Бухгалтер

Глава 64 Камера оказалась куда меньше, чем ожидал Мирон, да и камерой это можно было назвать с натяжкой. Обычная израильская комната с побелкой на стенах и пёстрым плиточным полом, только без окон. Свет шёл от плафона, надёжно утопленного и запаянного в стену. Видать, чтобы узники не резали себе вены стеклом лампы раньше положенного им срока. Ещё в комнате имелись старый оранжевый диван, уродливый лакированный стол и большой фиолетовый пуф в углу. Наверное, сюда когда-то давно снесли самую страшненькую мебель со всего дома, устроив обитателям комнаты — бывшим, настоящим и будущим — персональный ад в стиле ретро. А на пуфе в какой-то совершенно несуразной позе полулежал-полусидел виновник всего случившегося. Мирон какое-то время смотрел не него не двигаясь и почти не дыша, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Илай спал, подложив руку под голову. Дышал размеренно и спокойно, словно не подозревал, какая опасность над ним нависла. Лицо его казалось безмятежным, усталым и очень молодым. В первый раз в жизни Мирон поймал себя на мысли о том, до чего красив его друг. Он, разумеется, и раньше понимал, что Илай весьма привлекателен — чего стоило одно только внимание противоположного пола вне зависимости от того, где они оказывались. Но сейчас красота эта сама бросалась в глаза. Обрамлённая уродливым интерьером, она казалась почти вызывающей. Мирон на негнущихся ногах приблизился к спящему. Опустился на колени, и какое-то время слушал тихое и чистое дыхание. Ему не хотелось будить друга, и он старался не касаться того и не шуметь. Сон Илая был чуток — или же взгляд Мирона слишком тяжел? Он вздохнул, пошевелился, приоткрыл глаза — тёмно-синие, затуманенные сном. — Мир? — пробормотал сонно, а потом резко поднялся на локте. — Что ты здесь делаешь?.. — тревожно сказал он. — Почему ты… Господи, они и до тебя добрались? И Илай принялся судорожно его ощупывать и тормошить, словно стремился убедиться, что Мирон и правда здесь — во плоти и крови. Потом резко отстранился. — Как ты здесь оказался? — спросил он требовательно. — Это я тебя должен спросить, — сказал Мирон, не желая касаться скользкой темы, — как ты здесь оказался, Кремер? Я заехал за тобой вчера вечером, тебя не застал, но понял, что ты собрался драпать из страны. Времени у тебя на это имелось предостаточно. Так почему ты сейчас тут, а не в каком-нибудь Амстердаме? Илай криво улыбнулся: — Собирался, да, как видишь, не дособирался. Точнее, сначала я как раз поехал в аэропорт, и перед шлагбаумом на третий терминал вдруг сообразил, каким образом смогу провести тебя через границу с Синаем, даже если ты невыездной. А оттуда — хоть на край света. Развернулся и поехал к тебе — потому как кое-кто вчера весь вечер не отвечал на телефоны… — Погоди, что там насчёт границы с Синаем? — перебил его претензии Мирон. — Ты можешь… мог меня перевести через границу? — Если бы переходил с тобой вместе в качестве сопровождающего — мог бы. А как — военная тайна, — усмехнулся Илай. — Да только сообразил я это, жаль, слишком поздно. Отправился обратно за тобой, и у тебя на хате меня взял на мушку Ави, или как его там. Так что же, всё это время у нас имелся выход, подумал Мирон тупо. И почему мне раньше не пришло в голову, что с классификацией Илая в армейском резерве и не такое возможно. Они повсюду опоздали вчера — он и Илай. Мирон — тщетно пытаясь убедить предателя-Гурина помочь ему, хотя понятно было и ежу, что эта мразь ради Кремера не шевельнёт и пальцем. Илай — купаясь в жалости к самому себе, в своих страданиях, не желая даже слушать о побеге, пока не стало слишком поздно. Что стоило им подумать о путях к отступлению хоть немного раньше?! Илай чутко заметил перемену в его настроении. Виновато улыбнулся, как всегда, когда в чём-то косячил: — Прости, Мир. Я и правда пытался тебе прозвониться, но у тебя был отключен телефон. Если я мог бы что-то изменить… Мирон слабо улыбнулся ему в ответ. Молча похлопал по колену: «неважно, проехали». Теперь и правда уже было неважно. Это, наверное, судьба, а мы с Илаем — Элихореф и Ахия, подумал он с грустью.* Бежали от смерти, бежали — каждый в меру своих сил, а встретились с ней именно там, где она нас ждала. — Знаешь, — вдруг сказал Илай, — а я ведь не собирался изначально никуда уезжать. Когда ты мне рассказал об Охане… Я даже обрадовался, представляешь? Подумал, что наконец кто-то поможет мне сдохнуть. — Представляю, — ответил Мирон со вздохом, — что-то в этом роде я ожидал от тебя. Если честно, даже удивился, когда тебя не оказалось дома. Что же заставило тебя передумать? Илай замялся, вздохнул: — Я… Только не смейся, ладно? Я понял, что теперь, когда у тебя родился ребёнок, я тебе стану просто н-не нужен. Моя кончина пройдёт для тебя незаметно в хлопотах между сменой подгузников и заказом зала для брит-милы. И я решил уехать. Посылать тебе открытки раз в год из экзотических мест… в общем, жить тебе назло. Я идиот, да, Мир? — Это девочка, — сказал Мирон. — А подгузники там и без меня есть кому менять. — Ну, — Илай пожал плечами, — по крайней мере, я теперь знаю пол ребёнка. Не зря остался. Мирон рассмеялся, хотя куда больше ему хотелось в этот момент зарыдать. — Точно, — согласился он, — дело того стоило. Илай тоже ухмыльнулся. Наверное, выложив то, что лежало на сердце, почувствовал себя лучше. — Кроме того, — сказал он повеселевшим голосом, — если бы твой Охана хотел бы меня убить, то давно уже бы это сделал. А пока мне даже завтрак принесли с утра. Правда, еда в горло не полезла, но по факту — звучит неплохо. Потенциальные трупы никто не кормит. Так что может и прорвёмся, да, Мир? Мирон опустил взгляд. Смотреть на Илая он в эту минуту был не в состоянии, как и сказать что-то, не выдав при этом всей правды. Илая это молчание, похоже, насторожило. Он наклонился и заглянул Мирону в лицо, присматриваясь внимательнее. — Ты в порядке? — спросил обеспокоенно. — Выглядишь так, словно тебя всю ночь пытали. Чёрт, что с твоими руками, Мир?.. — Меня всю ночь пытали, — с нервным смешком ответил Мирон. — Чёртов Охана, — пробормотал Илай, осторожно проводя пальцами по забинтованной руке Мирона. Точь-в-точь как совсем недавно это сделал Вакнин, но только это прикосновение не вызвало ни отвращения, ни отторжения. — хотел бы я сам до него добраться и душу из него ногами выбить… — Это не Охана, — сказал Мирон, понимая, что этим признанием открывает ящик Пандоры, — это… неважно, кто. Главное, что я сумел выбраться и прийти. Давай ты лучше… Но Илай не собирался переходить на другую тему, почуяв запах жареного. — Что ты имеешь ввиду под «сумел прийти»? — спросил он резко. — Где же ты был до этого, разве тебя, как и меня, не схватили люди Оханы? Мирон медлил. Насколько же легче было бы соврать. До последнего держать Илая в неведении, только бы не увидеть в глазах друга страшное понимание, в качестве кого он явился к нему сюда сегодня. — Посмотри мне в глаза, Мирон, — сказал Илай. Таким тоном он ещё не говорил с Мироном никогда. Этот тон предназначался для дуралеев и бездельников вроде Ариэль или какого-нибудь подрядчика-хапера, а вовсе не для лучшего друга. Я не могу рассказать ему всё сейчас, подумал Мирон трусливо. Пусть ещё хоть какое-то время он ничего не знает. Перед смертью он меня обязательно возненавидит — но пусть хотя бы ещё минут десять всё между нами будет как раньше. На миг он пожалел, что Ави не дал ему пистолет заранее. Убить Илая, когда тот безмятежно спал, сейчас казалось куда легче, чем рассказать тому всю неприглядную правду. Он поднял взгляд, встретился с синими глазами — сейчас холодными, как льдинки. Чёртов Илай — противоречивый, вспыльчивый, депрессивный, чуточку самовлюблённый, но слишком, слишком чуткий ко лжи, особенно когда она исходила от Мирона. — Я… — голос дрогнул, — Охана мне приказал явиться под страхом твоей смерти. И я пришёл. Таков был уговор. — Ты спятил? — ахнул Илай, мгновенно оттаивая. — Какого чёрта ты на такое согласился, дурень?! Он всё-таки соврал. И Илай, похоже, даже поверил. А дальше станет только хуже. — Давай не будем об этом сейчас, ладно? — сказал просительно. — Я… я просто рад, что могу тебя снова увидеть. Несмотря ни на что. Илай испытующе посмотрел ему в глаза. Скорее всего, всё же не полностью поверил, а может, и понял кое-что. Кивнул, а потом притянул к себе и неожиданно крепко обнял. — Всё будет хорошо, — пробормотал он Мирону в ухо, — что-нибудь придумаем, Мир. Не могу сказать, что рад тебя увидеть при таких обстоятельствах. Но хорошо, что ты жив и невредим. Не слишком невредим, подумал Мирон, скривившись в объятиях друга от боли, но высвободиться не попытался. Обнял Илая в ответ, и на некоторое время они так и замерли в этой позе, отдавая и принимая друг от друга взаимную нежность, тоску и тепло. — Хочешь, перейдём на диван? — спросил Илай чуть позже. — Там всё-таки больше места. Мирон с сомнением посмотрел на оранжевый катафалк. Интересно, как он вообще оказался в этом доме. Уда всегда очень щепетильно относился к предметам интерьера. — Конечно, перейдём, — сказал вслух. Он готов был исполнять любые просьбы Илая — и это было меньшим, что он мог бы сделать для друга сейчас. Диван оказался неожиданно удобным, а объятия Илая были такими уютными и родными, что он как-то весь угрелся, расслабился, даже тело почти перестало болеть. Тот осторожно водил губами по его щеке, невесомо целовал где-то между ухом и шеей. В иное время Мирон не позволил бы себе так рисковать — за ними могли наблюдать по скрытым камерам или же даже через дверной глазок. С большой вероятностью Охана сейчас и наблюдал на каком-нибудь экране — скорее всего, с выражением брезгливости и презрения. Но сейчас ему было плевать. — Даже не мечтал, что смогу снова когда-нибудь вот так обнять тебя, — тихо сказал Илай. Мирон молча притянул его ещё поближе. Позволил чужому языку вторгнуться себе в рот, отдаваясь этим действиям без оглядки, без лишних мыслей. Наверное, впервые в жизни он признался себе, что по-настоящему, всей душой, любит Илая. А в качестве кого — друга, брата, любовника — это уже было совершенно неважно. Дыхание Илая сбилось — тот осторожно положил руку Мирону на грудь, словно уговаривая улечься, исподволь подминая под себя. Они, впрочем, не раздевались, понимая, что в данных условиях это было бы весьма неразумно. Даже почти невинные их действия в их положении граничили с безумием — но в эту минуту Мирон был готов ради Илая на любое безумие. Губами он опять нашёл чужие горячие губы, раскрыл их, надеясь, что сможет передать через поцелуй всё, что никогда не был способен выразить словами: горечь, привязанность, вину, благодарность. Любовь. Наверное, Илай понял. По крайней мере, Мирону хотелось бы, чтобы так оно было. Они незаметно для себя задремали — или же только Мирон дремал, а Илай просто лежал рядом, стараясь лишний раз не двигаться? Во сне всё было хорошо. Во сне был «Магеллан», весёлый Илай с кружкой кофе в руке, вечный щебет Ариэль и Любы — как же эта парочка обожает сплетничать, господи! Мирон перебирал бумаги, пытался найти какой-то чек за прошедший месяц. Не находил, и искал снова — по всем папкам и кляссерам. Сердился на Илая — вечно тот наводит беспорядок! На заднем плане сознания копошился и таился жуткий, липкий ужас. Он помнил о происходящем — но старательно отгонял от себя отголоски реальности. Здесь и сейчас все было хорошо. И самой большой его проблемой был поиск этого долбаного чека. Кажется, дверь в камеру открылась и снова закрылась. В камеру проник неожиданный, никак не вяжущийся с ней аромат горячей свежей пиццы. — Лежи, я принесу, — сонно проговорил тоже проснувшийся Илай. С трудом поднялся — всё-таки им было не по двадцать и даже не по тридцать лет, чтобы без последствий спать вдвоём на узком «гостевом» диване. — «Доминос», — сказал он, наклоняясь к коробке, чтобы её открыть. — Круто, с доставкой в казематы и на халяву. Открыл коробку — и замер, словно привидение увидел. Мирон тоже поднялся, приблизился, уже подозревая, что увидит. И не ошибся. В коробке дымилась огромная пицца, щедро заполненная сыром, грибами, прошутто и маслинами. И ещё прямо на ней чернел в один тон с маслинами блестящий и опасный, как чёрная мамба, «Магнум». Илай обернулся к Мирону. Несмотря на яркий свет лампы на потолке, зрачки его расширились, и синие глаза теперь казались почти чёрными. — Смотри, — проговорил он, протягивая какую-то бумажку. Это оказалась записка, начертанная рукой Оханы. Всего несколько слов. «У тебя один час. Время пошло.» Мирон смял записку в мгновенно взмокшей ладони. Горло сдавило, в ушах нестерпимо зазвенело от намечающейся паники. — Ты не слишком удивлен, — произнёс Илай спокойно. — Не хочешь мне наконец кое-что рассказать? Мирон облизнул губы. Наверное, подумал он, Охана наблюдает в этот момент за нами через скрытую камеру и визжит от счастливой радости. Вот она — кульминация его мести. — Ты спрашивал, зачем я явился сюда сегодня, — сказал он бесцветным голосом. — У нас был уговор с Оханой. Ты должен умереть в любом случае. Но по уговору либо я убиваю тебя быстро и безболезненно, либо он, — Мирон вспомнил обманчиво-благодушный вид Лугасси, бросил быстрый взгляд на Илая, и закончил с трудом, — долго, и… И палач уже здесь, пьёт кофе наверху. Илай шумно выдохнул. Чёрный пистолет блестел от конденсата пара, поднимающегося от пиццы. Сквозь одуряющий аромат сыра, грибов и соуса пробивался липкий и страшный запах оружейного масла. Самый жуткий запах на свете — Мирон ненавидел его ещё с той проклятой ночи в армейской оружейной. — Почему же ты молчал до сих пор? — мягко спросил Илай. — А ты мог бы?.. — Мирон запнулся. Илай помедлил. Покачал головой. — Нет, — сказал тихо, — не мог бы. Я, наверное, совсем бы не пришёл. А потом вдруг привлёк Мирона к себе, поцеловал в лоб. Внимательно взглянул в глаза — словно в самую душу. — Спасибо, Мир, — шепнул он, — спасибо, что ты здесь. Не говори ничего, ладно? Не надо оправданий, ты всё сделал правильно. И давай наконец ужинать. Я люблю есть пиццу горячей. И они поужинали. Точнее, ужинал только Илай. Для приговоренного к смерти у него оказался превосходный аппетит. Он с удовольствием умял свою порцию, угостившись даже треугольником с половины друга. Сам Мирон к своей порции даже не прикоснулся, лишь молча наблюдал. Сколько раз за последние пятнадцать лет они сидели так — рядом, на одном диване, с дымящейся пиццей на столе? Правда, обычно при этом смотрели на экран с очередным футбольным матчем, а не на чёрный пистолет. И заказ им делал не спятивший от горя и жажды мести психопат. Происходящее казалось Мирону какой-то безумной пьесой. Время утекало сквозь пальцы. Когда выйдет срок, ему придётся в первый раз в своей жизни своими руками убить человека — самого близкого человека в его жизни. — Давай попробуем отбиться от них, — сказал он, когда молчание стало невыносимым, — у нас есть один патрон. Я застрелю того, кто явится за тобой, а потом… Илай усмехнулся, вытирая губы салфеткой: — Это не болливудский боевик, Мирон. Ты всерьёз думаешь, что при помощи одного патрона сумеешь победить целую армию головорезов? Они все здесь вооружены, я успел в этом убедиться, пока меня сюда вели. И они поймут, что ты что-то задумал, если этот патрон через час останется неиспользованным по назначению. Положим, убьёшь одного. Нас обоих положат следующим же ходом — и сказке конец. А смысл? Пистолет тускло блестел на опустевшей наполовину картонке, разделённой треугольниками соусных полосок. Мирон незаметно от Илая посмотрел на часы на руке. Полчаса прошло, и ещё столько же осталось. Через полчаса сюда зайдёт Арик Лугасси. И уже ничто не сможет остановить план «Б» Сами Оханы. Мирон испытал его «талант» на своей шкуре, хоть и в весьма облегчённом варианте — и не желал подобного даже клятому врагу. Он поднял с картонки «Магнум». Напряг память, вспоминая, как правильно взводить курок. В последний раз он держал оружие, целясь в Охану. И как много бы он отдал, будь у него возможность прицелиться в того вновь. Уда оказался прав — милосердию не место в их мире. Илай наблюдал за ним. Без страха, без напряжения. Мирон поднял на него взгляд. Какие всё-таки необычные глаза у Илая, подумал он невольно. И осознал, что именно ему предстоит очень скоро собственными руками погасить в этих прекрасных глазах жизнь — навсегда. Бесповоротно и жестоко уничтожить этот шедевр, это умное и по-настоящему красивое лицо. Стереть с лица земли последнего живого члена семьи Кремеров — как будто недостаточно того, что в смерти и старшего поколения этой семьи отчасти виноват тоже он. Он почти уронил пистолет обратно в коробку. Спрятал лицо в ладонях. Малодушно подумал, что лучше бы остался в лапах Рауля Вакнина — ни одна телесная пытка не могла сравниться с мукой этих страшных минут. — Мирон, — сказал Илай мягко и спокойно, — мы оба знаем, что ты не сможешь этого сделать. И не должен этого делать. Он наклонился и осторожно забрал пистолет из коробки. В его руках тот выглядел естественно и нестрашно. Илай не боялся этого чёрного куска железа, хотя именно ему предстояло стать его жертвой. — Я сделаю это сам, — сказал он, казалось, любуясь несущим в себе смерть орудием. — Не думаю, что Охана станет сильно возражать. Мирон понимал, что, сбросив эту непосильную ношу на плечи друга. выглядит последним подонком и трусом. И всё же вместе с чувством вины его затопило невыразимое облегчение. Илай ведь сам предложил. Он ведь и сам давно собирался. Более пятнадцати лет Мирон вытаскивал его из лап смерти — так неужели это так уж подло — сейчас выбрать простое бездействие? И он молчал. — Смотреть хочешь или как? — спросил Илай с вымученной усмешкой. — Как скажешь, так и будет, — ответил Мирон хрипло. Илай вздохнул. — По ходу разберёмся. Только… Дай мне немного времени, ладно? — Ладно, — пробормотал Мирон, стараясь не смотреть на циферблат часов. Но его собственное тело, казалось, само отсчитывало секунды. Секунды превращались в минуты, а Илай все так же сидел неподвижно, словно загипнотизированный чёрным металлом. Мирон тоже не шевелился. Ему хотелось кричать: ну чего же ты ждёшь, скоро станет слишком поздно! И одновременно умолять Илая не делать этого. Наконец Илай разлепил сухие губы. — Отвернись, — сказал тихо. Мирона не надо было уговаривать. Он с трудом поднялся с пола и отошёл к самой дальней стене. Опёрся об неё лбом, закрыл глаза, готовясь в любую секунду вздрогнуть от оглушительного звука выстрела. Ждал и считал собственные вдохи и выдохи. И презирал себя за это. За поспешное согласие. За повернутую к другу спину. За бесконечную трусость. Сзади послышался шорох и тихий вздох. — Мирон, — позвал Илай. Он сидел на полу в той же самой позе, что и раньше. Пистолет безвольно свисал из руки дулом вниз. Илай поднял на Мирона глаза, попытался улыбнуться, но у него не вышло. — Я не могу, — сказал он негромко, — оказывается, я жуткий трус. Всю жизнь думал, что смогу, но… Его голос дрогнул и сорвался. Мирон медленно подошёл к нему. Сейчас ему казалось, что никогда не было ничего, кроме этой камеры, этой пустой коробки от пиццы, этого пистолета. Вся прошлая жизнь была сном. А реальность всегда находилась здесь, отражаясь в чёрном металле. Он опустился на колени перед Илаем. Взял его лицо в свои ладони, мягко накрыл колючие из-за сухой кожи губы губами. Поцеловал горячий и влажный от пота лоб. Это был не поцелуй — просто прощальное касание. Потом отстранился, осторожно забирая у Илая пистолет. Илай опустил свою ладонь поверх его собственной — словно подбадривая. Или наоборот, исподволь пытаясь остановить неизбежное. Мирон ощущал трепет живой плоти на своей руке. Гладкость и твёрдость нагретого, скользкого от пота металла. Горячее дыхание Илая на своей щеке. Голова его чуть закружилась. Он медленно потянул пистолет вверх — неотрывно глядя Илаю в невозможно синие глаза. Как же поздно, подумал он. Как же поздно я всё понял. — Тебе тоже сейчас очень страшно? — прошептал Илай, голос его срывался от еле сдерживаемых слёз. Он сцепил руки на коленях — как ребёнок в ожидании жестокого наказания. — Да, — выдохнул Мирон. — Это просто страшный сон, — Илай моргнул, и по щеке его потекли слезы, — скажи, что это просто страшный сон, Мир. Что это не по-настоящему. — Закрой глаза, Илай, — прошептал Мирон, — так будет легче и мне и тебе. Илай покорно прикрыл глаза. Лицо его было залито слезами — но всё так же невыразимо красиво. Чёрное дуло тесно и интимно прижалось ко лбу Кремера, словно издеваясь над недавним последним поцелуем. — Погоди, — прошептал Илай. Ладонь его вновь опустилась поверх руки Мирона, держащей пистолет. — Я скажу, когда, — сказал Илай, и голос его дрожал. Мирон почувствовал, как его и самого охватывает дрожь от невыразимого ужаса происходящего, и изо всех сил стиснул зубы. Пистолет в его руке ходил ходуном — Илай наверняка чувствовал это. Господи, подумал он смятенно. Пятнадцать лет я оттаскивал его от края смерти. И теперь я же должен столкнуть его туда, за край?! Не слишком ли много ты требуешь от меня? Они замерли, словно прислушиваясь к последним секундам Илая в этом мире. Тик-так, слышал Мирон безжалостный стрекот своих часов. Тик-так. В висках бухала кровь, тоже безотчетно отсчитывая последние минуты данного им часа. — Мирон, — прошептал Илай. Он больше не дрожал, глаза его были открыты, и он смотрел с невыразимой нежностью — жаль, что Мирон никогда раньше по-настоящему не замечал того выражения, с каким Илай смотрел на него эти годы. А потом тот улыбнулся спокойно и как-то отрешённо, словно уже перестал быть частью этого мира. И нажал на спусковой крючок — одновременно с Мироном.