Любовники

Утро началось как всегда. Иван открыл глаза потолок, знакомый с детства, разводы от старой протечки в углу, которые они так и не смогли закрасить до конца. Слева, на тумбочке, фотография в деревянной рамке: они с женой на море, ветер развевает её волосы, она смеётся, запрокинув голову. Рядом маленькая погремушка, которую они так и не убрали. Она стояла там уже два года, покрываясь тонким слоем пыли. Никто не решался её убрать. Он перевернулся на спину, глядя в потолок, и в груди снова заныло. Воспоминания о вчерашнем вечере накрыли внезапно, горячей волно, губы Фёдора, его руки, его запах, его голос. И то, как он сам тянулся к нему в ответ. Иван закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. «Просто минутная слабость, — подумал он, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. — Просто стресс. Просто... просто ошибка. Которая больше не повторится». Он сел на кровати, свесил ноги. Из кухни доносился привычный утренний шум, звон посуды, шипение масла на сковороде, тихое напевание супруги. Она всегда напевала, когда готовила. Даже в самые тяжёлые дни, когда сил не было ни на что, она находила в себе тихую мелодию. Иван встал и пошёл в ванную. Горячая вода стекала по лицу, по плечам, смывая остатки сна. Он стоял под душем дольше обычного, упёршись ладонями в плитку, и позволял воде течь по затылку. Закрыв глаза, он снова видел перед собой фиолетовые глаза Фёдора, его тонкие пальцы, снимающие кольцо, чувствовал его язык во рту. Иван выключил воду рывком. В зеркале, мокрое, бледное лицо, тёмные круги под глазами. Он смотрел на себя и не узнавал. Провёл пальцами по губам, дотрагиваясь до места, где ещё вчера были чужие губы. И вздрогнул, отдернув руку, будто обжёгся. «Нет. Больше нет». Он почистил зубы, стараясь не смотреть себе в глаза, и вышел на кухню. — Доброе утро, соня, — Супруга обернулась от плиты с тёплой улыбкой. Она была в старом халате, волосы небрежно собраны в пучок, на щеке, маленькое пятнышко муки. — Садись, я уже почти закончила. На столе его ждала тарелка с сырниками, сметана, нарезанные фрукты и чашка свежего чая, именно так, как он любил: крепкий, с двумя ложками сахара и ломтиком лимона. Каждое утро одно и то же. Она знала все его привычки наизусть. Иван сел, взял вилку, но кусок в горло не лез. — Вкусно пахнет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Я тебе там контейнер с пловом собрала, — Ольга присела напротив, подперев щёку рукой. — И пирожков положила парочку, ты вчера почти не поел вечером, убежал по работе. — Спасибо, — он отпил чай, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Она смотрела на него с той же любовью, что и всегда. В её глазах не было ни тени подозрения, только забота и привычное тепло, от которого у Ивана сжималось сердце. — Ты какой-то задумчивый, — заметила она, склонив голову. — Нормально всё? Фёдор Михайлович не нагрузил тебя вчера сверх меры? — Нет, всё в порядке, — Иван выдавил улыбку. — Просто не выспался. — А ты ляг сегодня пораньше, — она протянула руку через стол и коснулась его запястья. — Я тебе молока с мёдом сделаю на ночь. Иван смотрел на её пальцы, тонкие, в мелких царапинках от кухонных ножей, с простым серебряным колечком, которое он надел ей на свадьбе. Она носила его, не снимая, уже шесть лет. Даже когда пальцы опухали после болезни, она не снимала. — Хорошо, — ответил он тихо. Они ещё немного поговорили о бытовых мелочах, что купить в магазине, не забыть заплатить за свет, когда записаться к зубному. Обычный утренний разговор, каких были сотни. Но сегодня каждое слово отдавалось в груди тяжёлым камнем. Когда Иван встал, чтобы одеваться, жена подошла к нему, поправила воротник рубашки, стряхнула невидимую пылинку с плеча. Потом поднялась на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, легко, коротко, как делала каждое утро перед его уходом. — Удачи на работе, — сказала она, улыбнувшись. — Я буду ждать. Иван задержался на секунду, глядя в её родное лицо, и сглотнул ком в горле. — Спасибо. Я вернусь к ужину. Он вышел за дверь, и когда она захлопнулась за ним, прислонился спиной к холодной стене подъезда и закрыл глаза. «Я чудовище», — подумал он. И пошёл на работу. Иван шёл по утренней улице быстрым шагом. Осенний ветер трепал полы пальто, заставляя зябко втягивать голову в плечи. Мимо проносились машины, спешили люди с серьёзными лицами, где-то лаяла собака, обычное утро обычного города. Но в голове Ивана было всё, кроме обычного. Шаги сами привели его к старому скверу, мимо которого он ходил на работу каждый день. Маленькая детская площадка с качелями и песочницей. Обычно он проходил её не глядя, но сегодня взгляд зацепился за пустые качели, мерно покачивающиеся от ветра. И сердце сжалось. Он остановился на секунду, глядя на эти качели, и перед глазами всплыло другое утро,солнечное, тёплое, два года назад. Маленькие ручонки, тянущиеся к игрушке. Смех, заливающий всю квартиру. Запах детской присыпки и молочной смеси. Сын. Иван моргнул и картинка исчезла, оставив после себя только глухую боль в груди. Тогда, два года назад, им казалось, что мир рухнул. Редкая болезнь, которую не замечали до последнего. Врачи говорили: «Нужна операция, срочно. Но она стоит как крыло самолёта». Они с Ольгой влезли во все возможные долги, продали машину, заняли у родственников, у друзей, брали кредиты лишь бы успеть. Не успели. Операция прошла на следующий день после того, как стало слишком поздно. Ребенок умер на столе, не приходя в сознание. Иван помнил тот день поминутно. Стерильный коридор больницы, белые стены, резиновый запах линолеума. Врач вышел в сером халате, снял маску и сказал: «Мы сделали всё, что могли. Соболезную». Иван тогда не заплакал. Он просто стоял и смотрел в одну точку, пока мир вокруг терял цвета. Ольга упала в обморок прямо там, в коридоре. Когда очнулась, кричала так, что у Ивана закладывало уши. Она кричала долго, пока не охрипла, пока слёзы не кончились, и тогда просто затихла, глядя пустыми глазами в потолок. Они пережили это вместе. Сквозь ад взаимных обвинений, молчаливых вечеров, когда они лежали в одной кровати, повернувшись друг к другу спинами, и не могли сказать ни слова. Сквозь ночи, когда Ольга просыпалась с криком, а Иван держал её за руку, сам задыхаясь от боли. Именно это держало его рядом с ней. Не просто любовь. Чувство вины. Долг. Страх, что если он уйдёт, она не справится. Что она останется одна с этой болью, а он будет тем, кто её бросил в самый страшный момент её жизни. Он помнил, как Ольга сжимала его руку на похоронах, как её пальцы побелели от напряжения, как она шептала: «Только ты у меня остался, Вань. Только ты». И он клялся тогда мысленно, никогда. Никогда не предаст. Никогда не бросит. Будет с ней до конца, какой бы горькой ни была эта дорога. И вот теперь он стоит посреди улицы, а на губах всё ещё горит вкус чужого поцелуя. Иван сжал кулаки в карманах пальто до хруста костяшек и зашагал быстрее, почти побежал, словно пытаясь убежать от самого себя. «Я должен забыть это, — стучало в висках в такт шагам. — Должен. Ради неё. Ради всего, что мы пережили. Ради… ». Но в глубине души он знал: забыть такое невозможно.

***

Иван вошёл в офис хмурый, с тяжёлой головой. Снял пальто, повесил на крючок, кивнул коллегам — сухо, почти не глядя на них. — Привет, Гончаров, — бросил кто-то из отдела. — Здравствуйте , — ответил он коротко и сел за свой стол, уставившись в монитор. Он чувствовал себя так, будто его наизнанку вывернули. В груди гулял холодный ветер, мысли путались, и единственное, чего хотелось, провалиться сквозь стул. Или взять отгул. Или просто исчезнуть. Он игнорировал шум вокруг, игнорировал приветствия, игнорировал даже то, как за его спиной открылась дверь кабинета начальника. Фёдор вышел с чашкой кофе, остановился возле своего кабинета и обвел взглядом опенспейс. Увидел Ивана. Его ссутуленную спину, упрямо опущенную голову, пальцы, барабанящие по клавиатуре без единой мысли. Усмехнулся про себя. Не поздоровался. Не подошёл. Интересно. Фёдор развернулся и направился к балкону, где уже курил Гоголь, один из старших менеджеров, болтливый, любопытный, вечно сующий нос в чужие дела. — Доброе утро, Николай, — Фёдор опёрся о перила, закуривая. — Скажи-ка мне, что это с нашим Гончаровым? Сидит как в воду опущенный. Уже успел с кем-то поругаться? Гоголь хмыкнул, выпуская дым в серое небо. — А, ты про Ваню? Ну не знаю, может, ссора в семье? Всё может быть, — он пожал плечами. — У них там такая история... С таким горем, знаешь, и не такое бывает. Фёдор замер с сигаретой на полпути ко рту. — Горе? — он повернул голову, прищурившись. — О чём ты? Гоголь замялся, оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос: — Ой, ты не знал? Ну, ты ж недавно у нас, Федя. А у них же... ребёнок был. Мальчик. Годовалый. Заболел чем-то серьёзным, операция нужна была, денег не было. Они в долги влезли, а... не успели. Умер на следующий день после операции. Вот такое дело. Фёдор молчал. Смотрел на тлеющий кончик сигареты. — Я не знал, — сказал он наконец тихо. — Ну да, кто ж знает, — Гоголь почесал затылок. — Я вообще на корпоративе года два назад жену его видел. Красивая женщина, Ольга. Но, я тебе скажу, ревнивая жуть. Хотя казалось бы с таким горем, должна бы держаться за мужа, а не пилить... — Ревнивая? — Фёдор поднял бровь. — Ну да, — Гоголь оживился, явно наслаждаясь ролью разносчика сплетен. — Говорят, она без согласия родителей за него выскочила. А когда сын погиб... слышал, она его винила во всём. Что, мол, не настоял, не занял быстрее, не продал почку, не выбил деньги, да что угодно. Он, говорят, даже запил тогда. На месяц выпал из жизни. — Никогда бы не подумал, — медленно произнёс Фёдор, глядя куда-то вдаль. — Я думал, она просто хорошая хозяйка. Ухоженная, заботливая... — Ага, — усмехнулся Гоголь. — Наставила ему рога, взяла под каблук, и всё, делов-то. Она его знаешь как крутит? Ваня вроде мужик, а пикнуть боится. Всё ей угодить старается. Долги, говорит, закрыть надо. Ребёнка завести снова боится, а вдруг опять не потянет? И всё она, она, она... — Гоголь махнул рукой. — Тьфу, тоска. Фёдор слушал, не перебивая. Лицо его оставалось невозмутимым, но в глазах зажглось что-то , хищное. — Любопытно, — произнёс он одними губами. — Ну да, ну да, — Гоголь вдруг переключился, шагнул ближе к Фёдору, игриво тронул его за рукав. — А ты скажи, Федя, что вчера делал вечером? А то я звал тебя в бар, а ты отказался. Обидно, знаешь ли. Фёдор мягко, но решительно высвободил руку и затушил сигарету. — Дела были. В другой раз, — ответил он сухо, не глядя на Гоголя. Гоголь надул губы, поняв, что сегодня ему ничего не светит, и, пожав плечами, ушёл в офис. Фёдор остался на балконе один. Обвёл пальцем край перил, собирая капли утренней влаги, и смотрел сквозь стекло на Ивана,тот всё так же сидел, уткнувшись в монитор, не поднимая головы. «Ребёнок. Долги. Чувство вины, жена, с которой он живёт по привычке,медленно перебирал в голове Фёдор. « — У него нет сил. И нет выбора. Кроме меня» Он вернулся в офис. Прошёл мимо стола Ивана, замер в шаге от него и негромко, но твёрдо произнёс, глядя на макушку склонённой головы: — Гончаров, зайдите ко мне в кабинет. Прямо сейчас. Иван поднял голову. Встретился с ним взглядом и в глазах его мелькнуло всё: и страх, и стыд, и отчаянное желание сбежать. — Фёдор Михайлович, у меня отчёт... — Потом, — оборвал Фёдор. — Зайдите. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл в свой кабинет, оставив дверь приоткрытой. Иван посидел ещё несколько секунд, сжимая мышку так, что побелели костяшки. Потом медленно встал и, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пошёл следом. Он переступил порог и закрыл за собой дверь. Иван вошёл в кабинет и остановился у двери, не решаясь пройти дальше. Руки сами нашли друг друга , он сцепил пальцы в замок перед собой, будто это могло его защитить. — Садись, — Фёдор кивнул на кожаный диван, стоящий у стены. — Не стой столбом. Иван помедлил, но всё же прошёл и сел на краешек дивана, напряжённый, готовый вскочить в любую секунду. Ладони скользнули по гладкой коже, и он сжал их в кулаки, положив на колени. Фёдор не спешил садиться. Он обошёл стол, остановился у окна, глядя на Ивана в отражении стекла, а потом медленно, с расстановкой, подошёл и опустился рядом. Не напротив, рядом. На тот же диван. На расстоянии вытянутой руки. — С вами всё хорошо? — спросил он тихо и мягко коснулся плеча Ивана. Пальцы легли на ткань пиджака — легко, почти невесомо, но Иван почувствовал это прикосновение всем телом. Он не отстранился. — Вполне, — ответил он, глядя в пол. — Правда? — голос Фёдора звучал вкрадчиво, с едва уловимой усмешкой. — А что без настроения? Сидишь такой хмурый, коллег не замечаешь. Хотите, я подниму? Фёдор подвинулся ближе, диван мягко прогнулся под его весом, расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Иван почувствовал запах его парфюма, древесный, терпкий, с горьковатой нотой табака. Тот самый запах, который преследовал его всю ночь. И когда Фёдор потянулся ближе, Иван выставил ладонь вперёд, упёрся ему в грудь. — Нет, — голос дрогнул, но он постарался сделать его твёрдым. — Прошу вас. Фёдор остановился. Но не отстранился. Он смотрел на Ивана сверху вниз, и в его фиолетовых глазах читалось что-то странное,не насмешка, не давление. Почти нежность. — Ты так несчастен, — произнёс он тихо, и в голосе этом не было вопроса, только утверждение. — Я хочу увидеть твою красивую улыбку. И прежде чем Иван успел что-то ответить, Фёдор взял его ладонь, ту самую, которой он только что останавливал его и поднёс к губам. Поцеловал. Медленно. Осторожно. Губами коснулся костяшек, задержался на секунду, согревая дыханием. Иван замер. Он смотрел на свою руку в чужой руке, на то, как губы Фёдора касаются его пальцев, и не мог пошевелиться. Внутри всё перевернулось, стыд, страх, и что-то ещё, чему он боялся дать имя. За ним ухаживали, как за девицей. Его добивались. Его хотели. И он не знал, что с этим делать. — Не надо, — выдохнул он, но голос прозвучал слабо, неубедительно. Он не отнял руки. Не отдёрнул. Просто сидел и смотрел в ответ. — Мужчины в браке так уязвимы, — голос Фёдора звучал бархатно, почти ласково, и каждое слово ложилось на барабанные перепонки Ивана тяжёлой, липкой патокой. — Иван, может быть, вы устали от него? От всего этого? И... — Закрой рот. Иван отдёрнул руку резко, будто обжёгся. Грубо. Слишком грубо. Но внутри уже всё кипело, от стыда, от злости, от этого унизительного ощущения, что его разгадали, как ребёнка. Фёдор не изменился в лице. Только улыбнулся медленно, будто смакуя реакцию. — Как некрасиво, Иван, — произнёс он с укором, в котором не было ни капли обиды. — Я не хочу вам зла. Я лишь хочу снять ваше напряжение. Тяжело, наверное, тянуть всё на себе? Не так ли? Иван сжал челюсть, молча глядя в сторону. Пальцы сами сжались в кулак на колене. — Что вы хотите этим сказать? — Будто я не вижу, — Фёдор чуть склонил голову, разглядывая его, как редкий экспонат. — Рутина вас содрала. Для кого вы живёте? Я уверен, что, как и все женатые мужчины, хотелки жены, стресс, долги, обязательства. И никогда для себя. Это печально. Иван промолчал. Слова Фёдора попали в самую точку. В ту самую, куда он боялся заглядывать сам. Он жил для Ольги. Для её спокойствия. Для её сна. Для её улыбки, которую так редко видел в последнее время. Для того, чтобы загладить вину, которую она на него повесила. Он не жил для себя уже два года. Фёдор шагнул ближе. Его голос понизился до шёпота, почти интимного, проникающего под кожу. — А ведь так хочется отвлечься, не так ли? Забыться. И это даже идёт кому-то на пользу… — он сделал паузу, глядя Ивану прямо в глаза. — Жаль, что вы себя так не уважаете. Правда, жаль… Что-то щёлкнуло. Иван перестал думать. Он схватил Фёдора за галстук резко, рвано, с силой, которой сам от себя не ожидал и притянул к себе, впиваясь в его губы поцелуем. Это не был нежный поцелуй. Он был злым, отчаянным, голодным как утопающий, хватающийся за воздух. Иван сжимал ткань галстука в кулаке, другой рукой вцепился в плечо Фёдора, не давая ему отстраниться, хотя тот и не думал этого делать. Фёдор ответил мгновенно. Его руки легли на талию Ивана, сжали до боли, и он толкнул его назад на диван, нависая сверху. Теперь уже он диктовал ритм. Он целовал жадно, глубоко, с долгим, почти звериным напором, от которого у Ивана потемнело в глазах. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Фёдор ему в губы, — как долго я этого ждал. И опустился ниже. Губы Фёдора скользнули по подбородку Ивана, по линии челюсти, по шее, горячие, влажные, оставляющие дорожку мурашек. Иван запрокинул голову, вцепившись пальцами в волосы Фёдора, и застонал. В голос. Громко, не сдерживаясь. Звук собственного стона отрезвил бы его в другое время, но не сейчас. Сейчас он хотел ещё. Фёдор сжал его талию сильно, почти грубо, собственнически и прижался бёдрами к бёдрам Ивана. Твёрдый член, горячий, он тёрся о него через ткань брюк, и Иван выгнулся навстречу, сам не замечая этого. — Фёдор… — выдохнул он, и имя прозвучало хрипло, с мольбой. — Ммм? — Фёдор втянул кожу на его шее, оставляя тёмное пятно засоса, и Иван вздрогнул, сжимая его плечи. В кабинете было тихо только их сбитое дыхание, шорох одежды и влажные звуки поцелуев. Жалюзи были опущены. Дверь заперта. Мир за стенами исчез. Иван не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким живым. Иван замер. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, губы горели. Он смотрел на Фёдора, на его чуть припухшие от поцелуев губы, на тёмные глаза, в которых плясали довольные огоньки, и вдруг реальность обрушилась на него ледяной волной. — Нет. Он резко оттолкнул Фёдора от себя, толчок вышел нервным, почти испуганным. Фёдор качнулся назад, но удержался, глядя на него сверху вниз с лёгкой, понимающей усмешкой. Иван вскочил с дивана, одёрнул пиджак, провёл дрожащей рукой по волосам. И тут же прикрыл ладонью шею, там, где горело влажное пятно засоса. Пульс бился под пальцами так, что казалось, его слышно в тишине кабинета. — Извините, — выдохнул он, не глядя на Фёдора. Голос срывался, дрожал. — Прошу, я… я не должен этого делать с вами. Нет… Он пятился к двери, не в силах собрать мысли в кучу. Фёдор остался сидеть на диване. Не торопясь. Не меняя позы. Он смотрел на Ивана с лёгким прищуром, как сытый кот на вырывающуюся мышь, которая всё равно никуда не денется. — Встретимся после работы? — спросил он спокойно, будто не случилось только что ничего из ряда вон выходящего. — Или, может, задержимся на час? Иван замер у двери, положив ладонь на ручку. Секунду он стоял, не оборачиваясь. На спине, между лопаток, он чувствовал взгляд Фёдора, тяжёлый, давящий. — Фёдор Михайлович… — голос его сел, пришлось прокашляться. — Я… я подумаю. И он выскользнул за дверь, быстро прикрыв её за собой. В коридоре Иван на секунду прислонился спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул. Ладонь всё ещё прижималась к шее, скрывая след. Он чувствовал, как горят щёки, как дрожат руки и как где-то глубоко в груди пульсирует то самое «да», которое он так отчаянно пытался заглушить.

***

Вечер опустился на город серой дымкой, когда Иван вышел из офиса. Он не оглянулся. Не посмотрел на окна четвёртого этажа, где за опущенными жалюзи остался Фёдор. Он просто шёл быстрым шагом, сжимая в руке ключи от квартиры так, что они впивались в ладонь. По дороге домой он остановился у цветочного ларька. — Какие будете? — спросила продавщица, молодая девушка с скучающим взглядом. — Жене, — ответил Иван коротко, не глядя на неё. — Что посоветуете? Он купил пышный букет бордовых роз, перевязанных атласной лентой. Красиво. Дорого. Так, как она любила. Иван задумался. Он не был похож на тех женатых мужчин, о которых пишут в анекдотах и говорят в курилках. У него было всё прекрасно. Дом. Жена. Работа. Порядок. Зачем он поцеловал Фёдора? Ответа не было. Дома его встретил запах жареного мяса и уютный жёлтый свет люстры. Ольга хлопотала на кухне в фартуке, с растрёпанными волосами, собранными в небрежный пучок. Увидев букет, она замерла, и лицо её расплылось в улыбке. — Ванька! — она вытерла руки о фартук и подошла, принимая цветы. — Какие красивые… Что за повод? — Просто так, — он чмокнул её в щёку, чувствуя знакомый запах её духов и жареного лука. — Захотелось тебя порадовать. Она прижала букет к груди, зарылась лицом в лепестки и закрыла глаза. Иван смотрел на неё и чувствовал… ничего. Пустоту. Тёплую, но пустоту. — Вань, — голос её стал чуть неуверенным, как всегда, когда она просила о деньгах. — Дай пару тысяч? Мне на маникюр… А то уже хожу как не знаю кто. Она смотрела на него снизу вверх, с той самой интонацией, будто ей сейчас откажут. Иван молча вытащил бумажник, отсчитал несколько купюр и протянул ей. — Держи. — Спасибо, милый, — она чмокнула его в щёку, повеселев, и упорхнула ставить цветы в вазу. — Ужин будет через десять минут, — донеслось из кухни. Ужин был вкусным. Иван ел молча, слушая её рассказы о дне, о соседке, которая снова скандалила с мужем, о скидках в супермаркете, о том, что надо бы съездить к её маме в выходные. Он кивал, поддакивал, но мысли его были далеко. Фёдор. Горячие губы на его шее. Сильные руки на талии. Твёрдый, уверенный напор, от которого у Ивана подкашивались колени. Он чувствовал это возбуждение снова, дикое, первобытное, разливающееся по телу горячей волной, когда он вспоминал, как Фёдор прижимал его к дивану. Как он стонал. Как не мог остановиться. Иван сжал вилку в руке так, что она звякнула о тарелку. — Вань, ты чего? — Ольга подняла на него глаза. — Устал? — Да, — ответил он, отводя взгляд. — День тяжёлый. Она понимающе кивнула и принялась убирать посуду. Позже, когда Иван вышел из душа, в спальне было приглушённо освещение. Ольга лежала на кровати, в красивом чёрном белье, с распущенными волосами, пахнущая кремом и ожиданием. Она улыбнулась ему, когда он вошёл, и приподнялась на локте. — Иди ко мне, — позвала она тихо. Иван замер на пороге. Она была красива. Она была его женой. Она ждала его. Но он ничего не чувствовал. Ничего. — Прости, милая, — сказал он, подходя и ложась рядом. — Я вымотался сегодня. Просто дай я тебя обниму. Он обнял её со спины, уткнувшись носом в её затылок, и закрыл глаза. Ольга напряглась на секунду, потом вздохнула и накрыла его руку своей. — Спи, — прошептала она. — Завтра выходной, отдохнёшь. Она погладила его по руке, и вскоре её дыхание стало ровным. Иван лежал с открытыми глазами в темноте, глядя на лунную дорожку на потолке. И перед его внутренним взором снова и снова вставал кабинет. Фёдор. Горячее дыхание на коже. Он прикусил губу и зажмурился, чувствуя, как тело предательски отзывается на эти воспоминания. «Что ты со мной сделал?» — подумал он в пустоту и, так и не найдя ответа, провалился в тревожный, беспокойный сон.