охана задумчиво, — четыре миллиона… не бог весть какое богатство. Не передумаешь? Мирон отрицательно качнул головой. Больше всего ему хотелось в этот момент засунуть все четыре миллиона в задницу Оханы. Наличными. — Что ж, смотри не пожалей об этом решении, — начал тот, но тут его айфон на столе внезапно начал бравурно играть «Цветок в моем саду» Зоара Аргова*.  — Погоди, — пробормотал Охана, беря трубку, и сказал в нее уже совсем другим тоном:  — Я скоро выезжаю, Любушка. Что-то слу… В трубке что-то низко пророкотало — даже отсюда Мирон понял, что голос принадлежит отнюдь не Любе и невольно напрягся. Лицо Оханы окаменело. Он молча слушал, потом спросил коротко и как-то мертвенно:  — Где она? Мирон навострил уши, тщетно пытаясь расслышать вторую часть беседы, чтобы узнать, что же произошло. По лицу Оханы было ясно, что ничего хорошего.  — Дай мне поговорить с ней, — приказал тот, перекладывая телефон к другому уху. — Люба? — сказал тихо, — всё в порядке. Я скоро приеду за тобой, не пл… Всё в порядке, поняла? Не плачь. Я скоро буду. Давай, дождись меня. Пауза. Трубка снова зарокотала.  — Я тебя понял, — сказал Охана холодно, внимательно выслушав до конца, — я буду там. И я убью тебя, ебаный психопат, убью и повешу тебя за яйца на ближайшем апельсиновом дереве. Жди и готовься к смерти. Он отключил телефон, поднял взгляд на напряжённого Мирона.  — Озери звонил, — уронил он, — это ты ему донёс про Любу?  — Нет, — ответил Мирон честно, — где она? Что он с ней сделал? Охана не отвел от него тяжелого, как у тигра-людоеда, взгляда:  — Смотри на меня, Шахар. Что ты рассказал ему о Любе? Попробуешь врать — сдохнешь, как только я выпущу мозги твоему куратору.  — Он не мой куратор, и о Любе даже речи не шло, — ответил Мирон, глядя тому прямо в глаза, — если он узнал от кого-то, а не выследил вас сам, то уж точно не от меня. Хотя, мне кажется, он вас где-то видел — не очень-то надёжно ты ее прятал. Охана смотрел так, словно в кресле вместо Мирона находилась большая куча дерьма.  — Думаешь, я тебе поверю? — сказал он презрительно — Любу я нигде не светил, можешь быть уверен, так что точно крыса донесла — а кто ещё может ею быть, кроме тебя? И не смотри на меня взглядом оскорбленной невинности — я уже давно понял, что ты умеешь врать с самым честным лицом. Сейчас ты поедешь со мной, и мы устроим с твоим куратором прямо на месте очную ставку. А потом ты сдохнешь вместе с ним. Очень медленно и мучительно, это я тебе обещаю. Прежде чем Мирон успел что-то ответить, Охана нажал на какую-то кнопку на широком пульте на столе. Почти сразу же в кабинет зашли трое амбалов, по сравнению с которыми обычные охранники Мирона, Ицик и Ави, выглядели весьма бледно. Охана отрывисто отдал распоряжения, а потом указал на Мирона:  — Этот поедет с нами. За него отвечаете головой, но если попробует сбежать или хитрить, стреляйте сразу же в голову на поражение. Понятно?  — Понятно, — отозвался один из них, видимо, старший по иерархии.  — Тогда ялла, за мной, — бросил Сами и первым направился к выходу. В машине Охана сел спереди, возле водителя. Мирона посадили на заднем сидении посередине, зажав по бокам так, что он почти не мог пошевельнуться. Из города они выехали почти сразу же и направились в сторону Шфелы**, туда, где раскинулись последние остатки некогда необъятных в этом регионе апельсиновых пардесов***. Все молчали. Водитель — один из троих амбалов — время от времени сверялся с навигатором и что-то вполголоса спрашивал у Оханы. Тот еле отвечал, думая о чем-то своем. Мирон смотрел прямо перед собой и не думал ни о чем. Точнее, ни о чём путном. Ещё утром он и представить себе не мог, что этот день окажется последним в его жизни. Вряд ли Охана смилостивится над ним, если уж вбил себе в голову, что Мирон виновен в похищении девушки. Дорон уж точно не станет его разубеждать — а у Сами в таких делах слова редко расходятся с делом. Ещё утром он наслаждался прекрасным сексом, а сейчас… наверное, не стоило относиться к тому разу как к последнему. Вот и накаркал, называется. По идее, ему следовало сейчас биться в панике и истерить — потому что было абсолютно ясно, что часы его сочтены. Но вместо этого на Мирона напала полная апатия. Он смотрел на заходящее впереди солнце, и думал о том, что и закат видит сегодня, скорее всего, в последний раз. Телефон в кармане его брюк внезапно завибрировал, но вытащить его оттуда не представлялось возможным. Охранники даже бровью не повели. Телефон завибрировал снова, отчаянно жужжа на весь молчащий салон. Замолк, и через несколько секунд зажужжал опять.  — Янив, проверь, кто это, — бросил Охана через плечо. Охранник справа бесцеремонно засунул руку в мироновский карман и выудил жужжащий телефон.  — Какой-то Илай, — доложил он, — ещё один легавый?  — Не отвечай, — сказал Охана жёстко, — просто один гондон, ничего важного. Звонок оборвался.  — Дай его сюда, — сказал Охана — есть у меня подозрение, что скоро начнут названивать и легавые. Есть у меня, что им сказать про их крысеныша. Телефон в его руках издал последнее короткое жужжание и наконец затих.  — Настойчивый твой друг, — заметил Охана, посмотрев на экран, — теперь ещё и голосовые сообщения посылает. Послушаем? Вопрос был, очевидно, риторическим, и Мирон не посчитал нужным удостоить его ответом. Кроме того, если Илай так упорно названивал, точно случилось что-то неприятное. Неужели опять срыв? Черт, как же он не вовремя…  — Мирон, — раздался из динамика встревоженный голос друга, — позвони мне как только сможешь. Я, кажется, изрядно облажался, но не уверен… Пауза — видимо, Илай собирался с духом, чтобы выложить дурные новости.  — В общем, я говорил утром с одним типом из полиции, ты его вроде знаешь? Озери, Дорон Озери. Мирон закрыл глаза. Заткнись, идиот, молил он мысленно Илая. Заткнись, не рой себе могилу. Хотя чего там — сообщение уже отправлено. Теперь разве что батарейка чудом сдохнет. — …и я, идиот, сболтнул ему про Любу, — неумолимо вещал телефон. — Проблема в том, что уже пятый час, а она не вернулась с перерыва. Оставила на столе свой шоколад и чай и ушла, а теперь не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Так что… я не знаю, что происходит, но если ты в этом как-то замешан — позвони мне. Пожалуйста. Пауза.  — Ладно. Пока. В салоне наступила гробовая тишина. Мирон осознал, что изо всех сил вцепился в собственные колени, что ладони у него ледяные и липкие от пота — да что там, он весь взмок, и теперь майка под курткой неприятно холодила спину.  — Я не собираюсь сейчас разбираться с этим, Шахар, — сказал Охана глухо, — но если с моей девушкой что-то случится, умрёте вы все. Мирон промолчал — и в настоящий момент это было самым разумным решением.