Дочь Императора

Осенний дождь крупными каплями звонко стучит в стекло. Император ведёт рукой, зажигая свечи в покоях. Опускается на пустую кровать. От ладони по холодным простыням разливается тепло. Он устало закрывает глаза. Вспоминает, как грел постель шестнадцать лет назад. Для женщины, которая стала матерью двух его детей. Амелия так на неё похожа… Он много часов провёл в беседах с Чистейшим о милосердии Дарителя. О том, есть ли это милосердие вообще. Разве это милосердно — забирать любимого человека? Разве справедливо лишать детей матери? Любящей, заботливой, искренней… Престолу нужен был наследник, но Амадею не было до этого никакого дела — браком занималась его мать. Новая помолвка была назначена даже быстрее, чем расторгнута предыдущая. Когда он впервые увидел Элену, она его совершенно не впечатлила. Обычная аристократка, ухоженная, воспитанная, хорошо одетая. Красивая? Да нет. Очаровательная? Не особенно. Но когда они впервые остались наедине и разговорились, Император влюбился без памяти. Родилась Амелия. Амадей в дочери души не чаял, но Элена тревожилась, что не подарила мужу наследника. Два года они пытались зачать ещё одного ребёнка, дважды у Элены случались выкидыши. А на третий год она родила Людовика. И умерла. Амадей тяжело вздыхает, бездумно водя ладонями по пустой постели вокруг себя. Если бы не Чистейший, он бы, наверное, потерял рассудок. Или возненавидел бы сына. Как Рик умудряется всегда оказаться рядом в нужный момент и найти подходящие слова? Всё-таки не просто так его избрали главой Ордена ещё на десять лет. В двери стучат. Никого, кроме детей, ближайших советников или Великого, стража бы не пропустила. Риккард не приходит без предупреждения — всегда высылает сферу связи. Значит, либо советники, либо дети. Значит, либо что-то случилось, либо… что-то случилось. Дети не стеснялись прийти к отцу ни с ночными кошмарами, ни с дневными разочарованиями или обидами. И Амадей всегда старался поддержать — как умел, как мог. Амадей ведёт рукой, надеясь, что стучавший в дверь предусмотрительно отойдёт. На пороге, нервно прижимая руки к груди, стоит дочь. Растрёпанная, встревоженная, заплаканная. — Ами? Что случилось? — подскакивает Император. Она входит в покои, глядя на отца испуганно и недоверчиво. Будто сделала что-то такое, чего он никогда не простит. — Что случилось? — тревожно повторяет он. — Я решила, — глухим, севшим голосом отвечает дочь. — Простите, отец, я знаю, что это вас разочарует. Но я… Она смотрит в пол, ёжится, кутаясь в шерстяную шаль, смешно морщит носик, будто ей отвратительно то, что она должна произнести. Потом вдруг вскидывает голову. — Я хочу стать послушницей в Ордене, — во взгляде столько твёрдости и упрямства, что Мод мимолётно узнаёт в дочери себя. — Ты с ума сошла? — Нет, отец. Я долго всё обдумывала и взвешивала. Я не хочу быть чьей-то женой, не хочу вынашивать кому-то наследников. Не хочу… — вцепляется кулачками в шаль, выдавливает: — рожать. Я хочу служить Дарителю. Амадей закрывает лицо руками. Это всё его вина. Он был так сконцентрирован на своей скорби, что не уделил достаточно внимания дочери. Думал, она маленькая и ничего не понимает. Всё она понимала… Или со временем поняла. — Мне не нужно ваше позволение, отец. Я всё равно это сделаю. Я буду счастлива получить благословение. Но позволение мне не нужно. Запретить. Отчитать, чтобы даже думать об этом не смела. Пригрозить наказанием, арестом, чем угодно. Удержать. — Ами, это решение на всю жизнь, — с трудом выдавливает Император. — Да, отец. На мою жизнь. Она смотрит твёрдо, не отводит взгляд. Амадею так хочется сжать её в объятиях, спрятать от всего мира, никому не отдавать, никуда не отпускать. Но он только разводит руками. — Завтра, когда Чистейший приедет на Совет, я обсужу это с ним, отец. Доброй ночи. Чистейший… Так вот в чём дело. Вот в ком дело. Вот кто виноват. Не Амадей, нет. Проклятый Риккард, вечно сующий нос не в своё дело. — Амелия! Стой! Погоди. Это из-за отца Риккарда? Он… Я знаю, он всегда тебе нравился… Он умеет быть очаровательным и убедительным, но… — Но он не имеет к этому никакого отношения. Простите, отец, — она вытирает слёзы и уходит. *** — Ты задурил ей голову! Это твоя вина, Рик! Тебе недостаточно того, что весь чёртов Финар тебе поклоняется, будто божеству! Тебе надо было и мою дочь в свои сети затянуть! Ты помешан на себе и своей власти! Нужно было держать тебя подальше от семьи! — орёт Амадей спустя час, когда в его покоях появляется встревоженный Чистейший. Риккард выглядит совсем не так, как во время официальных своих визитов во дворец. Растрёпанный, в обычной одежде, даже без серебристой рясы — поверх рубашки накинут плащ. Спешил, обеспокоенный: сфера связи требовала немедленно явиться к Императору. Он стоит у дверей и хмуро слушает тираду Амадея, скрестив руки на груди. — Я не знаю, как ты это делаешь! К каким Духам ты за этим обращаешься, какой магией пользуешься! Мне плевать! Но ты её не получишь, ясно? Я ей не позволю! — Ты не можешь ей запретить, — тихо и очень холодно замечает Риккард. — Я ЕЁ ОТЕЦ! — Амадей. Это решение твоей дочери. Ей с ним жить, ей за него отвечать. Не уподобляйся человеку, который когда-то решал за тебя. — МЕЖДУ НАМИ НЕТ НИЧЕГО ОБЩЕГО! В стену летит кувшин с вином, с вечера оставленный на столе. Риккард красноречиво вскидывает брови, и за это его очень хочется ударить. Амадей не знает, почему сдерживается. — Я не он. — Ты не он, — спокойно подтверждает Риккард. — Вот и не уподобляйся. Амадей, я не говорил твоим детям ничего такого, чего не говорил бы тебе. Да, мы беседовали о Дарителе и о Даре, о том, зачем нужен Орден, и о том, почему важно не осквернять Сферу. Но я никогда не призывал никого из них присоединиться к Ордену, хотя у обоих есть Дар Избавителей. Решение Амелии принадлежит исключительно ей. И я одновременно сочувствую тебе и горд тем, что принцесса изъявила желание стать послушницей в Ордене. — Она в тебя влюблена, — глухо рычит Амадей. Фраза формулируется сама, хотя раньше он не позволял себе об этом думать. Видел, давно видел. В том, как дочь ловит взгляды и слова Чистейшего, в том, как прихорашивается к каждому его приезду и неизменно оказывается где-то поблизости. В том, как она о нём говорит. Видел, но не придавал значения. Зря. — Я в этом не виноват, — Риккард грустно выгибает брови, поджимает губы. — Никто не виноват. Мне жаль, что её чувства не будут взаимны. — Ты вообще понял, что я только что сказал, фанатик ты религиозный?! Она идёт в Орден из-за тебя! — Не вижу ничего плохого в решениях, которыми руководит любовь, — Риккард слегка наклоняет голову, улыбается, думая о своём. — Ты придурок, Риккард! Ты идиот! — Прости, Мод. Я могу поговорить с Амелией, чтобы убедиться в том, насколько она тверда в своих намерениях. Если ты этого хочешь. — Не надо. Я знаю свою дочь. Если она что-то озвучила, то она уже уверена в своём решении и не отступится от него, — Император устало садится на кровать, закрывает лицо руками. — Даже если ты будешь её отговаривать. А ты не будешь… Спустя две минуты напряжённой тишины рядом с ним опускается Чистейший. Мягко приобнимает за плечо. — Всё будет хорошо, Мод. — Ты о ней позаботишься? — Император устало опускает голову на плечо друга. — Так же, как забочусь обо всех детях в Леитском монастыре. Она справится, Амадей. Тебе надо выспаться. Ложись. Ладонь мягко оглаживает напряжённую спину. — А ты? Риккард бодро хлопает Императора по плечу и пересаживается в кресло недалеко от кровати. — А я побуду здесь, пока ты не заснёшь, а потом прошмыгну в какую-нибудь гостевую. Не переживай. Спи. Чистейший гасит в покоях свечи, не шевельнув даже пальцем. Император зарывается в одеяло с головой. Тревога не отпускает, к ней добавляются смущение и стыд. Такой скандал закатил… А ещё страх. Не за себя, конечно — за неё. — Рик? — М? — Ты ведь и методы воспитания в Ордене тоже поменял? Риккард хмыкает, потом вздыхает. Отвечает устало: — Телесные наказания применяются только в крайних случаях и только с ведома настоятеля монастыря. Уверен, с Амелией вопросов не возникнет. Спи. — Если возникнут, сделай это сам. — Амадей, я сейчас тебе всыплю, если ты не уснёшь, — ворчит Чистейший, поудобнее устраиваясь в кресле.